Товар мистера Дорра

Воспоминание первое: Два мародёра

Полыхающее зарево затмевало солнечный свет. Горящий город отбрасывал уродливые тени, а над ним высился столб чёрного дыма, пачкающего облака и оседающего пеплом. Языки пламени вырывались из разбитых окон, перелезали через разрушенные стены, вгрызались в деревянные шпили. Захваченный, разграбленный, изнасилованный город не сохранил в себе следов былого величия: перемолотые в щепу ворота, растоптанные в грязи тела захватчиков и защитников, гибельный смог, отмечающий место трагедии. Здесь не было места для жизни, город превратился в могилу.

Дальновидные мирные жители покинули город, как только на горизонте появились вражеские штандарты; некоторые пытались бежать, когда город был уже в осаде; солдаты дезертировали, поняв, что им не выдержать натиска противника; потом сами захватчики победоносно прошлись по улицам города, предавая мечу и огню всё без разбора. После них власть в городе досталась обезумевшим псам, крысам и воронам. Одновременно с этим к оставленным и дымящимся руинам потянулись отбросы, желающие присвоить себе то, что ещё представляло хоть какую-то ценность. Запах гари и разложения привлекал мародёров так же верно, как и прочих падальщиков.

Подрезок имел достаточное количество мозгов, чтобы не соваться в самую мясорубку, сражения. За всеми происходящими по ту сторону стен событиями он наблюдал с безопасного расстояния, вооружившись подзорной трубой и запасом терпения. Подрезок знал, что захватчики заберут самые лучшие вещи, но опыт также подсказывал ему, что и после себя они оставят достаточное количество дорогих безделушек. Сказать по правде, этот город был далеко не первым на счету Подрезка, в таких делах он имел обширный опыт, а потому терпеливо дожидался того момента, как армия захватчиков продолжит дальнейшее наступление.

Напоследок солдаты решили поджечь всё, до чего прежде не дотянулись их руки. Едва последний из них покинул черту города, Подрезок и Бурый стали приближаться к горящим развалинам.

Намотанные вокруг голов шарфы не спасали от удушающего горячего дыма, большая часть города оказалась погребена под обломками крепостных стен и осадных орудий, не оставляющих возможностей для поисков, зато улицы изобиловали множественными покойниками, которых мародёры и принялись обдирать. При себе у них имелось две лошади, и в определённый момент Подрезок начал сокрушаться относительно того, что не додумался прихватить с собой тележку. Он неправильно оценил масштабы бедствия — побоище превосходило его самые смелые ожидания. В действиях захватчиков просматривалась чрезмерная жестокость, что в принципе играло на руку Подрезку и Бурому, быстро наполняющих мешки и карманы.

Они собрали обильный урожай чужих ценностей и с досадой покидали выжженные стены города, обратившегося истинной сокровищницей для тех, кто был не прочь поковыряться в грязи и крови.

Мародёры были вынуждены дать нагруженным лошадям отдых. Наворованное добро тяготило спины рысаков, да и им самим было бы неплохо как следует отдышаться и перевести дыхание. Подрезок неуверенно соскочил с седла на землю, крякнув при этом громче обычного, и ковыляющей походкой направился к ближайшему дереву справить нужду. Его шаткие шаги объяснялись разной длиной ног, ему приходилось подволакивать левую ступню, отчего он и получил своё прозвище. Искоса он поглядывал за своим напарником, которому, как водится, доверял едва ли на треть.

Бурый не испытывал проблем со спешиванием, он привязал своего коня к невысокому кусту, а сам принялся разминать затёкшую спину. При каждом движении чуткое ухо Подрезка ловило звон — это в карманах кожаной куртки Бурого перекатывались почерневшие монеты. Пальцы свои он украсил срезанными кольцами, а на его шее покачивалось сразу несколько медальонов.

Подрезок знал Бурого уже несколько лет, они вместе кормились обильными плодами войн, принадлежали к людям одного сорта, промышляли единым делом, но тем не менее до сих пор так и не выяснил, почему его кличут Бурым. На этот счёт у Подрезка имелось несколько предположений, свою роль в этом мог сыграть цвет взъерошенных волос его напарника, цвет его ногтей или же зубов. И то, и другое, и третье пребывало в ужаснейшем состоянии наглядно подтверждая нелицеприятный промысел своего владельца. Дополнял образ Бурого заточенный крюк, заменявший ему правую руку, изогнутая железяка имела тёмный окрас, в равной мере состоявший из ржавчины и запёкшейся крови.

Из седельных сумок Бурого выглядывали вырезанные из рам и скрученные в рулоны полотна. Подрезок в очередной раз хмыкнул, его компаньон явно хотел создать иллюзию хорошего вкуса, хотя утратил тягу к прекрасному вместе с невинностью, здоровьем и правой кистью уже очень давно.

Сам Подрезок придерживался более практичного подхода к своей добыче, он не тратил время на всякие там намалёванные пейзажики, куда большим спросом пользовались предметы, изготовленные из золота, драгоценности и украшения, некоторые виды оружия и иногда даже части тел для тех, кто испытывал в них потребность. Он был умелым продавцом и знал места, где можно толкнуть свой товар. Это заставило его улыбнуться. Ну-ну, посмотрим, насколько отчается Бурый до того, как начнёт подтирать бесполезными полотнами свою задницу. Как скоро он пожалеет о том, что не прихватил чего-нибудь более ценного?

Однозначно Подрезка радовали баулы, свисающие с боков его лошади, он начинал прикидывать, сколько на данный момент стоят его перемётные сумы. В его голову стали просачиваться мысли о том, что он сможет себе позволить, когда переведёт украденное добро в звонкие монеты. Своего замка ему, конечно, не купить, но вполне можно рассчитывать на долгий похмельный отдых где-нибудь в солнечном месте, где местные девки не привыкли обременять себя одеждой. От этой мысли улыбка его стала ещё шире, но в следующий момент замерла на его губах, так как уши донесли до него крайне неприятный звук — на дороге позади них слышался топот копыт.

Подрезок быстро натянул штаны и затянул пояс с мечом, Бурый тоже насторожился, в левой ладони Подрезок разглядел метательный нож. Оба мародёра застыли в ожидании, гадая над тем, какой путник решил избрать своим путём дорогу, проходящую мимо догорающего города. Подрезка немного успокоил тот факт, что он слышал лишь одну лошадь — встреча с вооружённым отрядом не входила в планы его светлого будущего — одинокий всадник вряд ли станет для них помехой, впрочем, Подрезок предпочитал не расслабляться раньше времени.

Несколько ударов сердца спустя из-за изгиба дороги показалась лошадь, тянущая за собой небольшой фургон с открытым верхом. На козлах сидел ссутуленный старик с невероятно длинными усами. Никакого оружия Подрезок при нём не разглядел, но не спешил убирать руки от собственного, он заметил, как Бурый немного вышел из-за крупа своей лошади, пытаясь получше разглядеть приближающегося всадника. Подрезку пока не было заметно, что находится в фургоне, но он сильно надеялся на то, что в нём не затаились мстительные лучники.

Заметивший мародёров старик сбавил скорость и стал медленно подъезжать к правой обочине, где и расположились охотники до чужого добра. Их внешний вид не устрашал его, хотя не исключено, что у него были проблемы со зрением. Лучше бы спровадить его отсюда как можно скорее, но как на зло Подрезку в голову не шли никакие фразы. Воспользовавшись этой заминкой, старик сам решил начать разговор.

— Доброго вам дня, всадники. Не правда ли, хороший денёк для прогулки?

Разве можно обзывать день «добрым», если на протяжении нескольких часов копался в трупах и срезал с их пальцев кольца? Подрезок не знал, что на это ответить. В происходящей ситуации его смущало абсолютно всё: спокойствие и непринуждённость старика, его добродушие, вид горящего города позади него. Неизвестно, сколько бы он ещё беззвучно шлёпал губами, если бы не Бурый.

