Тот, второй

Глава 1

– А что значит пункт «обязательное похищение»?

Мы пришли к ним двенадцатого июня. Перлись по духоте на двух трамваях, зад прилипал к пластиковому сиденью и отлипал со смачным шлепком. Машка висела на этих специальных штуковинах пониже поручней и качалась, как макака. Мы ехали почти час и еще минут двадцать искали вывеску «Око» со всех сторон здания, напоминающего муравейник с кучей входов и выходов. Нужная дверь пряталась сзади, в вонючем внутреннем дворике. Тут и там стояли ящики непонятно с чем. В кузове зеленой мусорки что-то гнило. Орала дряхлая кошка с одним глазом.

– О, не переживайте. Всего лишь традиция. Мы действительно похитим вашего ребенка, но совершенно безопасно, и ему обязательно запомнится этот момент.

– Но вы же не сделаете ему больно?

Я не знаю, может, мама тогда что-то почувствовала. Как это говорят – материнское сердце? Но я помню, как она опустила брошюру, стиснула нервно ручку потрепанной кожаной сумки, облизала губы.

И я помню, как тот человек улыбнулся – растянул рот в тонкой, красивой улыбке, и сказал:

– Мы желаем нашим детям только добра.

– А почему вы так стремно называетесь? Как сектанты, – не помню, что дернуло меня открыть рот. Мама тут же взвилась:

– Максим!

– Ничего, – человек продолжал улыбаться, и я тогда впервые подумал: это нормально, что он не моргает? – Мы так называемся, потому что наша главная цель – подготовить подрастающее поколение к реальной жизни. Научить их смелости. Помочь им открыть глаза.

Машка жевала леденцы, которые человек подсунул ей в стеклянной вазочке. Я взял один и засунул в рот. Я обещал маме, что буду вести себя хорошо. А она в обмен на месяц в лагере для одаренных обещала мне новый велик и отвалить. Человек мне не нравился, но я сжевал леденец и подумал: переживем.

«Похищение» должно было произойти двадцатого июня, и к этому числу мне надлежало собрать рюкзак – чемоданы брать запрещалось. В той брошюре, что мама листала у них в офисе, был и список нужного – крайне идиотский. Штаны длинные, 2шт, шорты 1шт, футболки 3 шт, зубная щетка, веревка 10 м, самодельный меч. Указывалось, что меч не может быть выполнен из мягких материалов и не должен быть полностью безопасным – то они хотели, чтобы этой штуковиной можно было кого-то грохнуть. Я не стал запариваться: скрепил крест-накрест две палки и оставил остальные приготовления до последнего дня.

Я думал – они, знаете, вроде ролевиков. Или тех, которые в «Коломенском» каждый год сооружают средневековые деревни и пьют пиво из глиняных кружек. Творческий лагерь, да? Что-то такое.

Согласно брошюре, ровно в полдень двадцатого июня мне следовало взять рюкзак и меч и отправиться на север. Ни с кем по пути не заговаривать, никуда не заходить. В этот день я проснулся от того, что Машка тыкала мне в шею игрушечным шприцом. За окном шумело – ветер обдирал деревья, и везде, насколько хватало вида из окна, нависали лиловые тучи, полные ледяного дождя. На часах было одиннадцать. Я сходил умыться, поел бутербродов. Голова гудела, и я спросил:

– Мам, может, ты меня просто отвезешь? Какое к черту похищение в такую погоду.

Мама резала картошку к обеду и, казалось, ничего не услышала. Я позвал:

– Мам!

Нож замер, мама нахмурилась. Зачем-то подошла к окну, высунулась по пояс. И так ничего мне не ответила. Ну и ладно. В отместку я не стал вытирать со стола крошки. Натянул кроссовки, взял рюкзак. Посмотрел на меч – с палок осыпалась грязь и шелуха высохшей коры. Идти с этим наперевес черт знает сколько времени, встретить одноклассников или чью-нибудь бабулю, и чтоб все говорили, что Макс Гаврилов играет с палками, как семилетка? Ну, нет, ищите другого дурака.

На улице лило. Пока я ехал в лифте, гудящем и воняющем, тучи прорвало, и кроссовки промокли через десять шагов. Я натянул капюшон. Дождь сменился градом и застучал по плечам. Пахла еще не отцветшая сирень – весна пришла поздно, и среди коричневых соцветий еще попались свежие. Под ногами хлюпало, машины проезжали, поднимая брызги. Трамваи грохотали и швыряли в воздух искры. Через полчаса я уже мечтал, чтобы меня похитили – над городом вспыхнули ветви ослепительных молний, где-то завыла сигнализация.

