Тот, кто помнит

Глава 1

Майклу О’Флаэрти перестало нравиться Рождество с тех пор, как он начал взрослеть. Будни уравнивают всех: мужчины, женщины и дети одинаково вынуждены нести бремя текущих обязанностей, спе­шить по делам, разгребать накопившиеся проблемы. А праздники выс­вечивают разницу между людьми – счастливые предаются искренне­му безудержному веселью, а несчастные еще сильнее углубляются в бездну обиды, грусти и одиночества. Особенно тоскливо будет в этом году. Мать юноши, энергичная женщина, так и не смирившаяся со ста­тусом вдовы, бог знает где откопала очередного любовника – владель­ца автосервиса. Как обычно, дама потеряла голову. И поскольку сыну недавно исполнилось восемнадцать лет, она решила его покинуть и упорхнуть на целую неделю, дабы нежиться на белоснежных пляжах Канкуна в объятиях своего волосатого бабуина. Таким невеселым мы­слям предавался Майкл на разминке в школе ирландского танца мистера Макфергуса.

Он был худощавым бледным пареньком с угловатыми коленками и локтями, напоминавшим молодой побег, который вытянулся при не­достатке света. Как говорил доктор Каванах, мясо еще не наросло на костях. Его серые глаза постоянно выражали не то испуг, не то удивле­ние, а темно-русые волосы казались вечно растрепанными. На впалых щеках едва выделялись неяркие веснушки. Юноша мог бы показаться симпатичным, но не считал себя таковым, а потому играл роль непри­метного и странного мальчика, с которой справлялся насколько хоро­шо, что так ни с кем и не подружился по-настоящему.

В зале играла ритмичная музыка. Ученики стояли у станка и то под­нимались на высокие полупальцы, то вновь опускались на пол. Препо­даватель хлопнул в ладоши – теперь упражнение следовало повторить на одной ноге, а затем и на другой. Майкл двигался подсознательно. Мысли унесли его далеко от танцевальной школы. Он глядел в тусклое стекло и следил за тем как мутные капли, сливаясь друг с другом, спол­зают вниз. Дома полно еды. Мать забила холодильник до отказа, а потому в магазин можно совсем не ходить. Надо бы установить елку, повесить на дверь венок из пластиковых веточек остролиста, пристро­ить куда-то гирлянды и поставить у двери старого Санту. Хотя зачем? К нему все равно никто не придет. Даже и приглашать-то некого. А если бы парень и осмелился позвать кого-то из знакомых, то у них явно уже нашлись предложения повеселее. Зато есть подарок, настоящий сюр­приз. Сам заказал по Интернету, сам получил на почте, сам упаковал и сам вскроет вечером в сочельник. Радость, да и только.

Тем временем пришла пора растяжки. Майкл положил ногу на палку станка, развернул бедро, подал пятку вверх, а носок – вниз. При­ятная боль начала растекаться от сухожилий под коленом.

– Развернись к ноге, – скомандовал учитель, – два бедра смотрят точно в зеркало. Так, выросли! – крикнул он уже всем.

Лиам Макфергус был уже не молод, но ежедневные занятия не дали ему растолстеть. Его школа, единственная в городке, переживала не лучшие времена. Молодежь интересовалась традиционными тан­цами все меньше, тем более что постоянно появлялись студии модных современных направлений. Джон Макфергус, его отец, – вот кто дер­жал все в кулаке. Тогда здесь царили порядок и дисциплина. Он мог од­ним взглядом заставить вывернуть стопы кого угодно. Старику удалось воспитать двух чемпионов Ирландии. Но он умер шесть лет назад, и с тех пор все пошло наперекосяк.

Разминка закончилась быстрее, чем обычно, вероятно, учитель сам хотел пораньше завершить дела и наконец-то предаться востор­женной рождественской суете – отправиться в центр города и в сиянии бесчисленных гирлянд, под звучание вездесущих хоралов всласть поо­хотиться за подарками.

– Ну, поразите меня своими жесткими! – насмешливо с долей са­моиронии заявил он.

Ученики послушно отправились на скамейку переодевать туфли, а затем один за другим снова выстроились напротив зеркала.

После мучительных упражнений на треблы, каты и клики мистер Макфергус снова хлопнул в ладоши и произнес:

– Девочки, покажите мне ваши джиги.

Эта фраза не сулила ничего хорошего. Майкл, единственный маль­чик в группе, понял, ему сегодня придется отдуваться одному, и у мас­тера припасено для него специальное задание, ясно какое.

Тем временем заиграл надоедливый Алан Бернс, и парень ис­кренне возжелал, чтобы это продолжалось как можно дольше, будто бы хотел оттянуть неминуемый конец. Но вот выступила последняя пара, преподаватель подошел к плееру и отключил музыку. Вместо пространной уничижительной речи последовала лишь пара скупых комментариев на тему выворотности и подъема ног сзади. Следующая фраза прозвучала, как приговор судьи в черной шапочке:

– А теперь Майкл изобразит нам «Планксти Ирвин».

Да, ничего не могло быть хуже. Ведь он знал, придется танцевать именно «Ирвина», и все равно надеялся, что на сей раз его минует чаша сия. Как говорили в каком-то псевдосамурайском фильме: «Если ты вы­ходишь на бой и проиграл в твоих глазах, ты проиграл». Именно так и было. Юноша все знал заранее. Послышалось вступление. Темп выбран чуть медленнее, чем надо. Боязливый взгляд на учителя – кривая улыб­ка в ответ. Скрещенные руки на груди, словно у Наполеона. Все плохо-плохо, никакой надежды. Девочки тоже еле сдерживают насмешливые ухмылки. И со всей мрачной решимостью леди из Шалотт парень выста­вил правую ногу на носок, поднялся на полупальцах и начал те самые ужасающие три минуты позора. Первые треблы на удивление удались, дорожка за ними тоже пришлась относительно в музыку. Хотя может ли попадание в музыку быть относительным? Но потом, потом…