— Даже слишком хороший. — Процедил он сквозь зубы и слегка приподнял руку с метательным ножом. — Ты кто такой и зачем увязался за нами хвостом?

— О, приношу свои извинения, если сумел вызвать у вас какие-то подозрения. — Старик поднял ладони кверху, демонстрируя свою безоружность. Его усы спадали на воротник рубашки и дёргались при каждом слове. — Ни за кем хвостом я не увязывался, просто следовал той же дорогой, что и вы. Видимо, мы с вами движемся в одном направлении, поэтому и произошло так, что…

Нетерпеливый до его словоизлияний Бурый махнул рукой и повторил вопрос:

— Ты кто такой? — Подозрительные тёмные глазки мародёра сузились и пристально следили за добродушным лицом старика.

— Я всего лишь продавец яблок. — Ответил длинноусый. — Можете обращаться ко мне торговец Дорр. От северных границ до южных морей все знают меня и мой товар.

Говоря это, он качнул головой в сторону своего фургона. Подрезок перевёл взгляд и сумел разглядеть наполнение открытого фургона — действительно всё оно состояло из яблок. Дно фургона было заставлено ящиками, бочками, кадками и вёдрами с яблоками. Глаза мародёра сразу выцепили из общего многообразия желтоватые плоды с кислым вкусом, которым он всегда отдавал предпочтение. Непроизвольно его рот наполнился слюнями, а желудок подал протестующий сигнал напомнив о том, что с самого утра пуст.

Бурый также хмуро оглядел содержимое фургона. Судя по всему, усач не представлял для них угрозы, однако в его появлении было сразу несколько настораживающих моментов. Загнутой стороной крюка Бурый почесал подбородок, формулируя возникшие сомнения в вопрос.

— И что же вы тут делаете? — Место близ горящего города совсем не походило на рыночную площадь.

Открытое лицо Дорра повернулось в его сторону.

— Торгую яблоками. — Такой ответ услышали мародёры. — Вернее… собирался ими торговать, но город, в который я направлялся, оказался… сожжён.

В последнем Подрезок и Бурый не могли сомневаться. Подрезок наконец уловил суть их разговора, а потому спросил следующее:

— А как же наступающая армия? Если вы направлялись к городу, то должны были с ней столкнуться.

— Видимо, мы с ними двигались разными путями. — Дорра совершенно не смутил такой поворот беседы.

Мародёры переглянулись, и, пока они вдвоём мучительно вытуживали следующие реплики, старик-торговец решил завладеть инициативой. Он довольно резво перегнулся через стенку фургона и подцепил два яблока.

— Не желаете ли отведать? — Поинтересовался он у мародёров. — Поверьте, других таких яблок вы и в жизни не пробовали!

Он подмигнул Подрезку, а потом бросил тому яблоко. Чисто рефлекторно Подрезок поймал его, заметив, что старик кинул ему жёлтый плод. Тем временем Дорр полуобернулся на своём месте, чтобы как следует разглядеть Бурого.

— Это для вас, мой друг! — На этот раз красное яблоко взлетело по ленивой дуге и обосновалось на конце ржавого крюка Бурого. Тот ещё недоверчиво смотрел на старика.

— Ваше здоровье, господа! Насколько я вижу, вы давно уже не подкреплялись!

Подрезок смачно впился зубами в яблочный бок и закряхтел, когда на язык выплеснулся кислый сок. До чего же вкусными яблоками торговал этот Дорр! Едва ли раньше ему доводилось пробовать нечто похожее! Вкуснее яблок просто не существовало, а за свою жизнь Подрезок успел сжевать их несколько тысяч! Может быть, всё заключалось в том, что на протяжении целого дня он ничего не ел и попросту проголодался, но ему хотелось вгрызаться в сочную сердцевину, срывать зубами кожицу и облизывать липкие пальцы. Если бы торговец предложил ему ещё одно яблоко, Подрезок не стал бы отказываться.

Подозрительный Бурый тем временем тоже стал прикладываться к своему яблоку, да так неистово, что порвал губу острым концом крюка, но даже не заметил этого. Кровь и слюни текли по его подбородку, а челюсти исправно перемалывали плод.

Подрезок осознал, что убогий вид его компаньона вызывает в нём чувство сильнейшего отвращения, он словно всегда об этом знал, но только сейчас сумел понять это с кристальной ясностью. Бурый с мокрым от слюней подбородком напоминал невоспитанное животное, грязную свинью, напялившую на себя штаны и железный крюк… Было бы славно вздёрнуть его тушу на этом крюке и полюбоваться выпадающими внутренностями. Как Подрезок на протяжении такого долгого времени мог терпеть его присутствие рядом с собой?

Ему очень не понравился тот прищур, что возник на лице его компаньона, когда тот жевал яблоко. Бурый что-то замышлял против него, а сам Подрезок тем временем присматривался к торчащим из седельной сумки полотнам, теперь они не казались ему такими бессмысленными, его начало раздражать то, что эта свинья в человечьей обличье хочет забрать картины себе. Куда лучше эти полотна будут смотреться там, где Подрезок будет наслаждаться обществом нагих красоток. Ему только и остаётся пришить Бурого и забрать принадлежащую ему часть добычи.

Подрезок и сам был предметом пристального внимания со стороны своего компаньона, а потому они одновременно вытащили оружие и прыгнули друг другу навстречу. Нож Бурого вонзился в плечо Подрезка, но сам он к тому моменту успел вытащить меч и вогнать его в пухлый живот однорукого. Они повалились под копыта лошади Дорра, равнодушной, как и её хозяин, наблюдающей за схваткой мародёров.

Бурый наседал сверху, из его спины выглядывал конец меча, а сам он размахивал крюком, стараясь зацепить лицо Подрезка. Ржавый металл с остатками яблочного сока вспорол щёку Подрезку, рассёк глаз, а затем застрял в зубах мародёра. Свободной рукой Бурый тянулся к шее лежащего под ним Подрезка, а крюк неумолимо приближался к горлу, выворачивая зубы, отрывая язык и разрывая челюсти.

Шевеление в придорожной пыли происходило ещё некоторое время, по истечению которого оба мародёра обмякли, руки безвольно повисли, крики прекратились. Лошадь торговца Дорра проявила полное безразличие к омывающей её копыта крови. Она стояла ровно на том месте, где её остановил хозяин, и тронется только после его команды. Продавец яблок свесился со своего места, пытаясь полнее разглядеть изувеченные тела, зрелище сильно впечатлило его, особый интерес вызывали рваные раны, оставленные острым крюком.

Закончив осмотр, продавец яблок звонко цокнул языком, и его гружёная товаром повозка продолжила движение. Колёса проехались прямо по телам, а за спиной Дорра дымились остатки города, к уничтожению которого он имел самое непосредственное отношение.

Воспоминание второе: Полковник и предатель

Когда полковник Морран добрался до убежища Казира, его встретила мёртвая тишина. Он преследовал бежавшего узурпатора от самого Янтарного берега и всюду натыкался на следы поспешного отступления Казира. Во всех землях у того оставалось лишь одно место, где он мог запрятаться, и именно к Ущельной крепости вёл след рассыпающейся армии Казира.

За глупость и недальновидность Казира прозвали Ничтожным, на протяжении двух лет ему кое-как удавалось удерживать власть в своих алчных руках, но трон под ним всегда был шаток и окончательно подломился в тот момент, когда законный наследник королевства Олоферн бросил вызов своему единоутробному брату. Казир был разбит, окружавшие его лизоблюды довольно быстро забывали про клятвы верности и дезертировали, бесталанные генералы — ближайшие друзья самопровозглашённого монарха — терпели одно поражение за другим и попросту трусили вступать в бои. Правлению Казира приходил конец, но сам он не собирался сдаваться так просто.