Похитители опаздывали. Спустя час дождь прекратился. Спустя два – начался снова, унылой моросью. В начале третьего вышло солнце, и я завернул в «Пятерочку» и вышел оттуда с бутылкой колы и пачкой чипсов. Упал на лавку, мокрую и в следах голубиного дерьма, отвинтил крышку. Глотнул и засмеялся. Как псих, наверное. До меня дошло: это все розыгрыш. Афера. Мама отдала деньги тому мужику в подвале, а он наплел ей что-то про подготовку к реальности и даже не оставил нормальных координат места сбора. Да куда мне в лагерь для одаренных, если я вообще сегодня вышел из дома и поперся куда-то под дождем. Мне в лагерь для дебилов. И матери туда же.

Я сделал еще глоток – и тут что-то треснуло меня по голове. Бутылка упала и укатилась в траву, выблевывая жидкость.

– Ты что, идиот и не умеешь читать? Написано было – не останавливаться и никуда не заходить. Проблемы с ай кью?

Позади лавки стоял мужик – в черных штанах, черной футболке и с мышцами, как у Рембо. Он выхватил у меня чипсы и швырнул в мусорку.

– Где твой меч?

Никому не говорите, но иногда я тупею – когда что-то выходит из-под контроля. Я моргнул и спросил:

– Чо?

Затылок еще раз обожгло.

– Нарушил три правила, – отчеканил мужик недовольно. – И как бы вообще собираешься попасть на место без оружия?

– А как бы мне помогла палка?!

– Тебе было велено сделать оружие. Ты хотел взять палку? – Я не ответил, и он за шиворот вздернул меня на ноги. – Ладно. Мертвые дураки – не моя проблема.

Я уже понял – это мой похититель, но похищал он так же хреново, как я учился в школе или готовил омлет. Я испоганил две сковородки, а он вместо того, чтобы засунуть меня в какую-нибудь стремную машину, стоял и пялился на трамвайные пути.

– Заткнись, – сказал он, хотя я еще даже не открыл рот.

И тут случилось несколько вещей – земля дрогнула, мужик выхватил из кармана пистолет, и откуда-то раздался протяжный, истошный вой. Словно выла гигантская умирающая собака.

– Беги, – сказал мужик и сорвался с места.

Рельсы вскинулись на дыбы, как змеи. Трамвай рухнул набок, рассыпая искры, и каждая искра взметнула крылья и закричала – уже полыхающая птица с острым клювом и пустыми глазницами. Небо вспухло тучами. Уродливые лиловые опухоли вырастали над домами и лопались, и наружу изливался желто-белый гной.

Я не мог дышать. По ногам ударило что-то теплое – месиво гноя, штукатурки и зелени. Здание справа от меня стояло облитое этой гадостью. Люди кричали и прыгали из окон.

Рельсы-змеи метнулись в мою сторону – и только тогда я побежал. Сквозь вонь и грохот, хлюпая ногами по содержимому уродливых, ненормальных туч. Ноги горели. Птицы пикировали, клевали в шею и лицо. Во рту стало солоно. В голове билась одна-единственная мысль: на север.

На север.

Я промчался вниз по улице, нырнул в переулок за зданием кинотеатра, метнулся в проем между двумя линиями серых гаражей – и застыл. Стая собак, серых, в крупных шелушащихся лишаях, доедала человека. Они зарычали, подняв морды, и вот тогда я подумал: да. Меч. Мне нужен чертов меч. Самая крупная собака, с множеством шрамов на шкуре, коротко рявкнула, и все они кинулись на меня.

Что-то рвануло за плечо, впечатывая меня в фонарный столб.

– Беги на север, полоумный, – рявкнул мужик в черном. – Или сдохнешь.

Раздались выстрелы. Я уже бежал туда, куда он швырнул меня за шкирку. Ноги заплетались. Наверху еще лопались гнойные волдыри. Повсюду на мокром асфальте валялись тушки ворон и воробьев. Одну я раздавил – и тогда, захлебнувшись ревом, я подумал – мама. Телефон. Мама! Сунул руку в карман – и заорал, когда пластик оплавился и стек мне на ладонь. Выстрелы позади стихли.

Я рыдал, упав на колени и прижимая к груди руку в волдырях, когда мужик с пистолетом оказался рядом. Я увидел его ноги – в пыльных берцах.

– Хватит себя жалеть. Сам виноват.

Я хотел заорать что-то нормальное – «что за хрень» или «твою мать!», но вышло только проскулить:

– Я хочу домой!

– Тогда не надо было ставить подпись в договоре, – сказал мужик. И вдруг вытащил из-за пазухи бумагу в тонком блестящем файле. Сунул мне в лицо. – Твоя? Твоя. Если ты не умеешь читать, то не надо было ставить подпись.

– Вы должны были меня похитить! – кое-как огрызнулся я. Мужик сухо улыбнулся.

– Я похитил.

– Нет, мы просто в каком-то… сраном дурдоме!