Последний удар. Задумывался он, как громкий, гордый. Но после такого представления можно сделать лишь слабый, робкий. Тишина. Вот заиграла следующая композиция. Есть еще пять секунд, пока ми­стер Макфергус подойдет к плееру и нажмет на стоп. Мгновения текут, как расплавленный воск. Вот он возвращается назад, поворачивается спиной к зеркалу. Майкл делает резкий вдох и задерживает дыхание. Инстинктивный шаг назад, будто от учителя распространяются некие незримые волны материализованного зла. Наставник делает трагиче­ское лицо, обводит всех суровым взглядом и начинает:

– Это просто ужасно. Я даже не могу подобрать слов, насколько. Це­лый месяц, нет больше. Больше месяца мы разбираем один и тот же та­нец. Один и то же танец каждое занятие, три раза в неделю. И все одно и то же. Ошибки в одном и том же месте. Вот обезьяну научить легче, чем тебя! Она бы с шагами разобралась. Там, где все спокойно, он семенит, бежит вперед музыки, словно за айфоном со скидкой 50%, и еще успева­ет сделать какую-то кучу странных переступаний, судорожных подергива­ний и других движений, которых тут нет. А там, где нужно сделать быстро, у нас все пересекает и ни туда, ни сюда. Вот это как объяснить?

Мистер Макфергус картинно закатывает глаза к потоку и разводит руками. Девочки смотрят, кто в пол, дабы не показывать своего соуча­стия в экзекуции, кто прямо на бедолагу с укором за отнятое время и необходимость все это выслушивать.

– А прыжок. С правой ноги ты еще пытаешься сделать. Только дол­го. Сколько можно вылезать на него, словно тебя к полу прилепили на китайский скотч? А с левой ноги – вообще ничего – ноль без палочки! То странного вида взлягивание – не прыжок. А слайды? Вот у меня в младшую группу ходит Лизи Кэйси, пять лет. Ей покажи, она и то лучше тебя-обалдуя сделает. Ты вообще можешь закончить хоть один слайд, хоть один? – Учитель поднимает палец и трясет им в воздухе. – А стемпы. Все по шестой. Все по шестой! Драмроллы. Этаких драмроллов я не ви­дел со времен Джеймса Моррисона. Все помнят Джеймса Моррисона? –Мистер Макфергус снова обводит взглядом учеников, – и где теперь Джеймс Моррисон? На сальсе. Он ушел на сальсу. Вот и тебе тоже пора на сальсу! Слышите, все, кто не может сделать нормальный драмролл –все на сальсу или в кружок по вязанию.

Сальса считалась полной противоположностью ирландскому тан­цу, а заодно и средоточием всех пороков общества. По мнению Ми­стера Макфергуса, там нет ни позиции, ни ритма, ни осанки, ни четко­сти движений, ни какого-либо благородства, и вообще хореография, как таковая, отсутствует напрочь. А люди, которые туда ходят, мягко говоря, не отличались высокими моральными качествами. Обычно на сальсе тирады заканчивались. Но тут учитель отдышался и продолжил:

– Ты это будешь танцевать в финальном раунде, в самом главном ра­унде. И у тебя есть все шансы туда пройти и опозорить мою седую голову. И, главное, у тебя все есть в риле, в хорнпайпе. А тут куда все подевалось? Здесь нет ни одного нового движения. Мы все уже изучали по сто раз. Вот судья на тебя посмотрит: «Так, а это тот мальчик, у которого были пре­красные зависы в риле и четкие удары в хорнпайпе?» А тут у тебя никаких прыжков, а все удары, которые ты бьешь со всей дури, – вон какой выма­хал, больше меня – так они все мимо, мимо и мимо. Судья как первые два такта посмотрит, так все. Скажет: «Спасибо тебе, Майкл О’Флаэрти, мне теперь на твоего «Ирвина» можно вообще не смотреть. Я могу глотнуть водички, съесть печеньку, почесать ногу, вообще могу пойти в туалет, пока ты скачешь, как муфлон, по сцене». Почему? Да потому что с такими тан­цами тебе кроме последнего места никто ничего не даст. Так если в риле ты еще спину как-то держишь, то тут вот, – Мистер Макфергус изобразил рукой движения угря, выброшенного на берег. – Где осанка? Где выворот­ность? Где перекрест? И не говори, будто у тебя их нет. Есть! Мы все видели.

А тут куда все исчезло? Значит так, Майкл О’Флаэрти. Если ты не уложишь «Ирвина» за рождественские каникулы и не станцуешь мне его так, чтобы можно было смотреть без слез, я не знаю, парень, что я с тобой сделаю!

– Простите, сэр. Но мне негде заниматься, – юноша сам не ожидал от себя подобной наглости. Но в смятении чувств люди еще и не такое могут выдать.

Зато эта фраза буквально обезоружила учителя. Он вмиг растерял всю притворную злобу и напыщенность. Выражение лица сделалось растерянным. Глаза забегали, будто в поисках опоры. И тут старый плут снова нашелся:

– Здесь в зале до самого второго января никого не будет. Приходи, занимайся. Я тебе дам резервный ключ от зала и от раздевалки. Только ведь ты, балбес, и носа сюда не покажешь, промотаешься все праздни­ки, а до дела так и не дойдет.

– Нет, я буду заниматься, – твердо произнес Майкл.

– Тогда должен быть результат, – развел руками мистер Макфер­гус. – Нет результатов – нет печенек! Вы все – свидетели, – учитель об­вел взглядом девочек, – он пообещал заниматься. А мы скоро увидим «Ирвина» в удобоваримом виде, – добавил он с усмешкой.