Он задумал грандиозный побег через всю страну, Ничтожный знал, что в предгорьях имеется неприступная крепость, снабжённая всем необходимым для длительного ожидания. Он верил, что ему удастся пересидеть в ней кровавые времена, а позже, возможно, возобновить свою охоту на престол. Вот он и спешил к предгорьям, торопился добраться до Ущельной крепости, изо всех сил подгоняя несчастливцев, оставшихся верными ему. Большая часть его армий рассеялась в битвах с Олоферном, однако при себе он всё же сумел сохранить около двух тысяч самых опытных воинов.

Казира совершенно не заботила осторожность, он не прилагал никаких усилий к тому, чтобы скрывать свои перемещения, его след тянулся ровно к предгорьям, а потому полковнику Моррану не составляло труда идти за ним. Время было на стороне узурпатора, оно играло против полков Олоферна, и тем, к большому сожалению, не удалось нагнать воинство Казира до Ущельной крепости.

Первые странные новости, касающиеся забаррикадировавшихся в крепости, принесли разведчики. Вернувшись из дозора, они доложили, что крепость выглядит покинутой. Да, главные ворота стояли закрытыми, все поле перед ними было истоптано копытами, но по ночам внутри стен не зажигался свет. Не слышалось песен или шума многолюдной толпы, по стенам не ходили стражники, лучники не осматривали окрестности с высоких башен. Крепость выглядела безжизненной, поначалу Морран лишь нахмурил брови, предполагая какую-нибудь хитроумную ловушку со стороны Казира.

Через несколько дней он и сам вышел к краю поля, на другом конце которого стояла угрюмая Ущельная крепость, и вынужден был признать правдивость слов своих разведчиков. Последнее убежище Ничтожного короля укутывала непроницаемая тишина, лишь только птицы кружили в небе, перелетая за стену и обратно. Морран многое бы отдал за возможность заглянуть внутрь крепости птичьими глазами.

На следующий день он направил в сторону крепостных стен небольшой отряд. Практически все его полки выстроились на безопасном расстоянии, наблюдая за продвижением группы смельчаков, однако ничто не им не препятствовало. Никто не стрелял из луков, не поджигал котлы с маслом, не заряжал катапульты. Люди Казира, запершиеся в крепости, не предпринимали никаких попыток к обороне. За всё то время, что полковник смотрел на крепость, ему так и не удалось заметить ни единого движения.

Когда первая группа благополучно добралась до главных ворот, Морран сразу снарядил ещё несколько отрядов, приказав им готовить таран и взрывной порошок. Стоило думать, что на этот раз защитники крепости дадут о себе знать, но стены так и остались безлюдными. Прибывшие к воротам солдаты начинали втягивать ноздрями воздух, улавливая в нём неприятные запахи.

Без лишних промедлений солдаты полковника взорвали створки ворот, довершили начатое тараном. С наступлением вечера бойцы ворвались внутрь крепости, но практически сразу же ликующие крики были прерваны рвотными позывами. При складывающихся обстоятельствах никто из солдат не винил своих товарищей в том, что они падали в обморок.

Принесённые из крепости новости полнились самыми жуткими подробностями, и лишь опустившаяся ночь заставила Моррана отложить осмотр на утро.

Едва только солнце высунулось из-за горизонта, как полковник самолично приближался к развороченным воротам Ущельной крепости, и нос заблаговременно подсказывал Моррану, с чем ему предстоит столкнуться.

Изнутри крепость напоминала протухшую скотобойню: кровь успела впитаться в землю, а солнце и птицы — потрудились над изувеченными останками воинства Казира. Воистину здесь не было и не могло быть никого живого — сплошные трупы усеивали внутренний двор и ближайшие постройки, напоминающие палые листья смертоносного урагана. Неудивительно, что никто не обращал внимания на подошедшие полки Моррана, к тому моменту, как его разведчики заприметили крепость, все её обитатели были мертвы.

Это выглядело абсурдным кошмаром, но всё происходящие однозначно указывало на то, что армия Казира Ничтожного заперлась в крепости, а затем принялась заниматься самоуничтожением. Пересёкшие полстраны воины, спасающиеся от преследования, оказавшись в безопасности, внезапно начали убивать друг друга — в этом не было никакого смысла, и их изуродованные тела не придавали общей картине большей осмысленности.

Прямо за воротами вповалку лежали люди, редкостью был безоружный труп, здесь каждый сжимал в руке минимум один меч или булаву, и имел на своём теле такое количество ранений, что всякое опознание становилось невозможным. В тесной сторожке два гвардейца намертво прошили друг друга копьями, они так и остались сидеть в противоположных углах. Светловолосый парень с торчащим из черепа топором лежал ближе всех к деревянным створкам главных ворот, подлый удар настиг его сзади, а сам владелец топора напоминал дикобраза — в его выпирающее брюхо было всажено не менее дюжины стрел. Безрукий тип болтался в петле, и его ступней практически касались навалившиеся кучей трупы.

Раздавленные головы, выпирающие кости, гниющие внутренности, втоптанные в грязь, — всё это представлялось мерзкими украшениями Ущельной крепости, когда в неё вошли люди полковника. Под ногами чавкало и хрустело, первое время люди думали над тем, куда поставить ногу, но очень скоро им пришлось отказаться от своей брезгливости. Здесь следовало наступать прямо на мёртвые тела, иначе невозможно было сделать шаг.

Морран некоторое время разглядывал тело молодой проститутки, увязавшейся за воинством Казира, женщина умерла прямо во время любовных утех, брошенный дротик пронзил её насквозь, навечно соединив проститутку с находящимся под ней любовником. И подобные картины открывались здесь повсеместно, смерть во всём зверском разнообразии обильно попировала внутри неприступных стен Ущельной крепости.

Полковник терялся в догадках относительно того, что могло произойти. Да, люди всегда находили причины для убийства, но в масштабах целой крепости это обретало очертания какого-то дьявольского наваждения! По какой причине две тысячи человек внезапно решат устроить бойню? Что послужило причиной их разлада? От чего они обезумели?

Но мёртвые крепко хранят свои тайны, они заплатили наибольшую из возможных цен и заслужили право вечного молчания. Морран неспешно пробирался через внутренний двор, как бы противно ему не было, как бы не тянуло блевать на офицерские сапоги он обязан был войти внутрь замка и убедиться в том, что Ничтожного постигла та же участь и его людей. Он направлялся сюда для того, чтобы предать Казира смерти, но, судя по всему, та уже успела посетить беглого узурпатора.

Самые наблюдательные вскоре подметили одну деталь, не стал исключением и сам полковник, поначалу не уделивший особого внимания находке, но чем больше ему в глаза бросалось подтверждений, тем крепче он задумывался над этим. Среди мёртвых тел в большом количестве валялись яблочные огрызки. Плоды красного, жёлтого, зелёного тонов усыпали пространство внутреннего двора крепости, а некоторые фрукты торчали прямо изо ртов умерших.

В этом не было бы ничего интересного, если бы не то обилие разбросанных по земле огрызков и ещё относительно целых яблок. Вот уже где точно яблоку было негде упасть. Морран слышал, как под каблуками хрустит кожура и лопаются фрукты, кстати сказать, сохранились они на порядок лучше тел, надкусанные плоды лишь слегка заветрелись, на них не было заметно признаков гнили.

Кто-то сразу высказал предположение о том, что причиной смертоубийственной агрессии защитников крепости стал обыкновенный голод — люди дрались за яблоки, не имея другой пищи. И это объяснение звучало вполне логично до той поры, пока группа солдат не проникла внутрь замка и не обнаружила заполненные отборным мясом прохладные подвалы и погреба. Ущельная крепость обладала завидным запасом провианта, превосходящим по качеству то, чем питались люди полковника. Заполненные едой кладовые перечеркнули предположение о голоде, и тогда людям осталось выдумывать разного рода нелепицы.

В главном укреплении царил всё тот же хаос мёртвого запустения. Ведущая в верхние покои лестница оказалась заваленной трупами, многоликая смерть находила новое отражение на каждой ступеньке, где не было недостатка в неестественных позах. И тут тоже присутствовали яблочные огрызки, постепенно в сознании полковника они стали ассоциироваться с символом произошедшей в крепости бойни.