– Я похитил, – повторил он. – Оглядись.

И поднял голову – и увидел, что все исчезло. Вокруг была пустошь, поросшая желтой низкой травой. Ветер не пах ни гноем, ни гарью, ни дождем – напротив, чем-то сухим и теплым. Травой, может. Мужик протянул мне руку – и я понял, что мне не больно. На месте ужасного ожога, где плоть срасталась с пластиком, осталось только покраснение.

– Первым делом сделаешь меч, – сказал мужик.

– Из чего? Тут только трава.

– Оглядись, – повторил он снова, и его голос словно опалил затылок. Я моргнул – и впервые увидел лагерь. Такой, как на обложке брошюры: низкие деревянные домики под голубым небом.

*

В моем домике жили трое парней, но когда я захотел сказать «привет, я Максим», один из них сказал:

– Только не вздумай называть тут свое имя, понял?

Другой хмыкнул:

– Новичок, ха.

«Ха» был длинным и прыщавым, носил джинсы и ничего сверху, щеголял тощим скелетом. Над левой грудью у него было клеймо, похожее на птицу. Он увидел, что я смотрю, и встал, раскинув руки:

– Да, да, смотри, детка. Это мой первый трофей. Чуть не оттяпал мне сам знаешь что.

Он похлопал себя по паху раскрытой ладонью и упал обратно на кровать. Кроватей было четыре, и они еле помещались тут, в душном, пропахшем гнилой древесиной домишке. У стены стояло несколько железных тазов, один на другом, и в верхнем горкой лежали грязные полотенца – в следах сажи и глины. На одинокой табуретке покоился уродливый желтый обмылок.

Тот парень, что заговорил со мной первым, насвистывал, закинув ноги на спинку кровати, и лепил из пластилина. Он был рыжий и низкий, и казался старше всех. Третий царапал что-то на ноге ржавым ножом и аккуратно стирал норовящую загваздать одеяло кровь.

– У него был тяжелый день, – пояснил рыжий, – не обращай внимания. Вот твоя кровать. Как прошло похищение? Без проблем или с пердящим гадостью небом?

– Второе, – хрипло сказал я. Рыжий ухмыльнулся.

– Зашел по пути в магаз?

– И не взял меч.

– А вот это ты зря. Сходи на свалку – там, за домиками. Там куча всяких кусков железяк.

– Что это, блин, за место?!

– Лагерь «Око», – сказал он и участливо поинтересовался: – А ты куда собирался?

Домиков было много. Штук пятьдесят. Это значит, около двухсот таких же, как я, хотя они меньше всего напоминали таких же, как я. Парни, девчонки с палками и мечами наперевес разводили костры в траве, играли в мяч – не нормальный, а какой-то древний, тряпичный.

На свалке копались несколько человек. Огромная куча черти чего – остовы автомобилей в пятнах ржавчины, старые шины, обломки шкафов, диваны с торчащими пружинами, холодильники со следами магнитов на дверцах, консервные банки, надорванные мешки с мусором. Я бродил там до вечера, пиная пустые бутылки, и вернулся в домик уже в темноте, волоча за собой тяжеленную металлическую трубу, похожую на обломок футбольных ворот.

Около домика курил мужик с пистолетом.

– Скажите, – я остановился напротив него – я, труба, небо без звезд, дурдом какой-то. – Скажите, я под какими-то наркотиками? Вы маньяк? Тут все под чем-то? Это секта? Только честно.

Мужик выпустил дым.

– Это детский лагерь.

– Я серьезно.

– Это лагерь, – мужик обвел рукой домики с темными окнами, – и тут дети. Детский лагерь.

– Тут нет забора. Если я сбегу?

– Беги.

– И там опять будет эта хрень? Рельсы и дерьмо с неба?

– Нет. Там будет пустошь.

– А за ней?

– Пустошь.

– Да я понял, а за ней?

Он посмотрел на меня, как на идиота, и повторил:

– Пустошь.

Затушил сигарету об траву и ушел.

Мне так ничего и не объяснили тогда, в первый день. Да и во второй тоже. И в третий. Они там вообще не особо были по части объяснений – они вставали, ели, тренировались размахивать своими самодельными штуками, мутузили друг друга, то есть, а вечером или отдыхали, или уходили на охоту. В полдень первого дня мужик поймал меня за плечо – я шатался по лагерю, пытаясь распознать, как все-таки наркотик попадает в кровь. Может, какой-то газ? Или местная вода? Вода текла из металлических колонок, торчащих из земли у каждого домика. Я на всякий случай из нее не пил – и уже убить был готов за глоток минералки. Мужик поймал меня за плечо и сказал:

– Твоя охота на третий день. Ты хочешь пить?

– Нет, – соврал я.

– Врешь. Пей.

– У вас там ЛСД в колонках!

– У нас в колонках вода. Пей.