Домой парень летел почти в панике. Тревога, стыд, страх, укоры совести – все перемешалось в его сознании. Случившееся в зале напо­минало настоящий вызов. Теперь он просто не мог не выучить танец. Провал обернулся бы страшным ударом, прежде всего, для самого юноши. Но веры в собственные силы не было. «Планксти Ирвин» не пошел с самого начала. Движения казались неудобными, какими-то не подходящими друг к другу. То хотелось начать дорожку с другой ноги, то выпрыгнуть не там, то пропустить шаг, то добавить лишних пересту­паний. В кармане куртки позвякивали три ключа от школы и напомина­ли об обещании. Майкл до боли стиснул проклятые железяки в кулаке.

Нет, мистер Макфергус любил его по-своему. Но у преподавате­ля была пагубная привычка постоянно унижать тех, от кого он хотел, а главное, мог чего-то добиться. На остальных он не обращает внимания. Пусть ходят, пусть платят. Вот та же Рози Макалистер. Занимается уже три года. У нее нет ни ударов, ни прыжков, ни ритма, ни даже личного обаяния. Но учитель никогда ее не ругает, вообще большую часть вре­мени ведет себя так, будто Рози не существует.

Тем временем юноша вышел на главный проспект. По обеим сторо­нам витрины магазинов светились разноцветной иллюминацией. Каж­дый вход украшали гирлянды из искусственных веток ели или остролиста. На дверях висели венки с красными лентами и золотыми колокольчика­ми. В окнах алели яркие звездочки пуансеттий. Из динамиков слышался хорал «Бог храни вас в радости, джентльмены» в аранжировке под пяти­десятые. Далеко внизу на площади сверкал огнями странного вида конус, усыпанный лампочками, ныне называемый елкой. Прохожие спешили от одного заведения в другое – кто на распродажу, кто на почту, кто в паб. Некоторым уже посчастливилось стать обладателями объемистых паке­тов с покупками. Парень шагал быстро по прямой и не особо обращал внимание на других людей. Те в недоумении расступались, наверное, ду­мали, будто он сумасшедший. Кажется, кого-то бедолага задел сумкой.

Через два квартала Майкл свернул на свою улицу. Звуки рожде­ственских хоралов постепенно стихли, навязчивые цветные огонечки стали попадаться все реже, равно как и другие украшения. Тишина и ровный полумрак подействовали успокаивающе, и юноша отдался вос­поминаниям. Он пришел на танцы относительно поздно. В его возра­сте некоторые уже достигали зенита успеха на соревнованиях и начи­нали подумывать о завершении карьеры. А все потому, что их отдавали в школу мистера Макфергуса родители с самого детства. А решение молодого О’Флаэрти было осознанным. Сам узнал адрес и расписание, сам посетил пробный урок, сам убедил маму оплачивать обучение. По­следнее стоило немалых сил вкупе с шантажом и угрозами. Быть мо­жет, потому парень ценил занятия больше других. Скромный и скован­ный во всех прочих делах, здесь он находил свободу, а еще осознавал принадлежность к закрытой группе людей, умеющих то, на что не спо­собны простые обыватели. Все это стало частью особого внутреннего мирка Майкла, который он был готов защищать, словно дрозд свое гнездо. Не столько талант, сколько трудолюбие и упорство позволили ему быстро продвинуться по программе и перейти в продвинутую группу. Но вот дальше наступил застой – мастерство и качество ис­полнения будто бы уперлись в невидимую планку и прекратили рост. И вот теперь «Планксти Ирвин» – самый сложный танец для финально­го раунда на чемпионате совсем не получается.

Прохожие уже не встречались. Все отправились веселиться в центр. На пустынной улице лишь плеск луж под ногами сопровождал безрадостного человека. Погода тоже не располагала к праздничному веселью. Мерзкий моросящий дождь вкупе с промозглым ветром за­ставляли лишь сильнее укутаться в шарф да повыше поднять воротник куртки. Низкие серые тучи, словно грязным саваном, закрыли небо, от чего день сразу превратился в вечер, а сумерки сгустились раньше. «Скорей бы залезть в горячую ванну, а потом заварить пуэру, устроить­ся с ним на диване и провести пару часов в компании Тима Бертона», –решил юноша и прибавил шагу.

– Майкл О’Флаэрти, – резкий голос заставил путника вздрогнуть и остановиться, – ты выглядишь, словно вернулся из страны фей!

Перед ним стояла старая миссис Коналли в твидовом пальто и длинной шали, из-под которой, как струи дыма, выбивались пряди се­дых волос. Пожилая дама выглядела, словно сошла с черно-белых фо­тографий начала прошлого века. Смешная бабка, маленькая, сгорблен­ная, по грудь рослому парню, слыла если не городской сумасшедшей, то уж точно особой со странностями.

– Здравствуйте, миссис Коналли, – произнес он как можно вежли­вее. – Нет, я иду с танцев.

– Значит, скоро ты там окажешься, раз ходишь мрачнее тучи, –точно ведьма из «Макбета», пропела старуха скрипучим голосом и добавила: – Господь благоволит тем, кто пребывает в радости. Уныние – грех! А грешник слаб верой, вот его-то и берут в оборот феи, призраки и разбойники Сидов.

– С Рождеством Вас, миссис Коналли, – поспешил отмахнуться юноша.

– И тебя, Майкл, с Рождеством.

«Проспал до обеда. И надо же было так быстро отключиться!» – подумал Майкл, спуская ноги с кровати. Чайник с холодным пуэром стоял на полке рядом. Пульт от телевизора выпал из складок одеяла, видно, до Тима Бертона дело так и не дошло. Дома было холодно, словно в конюховке. Взгляд в окно – все тот же промозглый ветер и дождь, будто вчерашний день так и не заканчивался. Юноша распра­вил плечи и услышал хруст собственных сухожилий, тряхнул головой, силясь прогнать остатки дремоты, встал нащупал джинсы, майку и сви­тер, надел, по пути в ванную сунул в микроволновку пиццу быстрого приготовления и щелкнул кнопкой на чайнике. На то, чтобы прийти в порядок и окончательно открыть глаза, потребовалось полтора часа и две большие чашки чая. Как же хорошо, что сегодня не нужно никуда спешить.