Морран поднимался выше, он видел, как несколько его солдат потеряли сознание, но не мог позволить себе подобной роскоши. Однако в глубине души признавался себе, что поля былых сражений, на которых ему довелось побывать не вызывали в нём подобного испуга.

Казира Ничтожного он обнаружил за накрытым к трапезе столом в окружении некогда королевской свиты. Несмотря на то, что перед узурпатором стояло множество изысканно приготовленных и сервированных блюд, ничто из этого не было тронуто. Приготовленная еда оказалась неприкосновенной, чего нельзя было сказать об яблочных огрызках, обильно усеивающих пол. Казир восседал на троне и представлялся королём недоеденных яблок, у его ног лежала целая куча надкусанных фруктов, а голова свешивалась на одно плечо, открывая грубо перерезанное горло.

Полковник легко признал Казира по золочёному нагруднику, а вот корону изящной работы пришлось поискать — она закатилась под трон и в последствии её доставали мечом. Моррану показалось, что всё произошедшее можно было объяснить желанием подчинённых Казира захватить шаткую власть, возможно, против Ничтожного затевался бунт, но почему же тогда столь желанная корона лежала в пыли под троном? Никто не стал её поднимать? Нет, эта версия не выдерживала проверки фактами.

Всё увиденное полковником наводило на мысль о том, что Казир не собирался умирать, у того были как раз совершенно обратные планы. Пускаясь в бега, Ничтожный прихватил с собой и шутов, и девок, и виночерпиев — все они окружали пиршественный стол, замерев в последних объятиях могильного хоровода. Переодетый для какой-то театральной постановки карлик-уродец был вздёрнут на цепях, его тельце было подвешено к массивной люстре. Уткнувшись в столешницу лбом, громила в полном доспехе и со сломанным мечом пытался дотянуться до другого оружия, но раньше ему успели проломить спину. Ещё одна проститутка буквально обвилась вокруг тощего рыцаря, глубоко погрузив пальцы в его глазницы. Маленький поварёнок недоумённо смотрел в потолок, а из его глотки торчала засунутая туда с большой силой длинная деревянная ложка.

Убедившись в том, что противник законного наследника мёртв, полковник приказал покидать крепость, что все без исключения его солдаты восприняли с облегчением. Пусть Моррану ещё предстояло обдумать увиденное и попытаться найти этому исчерпывающую причину, для начала он не отказался бы от глотка свежего воздуха.

Приказ короля Олоферна был ясен и однозначен — взять Казира и занять Ущельную крепость, но при сложившихся обстоятельствах полковник считал возможным ослушаться повеления своего правителя. Никто в здравом уме не стал бы оставаться внутри крепости, заполненной мертвецами. Он приказал расположиться в поле перед главными воротами, и солдаты единодушно поддержали его решение.

Оставалось только написать письмо королю, где следовало изложить все подробности преследования Казира и обстоятельств его обнаружения. Полковник трудился над своим докладом уже после наступления темноты, и к тому моменту успел проголодаться. Он протянул руку к стоящей возле него тарелке с фруктами, и пальцы Моррана замерли над яблоком. Интуитивно он отдёрнул руку, аппетит мгновенно испарился, полковник развернул тарелку таким образом, чтобы не видеть яблока и продолжил трудиться над своим отчётом.

Он не сомневался в том, что воспоминания о яблочных огрызках будут преследовать его до самой смерти.

Воспоминание третье: Мальчик и его отец

Заплаканный мальчик сидел на берегу небольшой речушки и утирал руками глаза. На его лице красным пятном проступал след пощёчины, и он старался не прикасаться к левой щеке, смахивая с кожи слёзы. Ему снова задали трёпку, и снова он был в этом совершенно не виноват. Разве была его вина в том, что любящий отец скончался пару лет назад от лихорадки, а его мать не нашла себе иного ухажёра кроме пьяницы-охотника? Был ли виновен он в том, что отчим прикладывался к бутылке так же часто, как и дышал? Что у того вечно было испорченное настроение, которое он любил вымещать на чужих детях?

Избиение было далеко не первым в жизни мальчика и, как он догадывался, отнюдь не последним. Насколько он знал, его брат и сестра в данный момент скрывались где-то на ферме, пережидая очередную вспышку гнева отчима. Сегодня им повезло больше, чем ему, но вскоре пьяница уравняет всех детей по числу полученных синяков.

Мальчик склонился над водой, разглядывая своё колеблющееся отражение. Очень часто в такие моменты к нему приходила мысль о побеге, ему представлялся вольный простор, раскинувшийся за пределами фермы, он думал о том, как живут другие дети, больше привыкшие к ласкам, чем к кулакам… Но он не мог заставить себя покинуть эту злостное место: младшая сестрёнка прочно удерживала его здесь, да и хворающей матери требовалось его внимание. Они были якорями, прочно связывающими его по рукам и ногам. Из-за них ему приходилось терпеть боль и стараться не попадаться на глаза отчиму.

От грустных размышлений его отвлёк громкий плеск воды. Мальчик быстро вскинул голову и заметил подошедшую к речушке лошадь, та, опустив грациозную морду книзу, пила воду. Позади лошади располагался фургон с выцветшими рисунками на бортах, мужчина с необычайно длинными усами разминал затёкшую после долгой поездки спину. Увидев мальчика, он приветливо поднял руку и помахал ему.

Вообще-то ребёнку не понравилось, что его застигли со слезами на глазах, в этот момент он нуждался в уединении и не испытывал желания общаться с кем бы то ни было. Возможно, именно это и заставило дружелюбного мужчину подойти поближе.

— Всё в порядке? — Любезно поинтересовался усатый, как будто не замечал следов побоев на сидящем мальчике. Однако от его вопроса ребёнку сразу стало чуточку легче, словно этот мужчина снял с его плеч некоторую часть груза. — Как тебя зовут?

Мальчик и сам не подозревал, что даст ответ, пока с его губ не сорвались слова. Было в этом усатом человеке что-то располагающее.

— Джорджи. — Проговорил он, стыдясь своего внешнего вида и стараясь отвернуть ударенную часть лица от мужчины.

— А я — мистер Дорр. Что же с тобой приключилось, Джорджи? — Он стал подкручивать один из своих длинных усов. — Кто поднял на тебя руку? Почему ты плачешь?

Джорджи ощутил прилив доверия, ему захотелось поделиться своей болью, рассказать о поступках отчима. Едва ли не в первый раз в этой жизни кого-то постороннего заинтересовали его страдания. Чувство было новым и определённо приятным. Ему оставалось только распахнуть рот, и слова сами хлынули из него несдерживаемым потоком.

— Это всё наш отчим. Он избивает меня, моего брата и даже сестру. Это происходит почти каждый день. Он постоянно пьян, никогда не просыхает. Он бьёт нас кулаками, иногда снимает свой ремень и начинает хлестать по ногам его пряжкой. Наша мать… она слишком слаба и больна, чтобы что-то предпринять, и мы не можем её бросить и сбежать…

Чем больше он говорил, тем сильнее проникался ненавистью к своему отчиму, а мистер Дорр не перебивал его, Джорджи не приходилось ранее сталкиваться со взрослыми, так внимательно вслушивающимися в рассказы детей.

— Позволь мне кое-что тебе показать. — Предложил мистер Дорр, когда мальчик стал по второму кругу повторять свою историю. — Мне хочется верить, что это немного поднимет твоё настроение.

Он сделал несколько шагов в сторону своей повозки и рукой изобразил приглашающий жест. Мальчик знал, что нельзя поддаваться на уговоры незнакомых людей, однако мистер Дорр показался ему более близким, чем отчим, под гнётом которого Джорджи прожил несколько лет. Мальчик после короткого колебания поднялся и двинулся вслед за Дорром к его повозке.

Лошадь никак не отреагировала на их присутствие, усатый хозяин потрепал её по шее, а затем исполненным изящества движением откинул в сторону мешковину, скрывавшую под собой его товар. Джорджи увидел, что пол повозки заставлен ящиками с яблоками.