Мужик с пистолетом был единственным взрослым на весь лагерь. И у него единственного было имя – его тут называли Джон.

Я пытался поговорить с соседями – рыжий казался мне самым нормальным.

– Откуда ты? – спросил я в первый день, когда солнце заходило. Я так не выпил ни глотка, и рот у меня пересох, как перед смертью. Рыжий как раз сидел у колонки, и желтоватая вода хлестала в жестяную кружку. Он обернулся на меня и улыбнулся.

– Откуда и ты.

– Из Москвы?

Он не ответил, но протянул мне кружку.

– Я заметил, ты не пьешь. Думаешь, отравлено?

– Почему у тебя нет оружия? – я сглотнул сухую горькую слюну. Он пожал плечом – голым, они тут все почему-то не носили ничего выше пояса, и отпил из кружки.

– У меня есть. Вот. – Перехватив кружку в другую руку, он выудил из кармана штанов горстку пластилиновых фигурок. Я разглядел лисицу, собаку, дракона. Рыжий улыбнулся и похлопал дракона по голове мизинцем. – Просто большинству нравится махать палками. А мне не очень.

– И как тебе это поможет на охоте?

– Как тебе – твоя труба, которую ты притащил.

На самом деле, я говорил с рыжим только потому, что он единственный говорил со мной. Он и Джон. Остальные не смотрели в мою сторону. Даже соседи – «ха» и псих, что ковырял себе ногу.

– Почему меня как будто не видят? – спросил я у рыжего ночью, когда он умывался у той же колонки. Для мытья и питья вода тут была одна и та же.

– Ты еще не наш, – сказал рыжий. – Как бы ненастоящий. Они правда тебя не замечают чаще всего. Тебе нужно сходить на охоту.

– Но ты со мной говоришь. Значит, замечаешь.

– Мне можно. Я тут давно. И Джон. Я помню, что сначала тут был всего один домик, а я сам был Джону по колено.

– Он тебе отец? – мелькнула догадка, но рыжий тихо засмеялся и брызнул в меня водой.

– Нет. Джон – это Джон. Он никому не отец.

Рыжий встал, поднял таз, выплеснул в темную траву.

– Джон – он, выходит, тоже не совсем настоящий, – задумчиво сказал. – Только ты – тут, а он – там.

– Я надолго тут? – это меня, признаться, очень волновало.

– Это должно было быть в твоем договоре.

– Я его не читал. Мама читала.

– Значит, ответ знает только мама.

– А мужик в агентстве?

– Его тут нет.

Когда все уснули, я встал и вышел на улицу. Звезд не было, а луна висела крупная и желтая, без единого пятна. Дома луна напоминала искаженное криком лицо, это я точно помнил. Постояв немного на крыльце, я зашагал по траве. Когда последний домик оказался за спиной, а впереди – только подсвеченная желтым трава, в горле запершило, и я закашлялся.

За пустошью не может быть только пустошь. Там наверняка есть что-то еще. Дорога. Гаражи. Дома. Машины. Магазины. Аптеки. Постояв еще немного, я развернулся. Напился из колонки, мечтая, чтобы там и вправду что-то оказалось, и упал спать. Мне снились машины и магазины – и небо, набухающее волдырями.

Во второй день я попросил рыжего:

– Потренируйся со мной. Я понятия не имею, как махать этой палкой.

Он с сомнением покачал головой.

– Я не очень, я же говорил. Ты можешь, конечно, просто попытаться ударить меня этой штукой, а я буду от тебя бегать, так ты потренируешь ноги и меткость.

– А твой пластилин тебе не поможет?

– Тут – нет.

Я так и не потренировался. Вышел в пустошь и шел вперед под палящим солнцем, пока не оглянулся спустя несколько часов – и не увидел крыши домиков. Джон курил на самом краю лагеря и смотрел на меня, выпуская кольца дыма. Я подошел к нему, сел рядом. По траве ползали красные муравьи. Много красных муравьев.

– Не кусаются, – сказал Джон, когда я уже приготовился вскочить.

Сглотнул, вытер вспотевший лоб.

– Вы же знаете, что не имеете права удерживать меня тут против воли?

– Ты подписал договор.

– Вы отпустите меня, когда срок пройдет?

Он молча выдул дымное кольцо.

– Что будет на охоте?

– Охота.

– На кого?

Я подумал, он скажет что-то вроде «не твое дело» или «в договоре и про это был пункт, недоумок». Он затушил сигарету и сунул бычок в карман.

– На тебя, – сказал, вставая.

Я задержал дыхание.

– И… Кто будет охотиться?

– Ты.

Когда он говорил, что охота будет на третий день, он имел в виду «в полночь, когда второй день перейдет в третий», а я ложился спать в конце второго дня, считая, что у меня есть еще сутки, чтобы что-то придумать.