Внутренний ленивец требовал остаться дома, нарыть чего-нибудь сладенького и провести очередной неистово головокружительный день в Интернете. Однако, совесть решила по-другому. Майкл должен немедленно отправиться в танцевальный зал, раз мистер Макфергус предоставил такую уникальную возможность.

Безрадостное зимнее небо начало проясняться, робкие лучи ску­пого Солнца стали пробиваться в разрывах между густыми облаками. Все вокруг буквально дышало влагой. Воздух казался густым тягучим из-за обильных испарений. Пахло мокрым камнем, лишайником и пре­лыми водорослями. Холодный ветер растерзал в клочья остатки утрен­него тумана, трепал петли погасших гирлянд, раскачивал блестящие шары на еловых ветках. Парень выбрал тот же путь. По обеим сторонам дороги вставали серые стены домов, булыжники и штукатурка сполна насытились сыростью. Даже яркие рождественские украшения в такую погоду не особо оживляли угрюмый вид. На противоположном конце улицы мрачной вестницей показалась миссис Коналли. Ее длинная шаль развевалась, словно мантия чернокнижника. Судя по отрешенно­му выражению лица, старая леди полностью ушла в себя, и юноша по­спешил пройти мимо незамеченным. Прохожих встречалось немного.

Очевидно, сегодня люди не торопились покидать теплые дома и коро­тали время с горячим кофе и кексами. Как обычно, праздничная суета начнется ближе к вечеру.

Майкл спешил по главному проспекту вверх в сопровождении усталых взглядов одиноких продавцов из окон магазинов. Далее мино­вал древнюю церковь эпохи злосчастного короля Джона, прошел мимо кладбища с замшелыми темными от времени каменными плитами. Из-за низенькой изгороди виднелись строгие фасады фамильных склепов в неоклассическом стиле с тенистыми портиками, резными карнизами и грустными статуями. Влажные стены в изобилии увивали жесткие побеги плюща. На некоторых надгробьях виднелись рождественские венки с золочеными шишками, ягодами остролиста, красными лента­ми и потухшими свечками – скудный дар мертвым.

Вот из-за поворота показалось здание школы танца. Собственно, строение изначально служило другим целям. Здесь еще со времен Эдуарда VII бы то ли сарай, то ли амбар, затем, когда город подступил к сельскохозяйственным угодьям, его забросили. На каких условиях им владеет мистер Макфергус, точно не знал никто. Но еще его отец провел внутри ремонт, залатал крышу, оборудовал класс для занятий и несколько служебных помещений. С тех пор студия бессменно сущест­вовала только здесь.

С трепетом Майкл вставил ключ в замочную скважину, будто не верил, что все получится, и воровато оглянулся. Первый раз в жизни он открывает эту дверь сам. Хоть бы никто не подумал чего. Щелчок, скрип петель, и молодой О’Флаэрти зашел в пустую, стылую прихожую, включил свет, снял тяжелые ботинки и направился в раздевалку.

В зале стоял жуткий холод. Не удивительно: учитель всегда вы­ключает отопление, когда уходит. Юноша в одних шортах и майке без рукавов чуть не задрожал от стужи. Кожа покрылась мурашками. Он включил плеер и начал разминаться. Через считанные минуты мышцы разогрелись, а на теле выступил пот. Парень перевел дух, глотнул водички и поставил популярного заокеанского исполнителя Фицпатрика. Дразнящие звуки аккордеона будто бы смеялись над танцором-неудачником. Два удара, комбинация с треблами, шаги, прыжок, слайды – ошибка на ошибке. Там не в музыку, там забыл, там не пробил, не попал клик. От досады свело челюсти. Вторая попытка оказалась еще хуже. На третий раз Майкл остановился на половине. Проклятый «Ирвин» так и не получался. Бедолага рухнул на скамейку, уперся острыми локтями в колени и опустил голову. Соленые капли срывались с кончиков мокрых волос и оставляли темные следы на полу.

Он вздрогнул раньше, чем услышал звук. Какой-то странный шо­рох заставил его встрепенуться. Волна страха пробежала от макушки до пят. О, ужас! Дверь начала открываться. Но ведь тут никого нет! Совсем никого. За считанные мгновения испуганный разум породил столько немыслимых предположений и догадок, что Стивен Кинг смог бы написать целый сборник рассказов по этим сюжетам. На по­роге показался молодой мужчина лет двадцати в футболке и шортах. На ногах жесткие туфли. Человек явно пришел заниматься. Ростом он был выше среднего, наверное, больше шести футов. Такой же худой, но скроен пропорционально, не то, что нескладуха О’Флаэрти. Кожа незнакомца казалась излишне бледной, почти болезненной. Серые глаза, будто бы яркие, но какие-то застывшие, как если бы они ничего не выражали.

– Простите, вы … – Майклу пришлось сжать кулаки, дабы подавить дрожь. На самом деле его колотило.

– Я? – произнес гость. – Я пришел заниматься, как и ты.

– Но…

– Вероятно, мистер Макфергус не предупредил тебя. Но мне тоже позволили заниматься в каникулы. Не один ты остался на праздники дома.

– Извините, но я вас никогда здесь не видел.

– Вот ты когда занимаешься?

– В понедельник, среду и в пятницу.

– Ну вот, а я во вторник, четверг и субботу. К тому же индивидуально.

Юноша никогда не питал интереса к тому, что происходит здесь в его отсутствие, хотя он небезосновательно полагал, будто знал всех остальных танцоров, кроме детских групп. Однако человек выглядел одетым для танца. А других школ в округе не было. Оставалось только поверить чужаку.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Эдвин Хантингтон, – ответил таинственный посетитель.

Майкл представился, и они пожали друг другу руки. Ладонь гостя оказалась сильной, но холодной. Наверное, замерз на улице. Хотя ото­пление уже начало согревать студеный зал.

