Тот, кто уходит

Глава 1

ТОТ, КТО УХОДИТ…

(последнее произведение)

(рассказ)

Ну, просто удивительно, — произнес Двойник, — уж кого-кого, а тебя встретить не ожидал.Не ожидал, — повторил я механически, глядя на поток людей в подземной галерее. — Как ты думаешь: это что-нибудь значит?Ну, а что ты сейчас чувствуешь? — Двойник поправил шляпу, такую же, как на мне.Смешно сказать, — я незаметно для себя улыбался, — есть хочу, страшный голод.Здесь, под землей, есть один чудесный ресторанчик, — Двойник подмигнул.Я знаю, — сказал я, машинально подмигнув в ответ, — там даже можно курить. «Зеркало чертово», — подумал я.

Двойник развел руками — дескать: а что сделаешь?

Многоярусные мостики, по которым шагают люди, по двое, и мы идем себе, как в тысяча первый раз, переглядываясь и обалдевши ухмыляясь.

Опять сегодня уходишь?Опять ухожу, но на этот раз знаю куда — в театр.В театр? — Повторил он, удивленно поморщившись. А то, правда, что тут такого? Послезавтра большой праздник, не до театров будет.

Стеклянные стены ресторанчика-аквариума рождают мысли об эфемерности кулис. Кое-что посильнее самоубийства. Кто бы мог подумать? Тихая музыка и колокольчики над дверью. Под лестницей на второй этаж — маленькая стойка. Спокойные мысли-скатерти накрывают площадь действий, и теперь уже не с ненавистью, а с любовью. Как ты думаешь, почему мне в голову пришла цитата: «Они лежали по разные стороны разделяющей их белой скатерти…»? Ерунда это все, лезет в голову… А мне кажется, этот эмоциональный фейерверк потому, что есть, что вспомнить. Да и веселее оттого, что многое еще впереди. Счастливый билет. И этот ресторанчик — далеко не последняя инстанция, хотя подвесные площадки и создают ощущение кувшинок. Помню, как в детстве: уютный узкий салон автобуса, дрожащий почерк… Сколько я могу всего рассказать!

Вам блондинку, брюнетку или шатенку, — спрашивает бармен.Не сегодня, — говорю я, затягиваясь сигарой.Король, воин, отшельник, клерк…Погодите…Но он не унимается:

…пентиум, покойник, монах…Стой, что ты завелся, как на базаре, честное слово? Я сегодня с гостем, — сказал я, покосившись на сидящего в центре фонтана Двойника, — так что, будь добр, — фирменное блюдо!Бармен понимающе подмигнул:

Лишь то должно быть досказано, что может быть недопонято.Я кивнул: об истине либо хорошо, либо никак.

Скоро подадут, — крикнул я Двойнику с подвесного мостика через каскад фонтанов.Он сдавленно улыбнулся.

Как ты считаешь, каро мио, меня разорвет от восторга, как новогоднюю хлопушку, или я превращусь в зимний мандарин? … Хватит болтать ерунду. Сам знаешь, что после Нового года — сразу весна, а весна — это Весна, главное: успеть все вспомнить и забыть… Что-то ты сегодня устраиваешь документальную хронику, как перед смертью, честное слово. Тьфу, пакость, а не пиво. Ну, ну, будет тебе, зачем так высокомерно?.. А я просто хочу, чтобы меня любили всякого. Иногда желаю обезобразить и покалечить себя, скатиться на самое дно, стать никем — и чтоб любили! Неврастения это, дорогой мой, лучше скажи, что ты собираешься делать с пьесой? Да ничего. Основа все та же — художник гуляет на свободе. Я — свободен! Свободен от всего. Мои творения украшают Лондон, Париж, Москву, Санкт-Петербург, Монако и Нью-Йорк. Я собираюсь инициировать фильм-концерт, я переведен на восемнадцать языков. Я — грандиозен, но меня это никоим образом не смущает, потому что я свободен даже от собственной колоссальности.

Черный блестящий лак вечера рождает ощущение пестрых витрин, старых автомобилей и мехов. Я всегда захожу в театр с «черного» входа.

Послушай, Энтони, мне сегодня нужна марихуана, сильная, но не тяжелая. Понимаешь?Отлично понимаю. Зайдем в гримерную, я покажу тебе иллюстрации.Что это так гудит?Вытяжка. Ты сегодня какой-то странный.Я просто захлебываюсь мыслями и ощущениями. Наступает новое время и для меня и для всех нас. Мне сегодня придется уйти. Вернусь в полночь. Тот, кто уходит — тот остается. А это уже серьезно. Вот возьму и напишу на стене слово «Граммофон»!Тупо переосмысляя ту духовную рванину, в которую я кутался в попытке прикрыть интимные места, мне приходит в голову одна-единственная мысль, словно оправдание: Я — ОГОЛЕННЫЙ НЕРВ! Что-то слишком претенциозное, но…

Ч Т О

Н У Ж Н О

Д Л Я

П Р Е В Р А Щ Е Н И Я

оголенного нерва в оголенный провод?

Повод?

?

Наверное то, что содержится в разнице между художником и его полотном.

Помните, как я хотел сойти с ума? Это были чудесные времена, хоть меня иногда и охватывало отчаяние. Я созерцал движение различных жизней, как любителей кафе. В промышленном мегаполисе оно всегда пасмурно, космично и безбашенно: либо в той, что из слоновой кости, либо в одиночестве, в психиатрии.

А МОЖНО БЫТЬ И ТАКИМ, КАК ВСЕ.

Возможно, если бы я отказался, все было бы иначе, но тогда я лишь созерцал.

И в д р у г …

Ш к в а л …

О с о з н а н и е …

И я понял — это будет посильнее смерти. Я овладел универсальным набором всех языков, у меня есть такие способы… не обгон справа, а обгон сверху… и правила теперь бессильны, все (хотя и не полностью) сложилось в единую мозаику, общую картину мира. Все восемнадцать языков трепещут во мне.

Т а к …

П р и г о т о в ь т е с ь …

С н и м а ю …

Вседозволенность — не хамство, и вырастают цветы первородной свежей жадности! Границерастерзанность! Лопаются сердца, как мыльные пузыри, — это я ухожу дальше, становлюсь «вне». Я жадно и с наслаждением ем. Сок течет по моим пальцам, летят крошки, я аппетитно чавкаю, и тибетские монахи с почтением преклоняют колени перед нами, одержимыми и дикими, спокойными и каменными, прожорливыми и ненасытными.

МЫ — ДРАКОНЫ!

Сейчас, с расстояния уже произошедшего, субъективно добавлю (как ни странно): Я пою славу даже вам, вам, станки и сложные машины, стружки с запахом свежего металла и вентиляционные вытяжки, вам, сетчатые окна и компрессоры, трубы и мазутные набережные. Я уничтожил себя, уничтожил смерть. Я — «вне». Вас всех слишком недостаточно для смерти. ЗНАЙТЕ ЭТО!

Теперь,

облизав пальцы

и скомкав салфетку,

я успокоился и стал ждать весны. Пустое блюдо унес официант, который положил на стол кипу чистых листов. Я за столом один.

Желаете к ужину еще что-нибудь?Нет, благодарю, мне больше ничего не нужно…Рука гладит лист.

Авторучка в предвкушении последних конвульсий налилась черной смоляной кровью. Воедино слились все добрые предзнаменования. До весны осталось семьдесят два дня. Успею.

Рука

уверенно

выводит:

«УЖИН СОБСТВЕННЫМ ЭГО».

А что, хорошее название для последнего рассказа…

И я ухожу дальше, беззаботно насвистывая…