Проснулся я в воде. В темной вязкой воде, сползающей с черного неба. На вкус она была как земля, если бы земля была жидкая. Я сел, захлебываясь, попытался встать, упал на колени, подняв слабые брызги.

Луна издевательски плевалась желтым светом, и на поверхности воды я видел свое лицо – лохматая челка, дрожащие губы, готовые сложиться в позорное «мамочка». Вдруг вода дернулась, словно ее натянули, как простыню за углы. Дернулась раз, другой. Лопнули на поверхности несколько пузырьков – и что-то начало подниматься наружу. Вода стекала медленно, пахло сыростью. Я кое-как поднялся и попятился, не в силах отвести глаз.

Из воды поднялся человек. Провел по лицу ладонью, стирая грязь. Сплюнул себе под ноги.

У него было мое лицо. Он вытащил из-за спины нож, поднял к глазам, ухмыльнулся моим ртом и кинулся на меня.

*

– Не бойся, – сказал рыжий, прижимая к моей ноге тряпку, смоченную в чем-то, адски смердящем спиртом, – с первой охоты никто не приносит трофей. Я сходил трижды, прежде чем смог задеть этого паршивца. А он оставил мне вот это.

Он задрал штанину и показал шрам под коленом – полукруглый, будто кусок мяса оттуда просто вырвали.

– Он меня укусил, – оказалось, я угадал. – В пятый раз я тоже его укусил. Он очень смеялся.

Я лежал на кровати, и меня знобило. Раны ныли и дергали. На руках, на животе, на ногах. Я был как истыканная жареная курица, в которую всадили вилку сто раз подряд. Только из курицы кровь не текла, а из меня – да. Рыжий сменил уже две простыни. Они валялись теперь в углу. Пахло железом, пылью и деревом.

– Ха!

Дверь хлопнула. В домик влетел «ха», измазанный в глине по самые уши, и плюхнулся на кровать рядом со мной.

– Ух ты, ты прям в решето! Ну ты даешь!

Больше всего мне хотелось, чтобы они ушли. Я провалялся в темной воде, слушая, как насвистывает тот, второй, несколько часов. Кровь текла и текла. Меня вырвало, и вокруг была мешанина воды, блевотины и крови. Наутро вода сделалась травой. Джон положил мне в карман деревянную бусину и сказал: «Умойся». Лагерь просыпался, начинал шуметь, застучали друг о друга мечи. Когда рыжий пришел, я плакал, отвернув лицо от яркого, ненастоящего солнца – это была та же луна, только ярче.

«Ха» поднял на мне штанину и присвистнул.

– До мяса прорезал! Круто! Вот бы у моего тоже был нож, а.

Мне было плевать, что он говорит. Мне хотелось стошнить ему на лицо, лишь бы он заткнулся.

– А у моего знаешь чо? – продолжал Ха. – У моего ремень. С такой пряжкой, что жесть какая-то. Но он по мне уже почти не попадает. А недавно я у него отнял и так его самого отмудохал – ты бы видел!

Он наклонился ко мне так близко, что я мог разглядеть каждый прыщ на его лице. А было их много. Тошнота накатила снова, и меня вырвало на пол. Рыжий поднес к моим губам свою жестяную кружку.

– Пей. Вода поможет.

– Я хочу домой, – прохрипел я, отталкивая кружку. То, то сдавливало меня всего с самой ночи, вдруг исчезло, и меня скорежило в рыданиях. Я всхлипнул, задохнулся и, хватая воздух, выдавил: – Пошли вы все! Я просто хочу домой, мать вашу, блин, домой! Вы психи, сраные сектанты, уроды гребаные, я хочу… х-хочу…

– Победи его, – сказал Джон. Он стоял на пороге, и солнце светило ему в спину. – Победи его и уходи. А пока валяешься тут в соплях после первого же поединка – даже не заикайся.

*

Когда уходили, они сжигали оружие. В особенные дни в центре лагеря разводили большой костер, в несколько метров, и уходящие швыряли туда свои мечи, кинжалы, булавы и просто куски арматуры. Израненные, сияющие от пота и восторга, они уничтожали оружие, выпивали последнюю кружку отвратительной местной воды, а потом одну за другой кидали в костер бусины – кто-то носил их в кармане, кто-то – на шее, кто-то на запястье.

Я скоро выяснил, что у всех они есть. У Ха – восемь, у психа-соседа с ножом – три, у рыжего – шестьдесят восемь. У меня – одна. Черная, теплая, она оттягивала карман и пахла кровью и проигрышем.

Теперь соседи со мной разговаривали – и честное слово, лучше бы они молчали и дальше. Ха постоянно рассказывал про своего отца.

– А как-то раз я прихожу домой, и он говорит: где три тыщи из шкафа? И я ему – какие, блин, три тыщи?