– Ладно, мне на самом деле все равно, что танцевать. И коль скоро ты пришел раньше, то выбирай сам, а я к тебе подстроюсь, – рассуди­тельно произнес новый знакомый.

– Я сейчас работаю над «Планксти Ирвин», – вздохнул трудяга и вытер пот с лица.

– О, «Ирвин». Мистер Макфергус рассказывал о твоих «успехах». Я тоже его знаю. Можно с тобой?

– Так ты даже не размялся.

– Знаю, что так неправильно, но я терпеть не могу разминку…Ты ведь не скажешь мистеру Макфергусу? – и собеседник хитро подмигнул.

Оставалось только согласиться, подойти к плееру и включить му­зыку. Оба встали у задней стены посреди зала и приготовились. Три попытки на пользу не пошли. Майкл ошибался и ошибался – то впере­ди оказывалась нога, которая должны быть сзади, то прыжок полно­стью выпадал из музыки, то приходилось смазывать слайд, то пропу­скать шаги, вместо поворота и вовсе получилось странное топтание на месте. А Эдвин все делал легко и четко, без единой ошибки. Каждое движение приходилось к месту и было исполнено, если не блестяще, то, по крайней мере, безукоризненно. Закончили. Юный О’Флаэрти мало смотрел на соседа – своих проблем хватает – но парень понял, тот исполнял какую-то другую версию того же танца. Основа сте­пов и сета была той же. Но некоторые изменения бросались в глаза: то другая дорожка, то элементы поменялись местами, то иная комби­нация с треблами.

– Это какой-то другой вариант? – спросил он, отдышавшись.

– Скажем так, тот же «Ирвин», но с изменениями. То есть это ты танцуешь с изменениями, а я – то, что сочинил мистер Макфрегус-стар­ший. Твой учитель решил сделать его более современным. Поэтому и поменял кое-что.

– Ясно.

– Да, вижу, брат, у тебя явно не получается, – сказал Эдвин. – По­кажи мне все от начала до конца медленно, без музыки. Может быть, я сумею тебе помочь.

Случилось именно то, чего в тайне так желал Майкл. Наконец-то кто-то снизошел и захотел вникнуть в суть дела и поработать с ним. А вдруг человек со стороны сможет объяснить то же самое как-то по-дру­гому, и тогда придет долгожданное понимание?

Трудились долго, не менее часа. Новый знакомый схватывал все на лету. Чувствовались и навыки, и опыт. Наверняка, Хантингтон – вы­дающийся танцор. Только вот, почему они ни разу не встречались на соревнованиях? Гость старался узнать любую деталь, проработать ка­ждую комбинацию и довести ее до автоматизма. Бил парень очень четко, громко и равномерно. Вот уж кто действительно мог ударами подчеркнуть музыку. По окончанию оба сели на лавку. Пару минут Эд­вин просто смотрел в пол, должно быть, глубоко задумался о чем-то. Он оставался недвижим, словно каменная статуя и, казалось, даже не дышал. В свою очередь молодой О’Флаэрти изнывал от нетерпения: «Что же скажет эта звезда школы Макфергус?» Однако юноша боялся потревожить товарища и все испортить.

Наконец-то мужчина встал и начал:

– Я так думаю, Майкл. Ты, конечно, извини, но этот танец ты не сделаешь. Тебе просто неудобного его танцевать. Здесь много мест, где нужно переносить тяжесть тела не так, как ты привык, выходы на прыжки не самые обычные, некоторые шаги, опять же, сделать непро­сто. Нет, тут все реально. Но, чтобы получилась удобоваримая картин­ картин­ка, тебе придется долго ходить и заниматься отдельно, причем не так, как ты делаешь, под музыку, а медленно у станка, будто ты первый раз его видишь. Тут дело не выучить, здесь надо переучиться. А переучи­ваться всегда сложнее. Тем более, что ты танцуешь еще и требл джигу. Какая она у тебя?

– Вот такая, – Майкл показал начало.

– Именно. Так я и думал. Ты просто не можешь переучиться с джи­ги на «Ирвина». Это под силу только опытному исполнителю. Возмож­но, в будущем, когда у тебя за спиной будет не менее десятка степов разной сложности, ты сможешь вернуться и доконать его. Но сейчас не жди быстрого результата. Вот что, парень. Я предлагаю тебе выу­чить тот вариант, который танцую я. Думаю, мистер Макфергус будет не против. Он хоть и смотрится угрожающе, но все же сработан так, чтобы танцевать его было удобно. Там все выходы с шагов, с прыжков и слайдов такие же, как в джиге, и тебе не придется задумываться и переучиваться.

Долго колебаться не пришлось. В конце концов, когда уже другой человек говорит, что ты не сможешь добить «Ирвина», разве можно не согласиться? Майкл, конечно, попрепирался для виду. Но в душе уже жаждал начать освоение нового танца, который должен наконец-то вывести его в финальный раунд соревнований.

Эдвин объяснял хорошо, доходчиво, говорил и о механике дви­жений, и о том, с какого ракурса лучше подать, а также как скрыть не­которые недочеты, если они появятся. На удивление юный О’Флаэрти, усваивал быстро, чего иногда не доставало на занятиях мистера Мак­фергуса. Наверное, помогало еще и то, что оба парня, как говорят, были слеплены из одного теста, то есть имели и сходное телосложе­ние, и рост, и характер, и манеру исполнения. Эта версия «Ирвина» оказалась легче не по технике, а для понимания, даже те штуки, ко­торые поначалу выглядели угрожающе, на деле раскладывались на простые базовые элементы. А мистер Хантингтон умел преподнести их в самом выгодном свете. В итоге Майкл выучил и степ, и сет, и даже несколько раз прошел под музыку. Выходило пока не очень хорошо.