— Держи! — Протянул ему большой, красный плод, едва не лопающийся от обилия сока. — Заешь горечь. Таки яблок, как у меня, нигде больше не попробуешь.

Мальчик не заметил ничего подозрительного в предложенном яблоке, он обхватил его двумя руками (до того крупным оно оказалось), поднёс к губам и откусил. Изумительно сладкий вкус заполнил его рот, сок потёк по подбородку, мысли приобрели внезапное направление: ему представился отдыхающий после обеда отчим, тот имел привычку ложиться спать и в это время выглядел таким незащищённым…

Джорджи сильнее вгрызался в яблоко, ему не хотелось, чтобы оно заканчивалось, поэтому он покосился на мистера Дорра, потом на содержимое его повозки и быстро спросил:

— И много у вас таких вкусных яблок?

— На весь мир хватит! — Искренне улыбнулся Дорр. Ему всегда нравилось наблюдать за тем, с каким аппетитом люди съедают его яблоки. В определённом смысле это возбуждало его, служило разминкой перед главным зрелищем.

Раньше Джорджи и не замечал, что окружающий мир состоит из оружия, нужно было только приглядеться, абсолютно в той же мере он не придавал значения уязвимости своего мучителя во время полуденного сна. Камни по обеим берегам текущей речки выглядели весьма увесисто, мальчик примерно прикидывал, какие из них он сумеет поднять, какие принесут максимальный урон. Обломок палки выглядел достаточно острым, она идеально подходила для того, чтобы воткнуть её в глаз, а ещё в сарае лежали серпы, лопаты, вилы, которыми было так хорошо ткнуть в живот, длинные ножницы. На самом деле их ферма изобиловала заточенным оружием, просто раньше Джорджи никогда не смотрел на инструменты под таким необычным углом.

По лицу мальчика мистер Дорр читал происходящие у того внутри изменения. На протяжении своей долгой жизни он скармливал людям обиды, горечи, подавленные желания и зависть, сегодня он в первый раз решил накормить этим сочетанием ребёнка. Пока что результат его вполне устраивал.

— Насколько я понял, у тебя есть ещё брат и маленькая сестрёнка. — Проговорил Дорр, к которому мальчик проникался всё большим уважением. — Будет неправильно с твоей стороны не поделиться сними такими вкусными яблоками. Как ты считаешь?

Джорджи кивнул. Он любил брата и сестру, но в их жизни было слишком мало поводов для улыбок, а потому он цеплялся за любую возможность поднять им настроение. Он обязан был угостить их этими яблоками (своё к тому моменту он уже успел полностью съесть).

— И я должен угостить ещё маму… — Сказал Джорджи. — Она обрадуется яблоку.

— Да, Джорджи, всё абсолютно правильно. Было ошибкой с моей стороны забыть про вашу маму. — Мистер Дорр держал в руках три яблока, мальчик не заметил, когда они у него появились. — Угости их всех! Пусть они отведают моего товара.

Джорджи согласно кивал, и яблоки перешли в его руки. Он рассовал их по карманам, отчего его штаны стали сползать вниз, потом без колебаний наклонился и подхватил с земли палку с обломанным концом. По дороге к сараю мальчик подобрал парочку хорошо ложащихся в его ладони камней.

Мистер Дорр оставил лошадь пастись возле речки, а сам пружинистой походкой направился вслед за мальчиком, готовящимся к своему первому убийству.

Воспоминание четвёртое: Солдат в жаркий день

День, когда в столицу прибывал эрцгерцог, обещал быть необычайно жарким. Младший сержант Бремер успел пропотеть ещё до того, как его распределили на проспект Мира, где ему предстояло дожидаться правительственного кортежа. Уже в восемь часов утра по всему городу распространялась обильная духота, столбик термометра упрямо увеличивал показания, даже ветер, задувающий с реки, нёс в себе раскалённую пыль.

И всё же, несмотря на эти неудобства, младшего сержанта переполняла радость: после наполненных тревогами последних недель, после ночных облав и массовых расстрелов он с большим воодушевлением ждал возвращения эрцгерцога, который для него олицетворял справедливый миропорядок. Наконец-то череда смутных времён подходила к концу, затянувшиеся политические интриги, сосущие соки в первую очередь из населения, затухали. Эрцгерцог возвращался в столицу, чтобы принять в свои руки принадлежащую ему по праву власть. Не будет больше подставных правительств и жалких марионеток, время беззакония прошло, люди устали постоянно находиться в состоянии напряжённого ожидания, больше всего им хотелось сбросить с плеч груз переживаний и распрямить спины под предводительством эрцгерцога.

Если бы его самопожертвование хоть на что-нибудь повлияло, Бремер готов был стоять под палящим солнцем целую неделю, ожидая автомобиля с эрцгерцогом и выказывая ему воинское приветствие. Поэтому с его точки зрения наступающий день не представлялся ему тяжёлым, он искренне верил в то, что светлые времена следуют за эрцгерцогом, и он хотел стоять на проспекте Мира, встречая их.

Их подразделение расставили вдоль дороги, развернув лицами к тротуарам. Определённо их главной задачей было наблюдение за собирающейся толпой, но младший сержант тешил себя надеждой, что ему удастся хотя бы одним глазом посмотреть на эрцгерцога. Бросить на него единственный восторженный взгляд и навсегда запечатлеть этот образ в своей голове. Солдаты стояли с интервалом три-четыре метра, на всех парадная форма, головы украшают новые фуражки с начищенными кокардами, ладони затянуты в белые перчатки. На туго затянутых поясах табельные пистолеты в скрипящих кобурах.

На отведённое им место их поставили много раньше предполагаемого времени прибытия кортежа, но Бремер не сомневался, что и в этом присутствовал некий замысел. Толпа городских жителей уже заполняла проспект, занимая наилучшие места для исторического зрелища. Удивительно было наблюдать за тем, как улыбки преобразили эти лица, которые в последнее время редко лучились столь неподдельной радостью. Младший сержант видел перед собой сотни довольных и счастливых человеческих лиц, настроение у всех было на высоте, прохожие старались держаться в тени, обмахивали себя веерами и учтиво кивали несущим караул солдатам. Одна прелестная молодая девушка в платье с длинным вырезом помахала младшему сержанту рукой и мило подмигнула.

С каждым часом ожидания становилось всё жарче, что не мешало увеличивающейся толпе выглядеть соответствующим ситуации образом. Почтенные жители города выходили в строгих костюмах и при галстуках, их супруги носили на головах целые конструкции из волос и шпилек, и даже детям на шеи повязывали бабочки в цвет национального флага. Маленькие патриоты прилагали попытки к тому, чтобы сорвать со своих шей потные тряпки, но терпеливые родители неизменно возвращали их на место.

Предприимчивые торговцы мороженным и прохладительными напитками расхаживали по тротуарам и с утроенным рвением предлагали зрителям свой товар, пользовавшийся огромным спросом. Младший сержант Бремер видел, как многие его товарищи облизывают сухие губы, вожделея приложиться к бутылке с водой. Однако себе он ничего подобного не позволял. Бремер гнал от себя эти мысли — по его мнению, день был слишком великим, чтобы позволять себе отвлекаться на газировку и шоколадное мороженое, неужели другие никак не могут проникнуться торжественностью момента и отложить свои низменные потребности до вечера? К тому же краем глаза он улавливал скачущий меж солдатами силуэт майора. Младший сержант считал себя до крайности дисциплинированным солдатом и уж точно не собирался нарываться на взыскание в этот день. Он испытал истинное удовольствие в тот момент, когда хмурый майор прошёлся мимо него, быстро оглядел и кивнул, другим он вынужден был сделать те или иные замечания.