Ха исчезал каждую ночь и возвращался с новой бусиной, а наутро говорил что-то вроде:

– Сегодня я избил его, и он не мог встать.

Или:

– Сегодня я выбил ему глаз пряжкой.

На очередное утро я спросил рыжего:

– Это звучит так, как будто он становится психом. В вашем лагере готовят садистов-психопатов?

Рыжий сказал:

– Ты поймешь.

Я нашел на свалке обломок жести и обернул один конец собственной футболкой. Снял с кроссовка шнурок, перетянул. Джон посмотрел и кивнул – видно, убогий кинжал казался ему лучше неподъемной трубы.

Теперь я тренировался постоянно. Местные стали замечать меня и предлагали подраться сами – и парни, и девчонки. Одна запомнилась мне особенно. Каштановые волосы в узле, сиськи, прыгающие под куском футболки – нижнюю часть ткани она, как и я, пустила на обмотку кинжала. Я запомнил ее, потому что она была совсем дикая. В первый раз она исполосовала меня своей заточкой, как кусок мяса, расхохоталась и сказала:

– А ты хорош, даже не ноешь!

Я в это время как раз размышлял, назвать ее дурой или курицей, чтобы как-то компенсировать унижение, но тут она протянула руку и совсем другим, нормальным тоном сказала:

– Мне кажется, я тебя видела там, снаружи. Ты не ходил на шахматы в «Ладью»?

Я ходил – в том году, когда у мамы был очередной бзик по поводу того, то я не соответствую ее идеалам умного ребенка. Но девчонка уже тряхнула головой.

– Неважно. Ты так держишь свой ножик, как будто сейчас кинешь на землю и разрыдаешься. Не бойся. Тут нельзя умереть. Ну, если только тебя не убьет двойник.

– И что тогда?

– Тогда он вернется вместо тебя, что еще. Родители даже ничего не заметят. Такое случается. Кто не уходит через костер, те, значит, померли.

Как-то ночью мы встретились с ней на окраине – я еще иногда ходил посмотреть на темную пустошь, танцующую под легким ветром. Она сидела на траве и сплетала травинки в венок. Я сел рядом.

– Я думаю, – вскоре сказала она, и я вдруг понял, что она плачет, – я думаю, что нам не обязательно убивать двойников. Их смерть – это ведь метафора, понимаешь? Как воскресение Иисуса – метафора победы жизни над смертью. Ну, если ты не фанатик и не молишься по утрам.

– Ха каждую ночь лупит своего двойника, – зачем-то сказал я.

– Ха?

– Мой сосед. Такой… забавный. Вырезал себе на животе птицу, когда впервые смог задеть того, второго.

Мы помолчали. Пустошь молчала тоже – как всегда. Может, трава тоже не настоящая? Я надкусил травинку. Во рту стало горько.

– Он лупит его каждую ночь, – повторил я. – Потому что ненавидит отца, который лупил ремнем его. И у него уже куча бусин, но он никак не может победить. Избивает, но не до смерти. Потому что просто не может до смерти.

Она шмыгнула носом и вдруг надела мне на голову венок из травинок.

– Я думаю, он должен больше думать. Ведь он пытается уничтожить того, кем является сам. Человека с ремнем. Все не может быть так просто, да?

Я не очень понял, что она сказала, но кивнул:

– Наверное.

Когда я проснулся в воде снова и встал, отплевываясь, второй уже ждал. Сидел по-турецки и купал нож в лужице у своих ног. Сказал:

– Ты в этот раз пришел разговаривать, Максим?

Он улыбнулся, и у меня разом заныли все шрамы, которые он мне оставил.

– Хочу спросить, – выдавил я. – Почему ты считаешь, что должен выжить именно ты?

– Ты знаешь, – он вздохнул и встал. Я теперь разглядел его как следует – черные школьные брюки, мои же, которые лежат где-то за шкафом, обрастая пылью. Белая рубашка, пуговицы застегнуты до последней. Волосы уложены, как у мальчика из телевизора.

Знаю, подумал я.

– Ты – моя идеальная версия. Мама была бы в восторге.

– Да, – сказал он. – Какой ты умница. Все были бы в восторге – мама. Папа, который умер. Да ладно, он бы и не ушел, если бы у него был нормальный старший ребенок. С которым не было бы проблем. Который не полез бы на гаражи и не свалился бы, и не лежал бы потом полгода, требуя ухода, внимания и кучи денег. Мамочке бы не пришлось бросить работу, папочке не пришлось бы работать ночами и слушать упреки. И знаешь, почему это знание тебе не поможет?

Я знал.

– Потому что ты знаешь, что, по-честному, мамочка заслужила меня, а не тебя, – сказал он вслух то, что я подумал, и кинулся вперед.

*

Рыжий встретил меня обеспокоенным взглядом.