Но, как говорил учитель, «с танцем надо переспать». На следующий день все уложится лучше, мандраж от первого знакомства пройдет, а мозг сам выстроит нужные связи. Странно, почему-то у Хантингтона майка всегда оставалась сухой. Неужели он даже не вспотел от такой интенсивной тренировки? Вот это выносливость! Никто и не заметил, как за окном уже окончательно стемнело, а из-за туч выступила желто­ватая, как вареная кость, Луна.

– Ну, все, пора заканчивать, – сказал юноша.

– Да, уже действительно поздно, – рассудительно произнес новый знакомый. – Ты завтра придешь? Можно еще закрепить и отточить для Макфергуса.

– Обязательно.

– Ну, тогда и я приду. Давай так же после обеда, часа в два.

– Хорошо, буду рад, – за время, проведенное вместе, Майкл уже начал считать Эдвина своим человеком. – Не хочешь зайти в паб и вы­пить за знакомство? Я угощаю, – предложил он.

– Ой, нет, по крайней мере, не сейчас. Я еще задержусь. Хочу попробовать кое-что один.

– Ладно. А какой у тебя телефон?

– Извини, приятель, но я не люблю давать свой телефон и редко отвечаю на звонки.

– Ну а в Фэйсбуке-то ты есть?

– Нет, не люблю я такие штуки.

Поняв, что дальше танцев их общение никуда не зайдет, О’Флаэрти устало побрел в раздевалку. Странно, там лежали только его вещи. Никакой чужой одежды. Может, новый знакомый устроил­ся в преподавательской или еще где? Да и сам он какой-то, будто не от мира сего. Да, танцует великолепно. Но в остальном... Юноша не мог сформулировать словами, какие необычные черты он подметил в товарище, наверное, оттого, что сам до конца не уяснил ничего кон­кретного, а лишь осознал неким подспудным чутьем. Уже в куртке джинсах и ботинках, выйдя в коридор, Майкл прислушался. Мертвая тишина. Никаких звуков не доносилось из зала. Быть может, Эдвин остановился и решил отдохнуть между джигами и рилами? Парень решил не возвращаться, тем более, они уже попрощались, и двинул­ся к выходу. Лишь его собственные шаги гулким эхом отдавались в пустом коридоре.

Домой юноша буквально летел. Сегодня он занимался больше, чем когда-либо. Но вместо привычной усталости, пришел какой-то необычный подъем духа. Да, мышцы болели, ноги потяжелели, раз­горяченное тело гудело, но голова осталась ясной. Впервые ему за­хотелось радоваться наступлению Рождества и даже поставить елку, ведь еще не поздно. А если заказать чего-нибудь вкусненького, ска­жем, пиццы или роллов? Явно всему виной новый знакомый – его безукоризненная техника, умение объяснять и неизменный опти­мизм буквально вытянули Майкла из болота печали, поставили на ноги. Мистер Макфергус, конечно, тоже хороший преподаватель, но он уже стал предсказуемым, и впечатлений от него никогда более не будут свежими. А Эдвин подействовал на танцора-неудачника, прямо скажем, вдохновляюще. Теперь и гирлянды не раздражали, а горели весело, цветные шары задорно поблескивали на витринах, а звуки хорала «Вести ангельской внемли» заставили бедолагу улыбнуться. Миссис Коналли с противоположного конца улицы пристально по­смотрела на него, а потом утвердительно закивала, будто все шло именно по ее плану.

Вечер прошел в приятных хлопотах. Парень поставил елку, наря­дил ее как мог и достал из кладовки старика-Санту. Вскоре подоспела доставка еды, и тогда начался настоящий пир. В полном удовлетво­рении от дневных занятий с приятно потяжелевшим животом Майкл отправился в кровать с надеждой повторить то же самое завтра. Но то ли от чрезмерных упражнений, то ли от вкусной, но не особо здо­ровой пищи сон все никак не шел, и молодой О’Флаэрти уже всерьез задумался о начатой бутылке «Башмиллс Молт» двенадцати лет отро­ду, которую мать хранила далеко на нижней полке кухонного шкафа. Однако, вконец измотавшись, юноша под утро все же провалился в бездну грез.

Он снова оказался в здании школы танцев, только на сей раз там не было света, помещения наполнял гнетущий сумрак, повсюду бегали длинные тени, а стены, пол и потолок то приближались, то удалялись, будто строение все ходило ходуном. Откуда-то слышался «Хорал коло­кольчиков». Мелодия преследовала его повсюду – в прихожей, в кори­доре, в раздевалке. Майклу эта песня не нравилась с самого детства. Было в ней что-то напряженное, тревожное, заставляющее съежиться и с опаской обернуться. Вот и преподавательская. Ученики обычно ста­рались туда не заглядывать. Сам не зная почему, парень нажал на руч­ку – со скрипом, как в фильмах ужасов, дверь отворилась, хотя мистер Макфергус всегда закрывал ее на ключ. Осторожно, будто вор, юноша проскользнул внутрь и боязливо осмотрелся. Вдруг откуда-нибудь по­явится учитель? Отовсюду, куда ни глянь, – с фотографий на стенах, с листков газет и даже с обложек книг на него смотрело одно и то же лицо – Эдвин Хантингтон. Сразу же стало не по себе, в животе непри­ятно защекотало. Кожа начала покрываться мурашками. Слева вместо шкафа показался неоклассический фасад викторианского склепа. Две темные неоштукатуренные ионические колоны поддерживали антаб­лемент с орнаментом из траурных бантов, а выше располагался фрон­тон с оком провидения. Внутрь вели тяжелые двери с массивными руч­ками и холодными рядами из бронзовых заклепок. А над входом висел рождественский венок из ветвей ели и остролиста с красными лентами и звездочками пуансеттий. Неосязаемый ветер заставлял его раскачи­ваться и биться о камень. Сам вид сего сооружения в любом здравомы­слящем человеке побудил бы чувство страха и острое желание бежать куда подальше. Но ведь дело происходило во сне.