И, тем не менее, Бремер оставался человеком, пусть и с достаточно твёрдым стержнем внутри, поэтому не был лишён слабостей, которые с течением времени давали о себе знать. Он мужественно терпел солнце, а время шло мучительно медленно, на левом запястье Бремера были часы, но он не смел поднять рукав и посмотреть на них. Чтобы не отвлекаться на лица прохожих, он заставлял себя сосредоточенно разглядывать кирпичную кладку здания, напротив которого он стоял, но в скором времени перед глазами начинали появляться цветные круги, а на него самого накатывали волны дурноты. В такие моменты Бремер переключался на разглядывание носков своих сапог — приём, часто используемый полярниками для предотвращения снежной слепоты.

Вся рубашка под плотным кителем пропиталась потом, младшему сержанту казалось, что мокрые пятна проступают наружу. Выдержка подвела его к концу второго часа ожидания. Бремер не вытерпел и, оглянувшись по сторонам, пальцем оттянул воротник рубашки, и стал дуть на свою взмокшую грудь. Он успел заметить, что пришитый воротничок почернел от въевшегося пота. Не меньшую проблему представляли и ноги, от прогретого чёрного асфальта исходил нестерпимый жар, складывалось ощущение, что он стоит посреди огромной сковороды, под которой кто-то разводит немилосердное пламя. Казалось, ещё чуть-чуть и подошвы его сапог начнут плавиться.

Младший сержант постарался незаметно переступить с ноги на ногу и во время этого процесса случайно обратил внимание на мужчину с длинными усами. Бремер выхватил это лицо из толпы и первоначально не придал ему никакого значения. Этот человек стоял в тени, отбрасываемой балконом, он вальяжно прислонялся к стене и смотрел в сторону солдат. В руках он сжимал какой-то мячик — Бремер пока что не мог разглядеть этот предмет лучше.

Ему вспомнился инструктаж, который им зачитывал майор всего несколько часов назад. Основная мысль сводилась к тому, что им на протяжении всего мероприятия необходимо будет крайне внимательно относиться к действиям толпы, следить за подозрительными типами, за странным поведением, за попытками хоть как-то вмешаться в передвижение кортежа. Их вовсе не для красоты расставляли вдоль улиц города с заряженным оружием, они выступали в роли буфера, линии защиты, призванной отвести угрозу от монаршей четы в случае возникновения оной. Никто не исключал вероятность того, что среди толпы запрячутся приверженцы старого режима, желающие сорвать церемонию.

Майор особенно настаивал на том, что они должны быть максимально собраны и сосредоточены. Но было сказано утром на свежую голову, а сейчас после двухчасового стояния на солнце становилось много сложнее следовать указаниям майора. Мысли в голове Бремера превратились в вязкую патоку, солнце слепило глаза, по ушам неприятно бил гомон всё возрастающей толпы. Приказы теряли чёткость, становились расплывчатыми, а вместе с этим Бремер чувствовал, как его начинает укачивать на жарких волнах. Время от времени приходилось резко дёргать головой, чтобы хоть немного освежиться.

Собраны и сосредоточены. Младший сержант постарался уцепиться за эту фразу. В срочном порядке ему нужно было себя чем-то занять, он напомнил себе, с какой целью тут стоит, и что не может себе позволить проявлять безответственность. Он стал водить глазами по прохожим, сначала Бремер считал количество собак, затем переключился на дамские шляпки, под конец он стал высматривать того, кому хватило бы смелости вести себя подозрительным образом, но странное дело, ни один диверсант так и не попался ему.

Сухой язык прошёлся по обезвоженным губам. Он бы сейчас не отказался от холодного глотка чего бы то ни было. Его рыскающий по толпе взгляд вновь упал на стоящего в тени мужчину с длинными усами, на этот раз Бремер разглядел, что в руках у того красное яблоко, от которого мужчина отрезает маленькие дольки и кладёт себе в рот. Младший сержант не отказался бы о того, чтобы почувствовать на своём языке прохладную яблочную дольку. Видимо, он сильно погорячился, когда подумал о том, что смог бы простоять на этом месте целую неделю в ожидании прибытия эрцгерцога.

Усатый мужчина в ответ на взгляд Бремера поднял улыбчивое лицо, оторвался от стенки и медленно стал приближаться к шеренге солдат. Глядя за тем, как усач подходит к нему, младший сержант испытывал смешанные чувства: вообще-то в руке у этого типа был небольшой нож, которым он нарезал яблоко, к тому же он единственный из всех прохожих нарушил негласную границу между военными и штатскими; однако Бремер не замечал в нём ничего подозрительного, просто человек, решивший разделить радость всего народа…

Бремер в равной степени надеялся на то, что майор прогонит этого мужчину прочь от солдат, и на то, что майор не станет свидетелем следующего эпизода. Усатый человек остановился в нескольких шагах от младшего сержанта, за это время он успел отрезать от своего яблока ещё один тонкий ломтик и стал его медленно пережёвывать.

— Уверен, нам стоит быть благодарным вам за столь самоотверженную службу. — Сказал усатый и слегка поклонился Бремеру, которому это проявление благодарности чрезмерно польстило. — Не каждый бы смог вот так стоять в карауле и ждать августейшего прибытия. Глядя на вас, молодой человек, я вижу неподкупную решимость и стойкость духа. Именно на таком фундаменте должно строиться новое государство.

Младший сержант не знал, стоит ли отвечать на слова мужчины. Пока он над этим размышлял, на его губах расцветала улыбка, ах, если бы его мать услышала эти комплименты! Ему захотелось поднять голову выше и ещё сильнее вытянуться в стойке «смирно».

— Право, я даже ощущаю сильную неловкость из-за того, что стою в тени в одной рубашке. Я не чувствую себя частью этого процесса. — Продолжал мужчина, а его ножичек уверенно отделял от яблока новый кусочек. — Я чувствую себя обязанным вам… Скажите, может быть есть что-то такое, с чем я могу вам помочь? Мне будет совершенно нетрудно исполнить вашу просьбу.

Сказав это, он прямо с ножа съел яблочную дольку. Исходящая от мужчины поддержка, всеобщий возвышенный настрой, длительный караул — всё это в немалой доле усыпило бдительность младшего сержанта. Увы, на этот раз ему не хватило выдержки, глаза Бремера словно приклеились к сочному яблоку в руках усатого мужчины.

— Ах как же! С моей стороны было невежливо стоять перед вами и, простите, жевать это яблоко. — Внезапно спохватился усатый, внезапно осознав неловкость ситуации. — Не откажите мне в удовольствии попробовать этот сладкий плод, который я взрастил своими руками?

Младший сержант колебался: яблоко обладало притягательностью запретного плода. Но, с другой стороны, это был всего лишь фрукт. К тому же разве он не заслужил немного свежего сока? За ним на протяжении пяти лет в армии не водилось ни единого взыскания, Бремер был образцом исполнительности, и разве подобные заслуги могут быть перечёркнуты кусочком яблока? Да среди всех стоящих вдоль проспекта Мира нет никого более достойного, чем он! А как же твоя прославленная выдержка? Младший сержант задумался лишь на секунду, а затем ответил на свой же вопрос: ему ещё несколько часов стоять под палящим солнцем, лучше сейчас немного промочить горло, чем рухнуть без сознания во время церемонии и сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь!

Усатый мужчина уже отрезал от яблока кусок, Бремер не имел более сил на внутреннюю борьбу, а потому открыл рот и слегка высунул язык. В тот момент он даже не думал о том, что нож мужчины находится в считанных сантиметрах от его горла. Усатый аккуратно вложил яблоку меж зубов младшего сержанта, и тот ощутил долгожданный вкус. Ему захотелось закрыть глаза и раствориться в запахе свежего, нарезанного яблока.

Из благодушного состояния его вышел шипящий голос одного из боевых товарищей.

— Эй, земляк, — солдат, стоящий слева от Бремера, зыркнул в сторону усатого, — не обдели куском. Взмок, как собака, часа два уже тут стоим.

— Всё для вас, наши защитники. Всё для вас!