– Помочь?

– Нет.

Кровь капала с меня, как вода после дождя. Я взял таз, кусок мыла и полотенце – чье-то, не самое грязное, и вышел к колонке. Пока обмывал руки, за спиной возник Джон – я узнал его по запаху дыма и молча протянул руку. Он вложил в нее бусину.

– Стойте, – резко сказал я, когда он уже развернулся уходить. – Если я пошлю своего двойника нахрен, это поможет?

– Если я подую на огонь, он погаснет?

– Смотря какой огонь и как дуть.

– Ты сказал.

– Вам надо было писать в брошюре, что у вас лагерь для детишек с комплексами, а руководят им психотерапевты-маньяки. Где, кстати, тот ваш, который пудрит мозги мамашам?

– Пудрит мозги мамашам.

– Может, мне все это снится?

– Может.

– Почему вы все время говорите почти то же самое, что я говорю?

Он сделал то, что и всегда делал, когда не хотел отвечать – затянулся и дунул в воздух.

*

Однажды утром нас осталось трое. Я, рыжий и псих. Рыжий долго смотрел на пустую кровать. Сходил на окраину лагеря и вернулся ни с чем. Вечером зажгли костер, и несколько человек пошвыряли туда мечи и бусины – и ушли. Уходили они через пустошь – и если ты хотел подсмотреть и караулил у крайнего дома, провожая их жадным взглядом, то мог заметить, как они исчезают. В одно мгновение – когда они уже меньше половины вытянутого пальца. Ты моргнул – и перед глазами только пустошь, и глянцевая луна поливает траву.

Я стоял, держась за шершавую стену, и глотал слезы. Наконец что-то лопнуло во мне – и помчался вперед, туда, где только что исчезли ушедшие. Я бежал, пока не выдохся. И пока кто-то не поставил подножку.

– Мне тебя почти жаль, – хмыкнул второй я. Он стоял, попинывая меня, упавшего лицом в сырую траву. – Бежишь куда-то, прекрасно понимая, что за пустошью пустошь и за пустошью, которая за пустошью, тоже пустошь. Ты же даже теперь хочешь только одного – чтобы от тебя отвалили. Не победить, не нос мне утереть. Не убить меня, в конце концов. А чтобы и я отвалил. Сбежать от меня к мамочек и ей тоже сказать: «Отвали».

Он бил, я лежал. Он был прав.

Я постоянно говорил маме отвалить. Маме. Учителям. Сестре. Соседкам, которые говорили: Максим, ты же теперь главный мужчина в доме. Ты должен помогать маме. Ты должен приготовить еду, покормить сестру, сделать уроки, учиться на отлично, не хамить учителям, закончить музыкалку, пойти на шахматы, выиграть турнир, сыграть на концерте в школе, выступить на новый год и на восьмое марта, сделать уроки с сестрой, быть дома до девяти, не бегать, не прыгать, Максим, у тебя же спина, у нас нет денег на еще одно лечение, нет, мы не купим новый компьютер и те модные кроссовки, да, я знаю, что у всех такие, будь умным, будь воспитанным, с тобой и так было много хлопот.

Ты должен быть ответственным, а не как папа.

Ты должен, должен, должен. А я всем им говорил – отвали. Отвалите.

Я умел только бежать в пустошь, за которой пустошь.

– Конечно, я прав, – двойник издал снисходительный смешок. – И это еще более грустно, Максим. Это всего третья наша встреча, а мы говорим так откровенно, пока ты валяешься в травке, испугавшись, как маленькая девочка. Да моя сестра смелее, чем ты.

– Она моя сестра.

– Была твоя, будет моя. Брось. Мне тебя даже убивать не надо. Как только ты скажешь мне хоть что-то, что даст мне добро занять твое место, как я его займу.

Он наклонился, и его шепот сплелся с ветром и пронзил меня, как сотня ножей одновременно:

– Только намекни, Максим.

Когда я вернулся в лагерь, Джон посмотрел на меня вскользь и сказал:

– Сегодня бусины не будет.

Ну и засунь себе в жопу эти бусины, хотелось сказать мне. Он вдруг поймал меня за плечо, стиснул до боли, встряхнул.

– У тебя осталась одна охота, – рыкнул. – И если не победишь…

Я вырвался – и почувствовал, как бусины в кармане разгораются углями и прожигают и ткань, и кожу, когда я заорал:

– Да и пусть катится, пусть займет мое место, пусть, я не верю во все это! Я! Не! Верю!

Мне казалось – сейчас все лопнет. Надуется пузырем, лопнет, исторгая гной, и исчезнет, и я окажусь напротив своего дома, с прожженными штанами, и мама потом скажет: господи, Максим, опять с тобой что-то не слава богу.