Майкл толкнул створку врат, и она буквально провалилась внутрь. Оттуда в лицо ударил красный цвет. Приглашения не потребовалось, и безрассудный путешественник вошел внутрь. Комната в кровавых тонах от пола до потолка. Викторианский портал куда-то подевался. У задней стены стояли трое. Справа мистер Макфергус в вечернем ко­стюме с бокалом вина в одной руке и бутылкой – в другой. Посредине бледный Эдвин Хантингтон вопросительно покосился на учителя. Спра­ва сам Торла О’Каролан в напудренном парике и поношенном камзоле эпохи королевы Анны с золотой арфой в руках. Перед ними деловито туда-сюда расхаживала миссис Коналли и бросала в сторону мужчин неодобрительные взгляды.

– А-а-а, Майкл пожаловал, давненько мы тебя поджидаем, – про­тянул преподаватель танцев, театральным жестом поднес к губам фужер и сделал глоток. – Хочешь вина, Эдвин? – спросил он и лукаво улыбнулся.

– Зачем предлагать? Он же не может пить, – с укоризной оборвала старуха и погрозила скрюченным пальцем.

– Да, я не пью, – грустно покачал головой Хантингтон.

– А вот я бы не отказался, – подал голос композитор, и смачно до­бавил: – Любил я в свое время это дело!

– Ты тоже не пьешь. Что, забыл? – отрезала миссис Коналли, – и не надейся!

– Ты, Шинейд, тоже скоро не сможешь пить! Зато я теперь вижу, – скривился О’Каролан.

– Да уж видит он… – буркнула пожилая леди и многозначительно посмотрела на гостя.

– Тогда пью за всех! – провозгласил мистер Макфергус и залпом осушил бокал.

Дама захохотала.

– Давайте танцевать! – воскликнул учитель, и хлопнул в ладоши. Во сне он выглядел каким-то возбужденным, а не суровым северным волком, каким хотел казаться в жизни. – Первым будешь ты, Эдвин, а то экзерсисы господина О’Флаэрти, определенно вызовут у меня при­ступ меланхолии и несварения. Так что перед этим жестоким ударом в самое сердце я желаю лицезреть нечто более удобоваримое. Ну что, Торла, сыграешь нам свой шедевр?

– А то? – усмехнулся музыкант и поудобнее перехватил инстру­мент. – Ну иди, вставай, – кивнул он Хантингтону, как будто действи­тельно знал, где тот находится.

Эдвин проследовал на середину комнаты. Каким-то непостижи­мым образом на нем оказался костюм для выступлений с жилеткой, расшитой плетеным орнаментом по мотивам иллюстраций из Линдис­фарнского Евангелия. Даже красное освещение не смогло скрыть, на­сколько бледным было его лицо.

О’Каролан ударил по струнам. Но вместо звуков арфы раздался аккордеон, причем исполнение, определенно фицпатриковское. Танец снова был безупречным. Однако миссис Коналли хохотала все время, держалась за живот и показывала пальцем. Но, похоже, никто, кроме Майкла на нее внимания не обращал.

– Очень-очень недурственно! – похвалил Макфергус и снова опро­кинул бокал.

– Да, весьма, – с чувством добавил О’Каролан, как будто действи­тельно видел представление.

– Меня вы не одурачите, махнула костлявой рукой старая леди. Скоро я смогу так же.

– Ты? – усмехнулся преподаватель.

– Да, я, – и дама неумело сделала пару треблов, запнулась и оказа­лась в объятьях композитора.

– Руки прочь! – завопила она и, как ужаленная, отпрыгнула назад.

Мужчины разразились смехом.

– Теперь ты, О’Флаэрти, – с издевкой улыбнулся учитель. – Давай, порази нас, вгони нас в шок, введи в экстаз, заставь кричать «браво».

У парня задрожали коленки, его бросило в жар, а лицо, должно быть, покраснело.

– А он действительно знает? – покосился музыкант и насупил брови.

– Нет, конечно, – ответил Макфергус, и оба прыснули.

Испуганный Эдвин вертел головой, как сова, и опасливо погляды­вал то на одного, то на другого.

Майкл уже встал посреди комнаты, расправил плечи, выпрямил сутулую спину и поставил правую ногу на носок.

– Ты точно хочешь танцевать для этих…? – бросила миссис Конал­ли и в недоумении развела руки. – Подумай хорошенько.

– Тебя никто не спрашивает, ведьма! – проревел учитель. – Он – мой мальчик. Как скажу, так и сделает.

– Давайте, милейший сэр. Когда Вам еще выпадет возможность танцевать под самого О’Каролана? – с улыбкой Чеширского кота про­пел арфист елейным голосом.

– Не слушай их! – вскричала старая леди и хлопнула в ладоши.

Красный свет погас, пустые стены пропали, и вся копания очути­лась внутри обветшалого зала с колоннами и темными нишами между ними. И тут все просто пошло кругом. Образы в неистовом смерче за­вертелись вокруг юноши. Голоса послышались со всех сторон: далеко, близко, спереди, сзади, под ухом, снизу, сверху.

– Где выворотность, где перекрест?

– В каком темпе сыграть Вам, дражайший сэр? Изволите помед­леннее?

– Плюнь на них, уходи!

– Хочешь в кружок вязания? Там тебя возьмут со всеми потро­хами?

– Сколько же я выпил, когда писал «Ирвина»? Славная была ночка. Эх, понеслась! – Послышались урывки записи Фицпатрика вперемешку с «Хоралом колокольчиков».

– Ну, и что я говорила, Майкл О’Флаэрти? Но ты до сих пор слеп.

– Твои слайды хуже, чем у Лизи Кэйси. Сальса тебя ждет, сальса, сальса…

– Теперь я могу видеть, теперь я вижу все!

– Тени не потеют!

Далее все смешалось в жуткую какофонию, от которой стало боль­но ушам. Парень схватился за голову и истошно закричал.