Новый кусок яблока перекочевал из его пальцев в солдатский рот, и Бремер внезапно почувствовал укол ревности. Его гордость оказалась уязвлена тем фактом, что усатый угостил не только его. Он смаковал сочную дольку, когда внезапно в другом конце улицы послышались звуки труб и шум автомобильных двигателей. Младший сержант понял, что к ним приближается кортеж эрцгерцога.

По рядам солдат прошло оживление, все сбрасывали с себя сонное оцепенение, выворачивали головы, пытаясь разглядеть триумфальную процессию. Стоящая на тротуаре толпа принялась размахивать флагами, плакатами, платками, многие женщины рыдали, глядя на украшенные машины, кто-то подкидывал в воздух цветочные лепестки. Откуда-то со стороны слышался национальный гимн, громко исполняемый предприимчивыми патриотами.

Обернулся и Бремер, он хотел воочию видеть главного миротворца, сидящего на заднем сидении автомобиля с откинутым верхом. Пальцы сами собой отщёлкнули ремешок на кобуре табельного пистолета. Эрцгерцог с пышной бородой и увешанной орденами грудью приветствовал своих подданных, его широкие ладони не лежали на коленях, а рассыпали взмахи направо и налево. Рядом с ним сидела герцогиня — болезненного вида женщина, прячущая белое лицо под небольшим, но элегантным зонтиком. Было заметно, что она устала, но при этом не переставала вежливо кивать, стараясь не отставать от своего мужа.

Народ благословлял их на долгое царствие, автомобиль эрцгерцога, медленно ползущий по проспекту Мира, плескался на волнах всенародной любви, истосковавшиеся по порядочному строю люди кланялись вслед кортежу, а некоторые поднимали над головами иконы и возвещали о том, что сам бог указал своей дланью на царственную чету. Они продолжали приближаться к младшему сержанту.

Бремер заметил, что многие его товарищи, вопреки приказу, всё же поворачивали свои головы и провожали взглядами проезжающий мимо них автомобиль. Он осторожно отодвинул в сторону ремешок и положил ладонь в белой перчатке на рукоять пистолета. Во рту ещё чувствовался вкус яблочной мякоти, небольшие ломтики застряли у него между зубами, но младший сержант решил заняться ими позже. Приближался момент его истины, его славы… Вот человек, прибытия которого он так сильно ждал, вот виновник того, что с самого утра он вынужден был стоять под палящим солнцем и глотать солёный пот, стекающий со лба. В один момент он ощутил себя грязным, мокрым, вонючим, солдатская форма слишком сильно натирала перегретое тело, ремень сдавливал живот, не оставляя возможности для нормального вздоха, но ничего Бремер знал, каким способом ему удастся быстро очиститься от всего этого. Он немного вытащил оружие из кобуры.

Ему потребовалось призвать на помощь всё свое терпение, чтобы не развернуться раньше времени. Передние колёса автомобиля эрцгерцога прошуршали у него за спиной, и это значило, что наступил подходящий момент. Как на учебных стрельбах, младший сержант выхватил из кобуры сверкающий на солнце пистолет и направил дуло на монаршею чету. Те же самые действия повторил его левый сосед. Два пальца стали нажимать на курки, и канонада выстрелов прервала праздничный шум толпы.

Бремер видел, как эрцгерцога откинуло на спинку сидения, как он пытался спихнуть свою жену на пол, не замечая кровавых пятен, расплывающихся на её платье. Красные брызги цветом напоминали спелые яблоки. Младший сержант и второй солдат стреляли без счёта, вели огонь на поражение по лёгкой мишени. Кто-то врезался ему в плечо, по зубам прилетел удар увесистым кулаком, и прежде, чем Бремер сообразил, что происходит, на него навалилась целая толпа обезумевших людей и кричащих солдат. В сутолоке мелькнуло перекошенное и посеревшее лицо майора. Опустевший пистолет вырвали из пальцев младшего сержанта, его самого вдавили в горячий асфальт, принялись топтать.

Толпа терзала двух убийц, и никакие призывы не могли остудить её праведный гнев. Сильно искалеченного, но ещё живого младшего сержанта удалось вытащить из груды навалившихся на него тел. Он мало, что соображал, лишь пытался окровавленным языком избавиться от застрявшей в зубах яблочной кожуры. Его сообщника буквально размазали по дороге, смерть настигла его раньше, чем арест.

За избиением наблюдал мужчина с длинными усами и половинкой яблока в руках. Ему был интересен масштаб запущенных им событий. Он видел, как на полной скорости вниз по проспекту Мира уезжал автомобиль с умирающим эрцгерцогом. Вслед за ним отправлялись все надежды и чаяния лишившихся надежды людей.

Воспоминание пятое: Перед лицом Императора

Мистер Дорр сидел на открытой террасе и наслаждался прохладой приятного ветерка. Из дворца Императора открывался величественный вид на расположившийся под ним город. Ему было приятно считать, что тот распростёрся под его ногами. Массивные колонны поддерживали высокую крышу, посторонние звуки сюда практически не проникали, Дорр склонялся к мысли, что Император пользуется этим местом для размышлений о насущных проблемах.

Долгая жизнь — это хорошо, а когда она состоит исключительно из приятных воспоминаний, то становится просто прелестной. У Дорра было прекрасное настроение, не так давно его голову осенила блестящая идея: простая и грандиозная, и он не стал откладывать её реализацию в долгий ящик. Ему на ум пришёл необычайный парадокс: люди с их коротенькими жизнями так любят откладывать всё на потом, а в конце сокрушаются над тем, чего так и не сделали; при этом его жизненный путь, не ограниченный временными рамками, проходил в стороне от этого вредоносной привычки. Дорр отмахнулся от парадокса, как он надоевшего комара.

Веки его были прикрыты, а глаза под ними двигались, словно наблюдая за событиями прошлого. Примерно так всё и было, пока мистер Дорр ожидал приглашения на высочайшую аудиенцию, он решил перебрать в голове несколько наиболее ярких и полюбившихся ему фрагментов его истории. Со стороны могло показаться, что он спит, но в действительности Дорр бодрствовал в глубинах своей необъятной памяти.

Однажды, совершенно не подозревая, к каким последствия это может привести, он устроился на судно коком. Общее впечатление от многомесячного плавания у него сложились скучные и до противного однообразные, складывалось ощущение, что матросам нет нужды пробовать его яблоки, чтобы возжелать вздёрнуть капитана. Старый морской волк умело держал их в безжалостных рукавицах, пресекая малейшие попытки к бунту. По его собственным словам, он не единожды подавлял жалкие потуги оспорить его власть. Во время плавания не обошлось без попытки покушения, но виновный в этом был пойман, и смерть его была отнюдь не лёгкой.

Корабль бросил якорь возле одного живописного острова, заселённого туземцами. Практически каждый день капитан садился на шлюпку и отправлялся в расположенную на берегу деревеньку. Ходили слухи, что на острове у него семья, другие поговаривали о дюжине капитанских любовниц, намекали на то, что он обращается за помощью к шаманам и те закаляют лезвие его шпаги неизвестными ядами.

Истинные причины отлучения капитана не интересовали Дорра, который уже начинал изнывать от скуки, но в следующий раз, когда старый волк уселся в шлюпку, и матросы начали работать вёслами, достал из своего сундука несколько сочных яблок. Дорр проследил за тем, чтобы каждый оставшийся на корабле член команды в достаточном количестве вкусил его плодов. После этого ему осталось лишь занять удобное место и наблюдать за происходящей бойней.

Рулевой подвёл корабль к берегу, затем развернул левым бортом, и около двадцати пушек открыли огонь по маленькой деревеньке. Тяжёлые ядра разрывали хлипкие хижины аборигенов, в считанные мгновения большая часть их поселения оказалась уничтоженной. В маленькой бухте выстрелы из пушек уподоблялись грому небесному, обломки деревянных строений пылали, а между ними трусливо перебегали украшенные перьями голые люди.

После того, как пушки произвели достаточное количество выстрелов, вся команда бросилась к шлюпкам — им не терпелось добраться до суши и добить всех тех, кому повезло выжить и не хватило ума скрыться в лесу. До поздней ночи на берегу горели костры, и пьяные голоса орали в ночное небо песни.