Сгоревшие бусины упали в траву. Искусственное солнце светило. Джон чиркнул зажигалкой. Откуда-то возник рыжий и спросил:

– Он что, тоже?

– Я тебе говорил, – Джон курил, не глядя на меня. – Дети пошли не те. За последние три года таких нытиков-истеричек несколько десятков. Мозгов много, дела мало. Считают, что чем громче кричишь, что коленку ушиб, тем скорее раскается камень, о который стукнулся.

– Жалко, – вздохнул рыжий. – Я провожу?

– Проводи.

Мы шли по траве, и из смирной, танцующей под идеальным солнцем, она делалась пожухлой и клочковатой. Муравьи исчезли. Наклонившись завязать шнурок, я не увидел ни одного. На небе появились облака. Вдали зашумела дорога, выросли из-под земли столбы с линиями электропередачи.

– Ты дрожишь, – сказал рыжий мягко. – Отдать тебе куртку?

Секунду назад на нем не было куртки, а теперь он держал ее – джинсовка с оттопыренными карманами. Я притормозил.

– Это моя куртка.

– Я знаю.

Стало немного теплее, но дрожь не прошла. Я все еще видел обгоревшие бусины в траве и слышал торжествующий смех двойника. Я уже представлял – он сидит за моим столом, идеально разложив учебники, и постель у него идеально заправлена. Мама треплет его по волосам и говорит: наконец-то ты взялся за ум, сынок. Может, говорит ему даже что-то глупое: моя радость. Мое солнышко.

У дороги рыжий останавливается, кивает на козырек автобусной остановки. Мы в городе. Вокруг дома, сигналят машины, снуют люди. Пахнет дождем и выхлопами. Голуби гуляют возле остановки, клюют шелуху от семечек. Я хочу оглянуться – там ли еще пустошь? Рыжий говорит:

– Не смотри. Не хочешь же остаться навсегда? Вот и не оглядывайся.

– Как тебя зовут на самом деле? – спрашиваю я.

Он пожимает плечами.

– Ты знаешь.

– У меня крыша поехала?

– Нет. Так задумано. Не пытайся понять. С тобой все в порядке. Ну, почти.

– Кроме того, что у меня дома мой двойник, а я теперь бомж?

– Это твой автобус, – говорит рыжий, и я вижу сожаление на его лице. Зеленая громадина тормозит у остановки, распахивает двери. Рыжий подталкивает меня в спину. – Поезжай домой.

– Скажи мне, – я оборачиваюсь в дверях, поправляя рюкзак, которого еще мгновение назад на плече не было. Или который я и не снимал все это время. – Скажи. Если бы я выиграл, что изменилось бы? Если бы победил?

Вместо рыжего на меня смотрит Джон. Пепел осыпается с кончика сигареты.

– Сослагательное наклонение, – сказал он. – Худшая из ловушек. Ты не выиграл. Точка. Счастливого пути.

Дождь умывает стекла. Я сижу на заднем сидении, обнимая рюкзак. Пониманием накрывает меня, как волна, как взрыв, как худшая правда: дома не будет никакого двойника.

Дома буду я. Я, мама, сестра.

Я никого не победил – поэтому и возвращаюсь я.

Снаружи гремит гром, и мне на секунду кажется, то небо сейчас начнет пузыриться, как тогда. Но город в окне обычный – дорога, серость, полоски дождя.

– Не следи в коридоре, я помыла пол! – кричит мама из кухни, когда я закрываю дверь и ставлю рюкзак на груду обуви в углу.

Снимаю джинсовку, вешаю.

– Ну, как твой лагерь? – мама выходит запыхавшаяся, откидывает челку со лба. – У меня Маринка на работе просила узнать, хочет своего мальчишку отправить на будущий год, он тоже шахматы любит.

– Шахматы? – тупо переспрашиваю.

На кухне свистит чайник, и мама ничего не отвечает. Я снимаю кроссовки медленно, один за другим. Внимание привлекает воткнутая под рамку зеркала над комодом брошюра – та самая, зеленая. Я подхожу, беру ее дрожащими руками, читаю.

«Лагерь «Юный шахматист» приглашает юных любителей шахмат в возрасте от 8 до 16 лет принять участие в ежегодных оздоровительных сменах…»

Никаких низких домиков. На фотографии здание в четыре этажа, кирпичное.

– Есть будешь? – кричит мама с кухни.

– Угу, – говорю я, чтобы она не приставала, и переворачиваю брошюру.

Дрожь пронзает позвоночник раньше, чем я вижу лицо, и только через несколько долгих, острых секунд я понимаю – я не знаю этого человека. Он не похож ни на кого из тех, кто имел отношение к тому лагерю. К пустошам и кострам.

Затыкаю брошюру обратно под зеркало. Делаю вдох.

– Ты там идешь или нет?

– Иду, – говорю я.

Мое отражение не открывает рта.