Не такой размашистой, но не менее трагичной стала встреча мистера Дорра с одним из поэтов того времени. Несомненно, у молодого человека были все шансы дорасти до виднейшего представителя литературы своей эпохи, никто не посмел бы обвинить его в отсутствии таланта, да только брошенное сгоряча слово, переросло в дуэль, закончившуюся весьма печально для всех его поклонников. У этого эпизода было множество свидетелей, особо дерзкие из них стремились украсить пересказ этих событий своими подробностями, но никто из присутствующих там не придал значения кусочку яблока, который съел поэт.

Дорр вовсе не предполагал, что смерть юноши вызовет в общество такой сильный резонанс. Он лишь хотел бросить камень в воду, а в итоге вместо кругов на воде вызвал целое цунами — результат, намного превосходящий его ничтожные усилия.

А тот обед, на котором он присутствовал в качестве лакея и обслуживал двух венценосных братьев! Ему только и оставалось скрасить конец их трапезы только что поспевшими яблоками, которые он нарезал и изящно разложил на фарфоровом блюдце. В конце концов, дело закончилось расколом страны на два лагеря, что привело к войне, ненужным потерям и глупым смертям. Насколько мистер Дорр знал, отголоски той борьбы по-прежнему бродили в тех местах, где некогда правили братья.

Очень позабавила Дорра шутка, которую на протяжении нескольких лет проделывал с одной девушкой. Он находил способ угостить её яблочком всякий раз, когда она выходила замуж. Новый муж — новая жертва. Не слишком изыскано, зато до дрожи проникновенно. Кто сказал, что большие трагедии должны сильнее трогать человеческие души? Дорр считал, что во всех подлунных мирах должно оставаться место для маленьких трагедий, и он с большим успехом выступал в качестве их рассадника.

А ещё ему вспомнилось… но в этот момент Дорр услышал приглушенные шаги и сразу открыл глаза. К нему направлялся советник императора, сгибающийся под весом титульной цепи, окружавшей его шею. Стариковские пальцы прятались в широких рукавах торжественной мантии. К его лицу намертво прилипло выражение чопорной покорности.

— Император готов принять вас. Пожалуйста, проследуйте за мной. — Он поклонился, на неуловимую секунду извлёк один палец из рукава и поманил Дорра.

— Конечно! — Торговец без промедления поднялся, вызвав у советника удивлённый взгляд. Уж слишком лёгкой для его возраста была поступь у Дорра. Лицо казалось много старше, чем тело.

Замедлив шаг, чтобы не наступить на волочащуюся по полу мантию советника, Дорр перебирал в голове все должности и знания, владельцев которых он в своё время накормил яблоками. Короли и лорды, кладовщики и портовые девки, моряки и солдаты, кузнецы и зеленщики, лётчики и альпинисты… список уходил в бесконечность, но в нём никогда не присутствовали советники Императора. Интересное упущение, впрочем, скоро у него появится возможность исправиться.

Император не производил впечатления, к которому обязывал его титул. Невыразительное, болезное лицо, хилая бородка, воспалённый взор. Дорр заметил, что у Императора дрожат пальцы — ещё одно доказательство хрупкости человеческой жизни.

— Рад приветствовать тебя, Дорр, в моём дворце. Я наслышан о твоём искусстве, а потому сразу пригласил тебя в мои покои.

Дорр поклонился, как делал это десятки раз в десятках других мест.

— Это честь для меня. — Проговорил он, думая над тем, что на самом деле это он оказывает честь Императору, посещая его дворец. — Я не мог оставаться глухим к вашей просьбе.

Император сухо кивнул в ответ на слова Дорра, торговец подумал, что правителю уже успели осточертеть придворные ритуалы и обычаи.

— В таком случае перейдём сразу к делу. — Император не любил ходить вокруг да около. — Как тебе должно быть известно, почтенный сэр Кристобаль, исполнявший обязанности главного Императорского Садовода и служивший ещё моему отцу, умер. Более пятидесяти лет он ухаживал за Обильными садами, под его умелым руководством эти места процветали, и я желаю, чтобы после его прискорбного ухода сады продолжали плодоносить и радовать меня и моих подданных.

Дорр почувствовал, что должен заполнить паузу понимающим утверждением.

— Да, мой повелитель. Я всецело разделяю ваши устремления и готов приложить все свои силы и умения на то, чтобы Обильные сады не потеряли своего великолепия.

Император задумчиво скривил губу, золотые кольца, надетые на дрожащие пальцы, заставляли солнечные зайчики прыгать по стенам.

— Да, слава о твоём искусстве идёт впереди тебя, Дорр. Если и существует человек, имеющий право величать себя императорским Садовником, то ты как нельзя лучше подходишь для этой роли. Я удивляюсь, почему ты до сих пор не стал знаменитым, почему скрываешь свой талант, хотя слухи о твоих садах гуляют среди людей?

— Я лишь скромный садовод и торговец. Меня вполне устраивает моя участь. Я давно нашёл место в жизни, подходящее для меня.

Император кивнул, но Дорр сомневался, что правитель уловил его мысль. Стоящим у власти были неведомы скромные цели и неприметная участь обывателей.

— Знаешь ли, Дорр моя бабушка — основательница Обильных садов — очень любила яблоки. Ты умеешь обращаться с ними?

— Множество человеческих жизней я занимаюсь выращиванием яблок. — Ответил Дорр.

— Множество жизней? — Переспросил правитель. — Мне не послышалось, что ты занимаешься этим на протяжении нескольких жизней? — Глаза Императора немного сощурились.

— Мой отец занимался выращиванием яблок, как и мой дед. Целая плеяда моих предков стоит у истоков этого ремесла, а во мне сконцентрирован весь накопленный ими опыт. Поэтому я всегда и отвечаю, что занимаюсь этим на протяжении многих жизней. — Дорр давно придумал эту ложь, отражающую истинное положение вещей.

— Охотно тебе верю. И хочу, чтобы ты приступил к работе с завтрашнего дня. Я выделю тебе специального человека, который покажет все укромные уголки Обильных садов, я распоряжусь приставить к тебе целую роту землекопов. И ты всегда сможешь обратиться ко мне, если вдруг хоть в чём-то возникнет нужда.

— Да, мой Император. Я обязательно пошлю вам первые плоды следующего урожая.

Император наклонил голову, и по какому-то неведомому признаку его советник понял, что аудиенция закончена. Он прикоснулся к локтю Дорра и повёл тощей шеей в сторону выхода. Торговец позволил себя увлечь, но вынужден был остановиться, когда из-за спины донёсся последний вопрос Императора:

— Мастер Дорр, не подскажите ли вы мне своё имя?

Торговец улыбнулся, этот вопрос ему задавали крайне редко.

— От отца я получил имя Расс, но привык к тому, что меня все называют по фамилии.

Советник вывел его на открытую террасу и начал что-то монотонно бубнить по поводу времени, к которому ему необходимо завтра подойти. Мастера Дорра совершенно не интересовала болтовня старого увальня, он хотел как можно скорее он него отделаться. Мысли его парили далеко-далеко от унылых слов Императорского советника, должность Главного садовника далась ему с необычайной лёгкостью, и тем самым он преодолел первую ступеньку своего грандиозного плана. В будущем ему предстояло провести тщательную и упорную подготовку, но размах его замысла обещал с лихвой окупить все потраченные усилия.

Да, на некоторое время ему придётся с головой погрузиться в работу и перейти в режим терпеливого ожидания, но отныне все действия будут вести к взрывному финалу. Как только посеянные им семена взойдут, как только в Обильных садах распустятся деревья и принесут плоды, он накормит ими население целой Империи и станет наблюдать за жертвами своего самого крупного урожая.

Он угостит население сладкими плодами. Накормит всех до единого. Накормит такими вкусными и необычайно сочными яблоками. Яблоками Расса Дорра.