Тут сон улетучился, морок пропал. Юноша от испуга пришел в себя и с размаху сел в постели. Сердце билось, как у кролика, тело жгло, словно в лихорадке, мышцы напряглись до боли, а шумное дыхание пугало. Взгляд на часы – 12:30. Надо вставать и бежать в школу танцев. Быстрый душ, завтрак остатками пиццы с пуэром, поспешные сборы. Пора выходить.

До самого конца каникул Майкл занимался «Ирвином», даже в сам сочельник. Эдвин тоже приходил всякий раз позже О’Флаэрти и оставался после него. Никогда в раздевалке не было его вещей. Где он их оставляет, так и не удалось проследить. Имелась и еще одна стран­ность. Мистер Хантингтон всегда появлялся в одной и той же одежде. Неужели, стирает шорты с майкой каждый день, или основательно за­тарился на рождественской распродаже одинаковыми шмотками? Ни адреса, ни мэйла, ни телефона мужчина так и не оставил и весело про­вести время вне зала не захотел. Он никогда не рассказывал о своей жизни, а на попытки выведать что-нибудь отвечал отговорками. Зато «Ирвин» действительно хорошо продвинулся. Еще немного, и можно будет показывать господину Макфергусу. И такой прогресс парень свя­зывал не только с изменениями в степе и сете, но, в больше мере, с вдохновляющим влиянием нового знакомого. Майкл даже в некотором роде перенял его манеру исполнения.

В последний день пошел снег – редкость в этих краях даже зимой. Природа, изможденная постоянным дождем, едким туманом и поры­вами промозглого ветра будто бы уснула под тонким пушистым покро­вом. Таким умиротворением дышали и сонные улицы, и седые холмы, и живые изгороди, и бескрайние вересковые пустоши.

На вопрос о том, могут ли они встретиться снова, Эдвин сказал, что вряд ли. Такой ответ не показался удивительным. Завтра должна прие­хать мама, а потому молодой О’Флаэрти решил закончить занятия по­раньше и успеть прибраться в доме к ее возвращению. Собирался вто­ропях. Перед выходом юноша заглянул в зал попрощаться с товарищем, но его там не оказалось. Видимо, отправился в кабинет философии. Глу­боко вздохнув, танцор поправил лямку, вскинул рюкзак и направился к двери. С неба валили крупные рыхлые невесомые хлопья. Они быстро заполнили складки одежды и налипли на ресницах. Двор сделался рав­номерно белым, как полотно, и жаль было топтать такую красоту.

На углу главной улицы Майкл встретил миссис Коналли. Пожи­лая леди напоминала покорителя севера. Ее широкополая шляпа выглядела, как сугроб, а шаль была буквально завалена снегом. В ру­ках она сжимала большой стакан кофе из «Старбакса». Ответив на при­ветствие, старушка сделала большой глоток и выдохнула с блаженным наслаждением.

И тут парень понял. Он забыл недопитую бутылку в раздевалке. Конечно, она ему не нужна. Но мистер Макфергус всегда ругается, ког­да ученики оставляют мусор. А теперь сразу же станет ясно, кто его забыл. Тем более, юноша понимал, что, вручив ключи, преподаватель оказал ему знак доверия. И нельзя отвечать на доброту таким свинст­вом. О’Флаэрти развернулся и бросился обратно под скрипучий хохот седовласой дамы, напоминающий карканье вороны. А заодно можно будет попрощаться с Эдвином.

Вот и школа. Майкл сразу узнал свои следы. Цепочка только одна, значит Хантингтон до сих по занимается. Он открыл дверь, прошел в прихожую, разулся, заглянул в зал – никого, постучался в тренерскую –никто не ответил, несколько раз позвал товарища – тишина. Пусто и в мужской, и в женской раздевалках. Парень остановился, прислушался и ничего не услышал, кроме собственного дыхания. Он забрал злопо­лучную бутылку, вышел во двор – никаких новых следов, обошел зда­ние кругом. Таинственный приятель исчез, будто его никогда и не было.

Первое занятие нового сезона. Танцоры оживленно судачили, рассказывая друг другу, кто как провел каникулы. Мистер Макфергус приехал загоревшим. Ему явно удалось понежиться под тропическим солнцем в теплых краях. Он казался добрым и веселым, шутил боль­ше обычного. Отдых, определенно, пошел наставнику на пользу. После разминки, отработки шагов и прыжков и хорнпайпа в исполнении де­вочек пришло время Майклу показывать результаты упорного труда. Кое-кто же начал хихикать и лукаво переглядываться.

– Я выучил несколько другую версию «Ирвина», сэр, – робко начал юноша.

– Что еще за версию? – удивился учитель и насупил брови. – Впро­чем, не важно, покажи мне хоть что-нибудь, – он брезгливо махнул ру­кой и включил музыку.

Зазвучали первые аккорды. Но страха не было и в помине. Дыха­ние ровное. На ум пришли воспоминания о рождественских занятиях со странным компаньоном, вместе с ними появилась и уверенность в успехе. Исполнение оказалось не безупречным, но действительно чи­стым. Девочки даже зааплодировали. Парень улыбнулся, но вдруг пой­мал полный ужаса взгляд мистера Макфергуса. Мужчина побледнел, на лице застыло полное недоумение.

– Скажи-ка дружок, откуда у тебя этот степ? – после минутного молчания глухо проговорил преподаватель.

– Мне его дал тот мальчик, которого Вы отправили заниматься со мной, сэр, – ответил Майкл испуганно.

– Я? Отправил? Я никого не отправлял. А как его зовут? – в голосе чувствовалась дрожь и неподдельный трепет.

И здесь-то у юного О’Флаэрти первый раз в жизни отказала па­мять. Как ни старался, он так и не вспомнил имени нового знакомого. Будто кто-то намеренно вычеркнул его из багажа знаний. Девочки за­молкли. В зале воцарилась напряженная тишина

– Ладно, вы пока занимайтесь. А мы с Майклом немного потолку­ем в тренерской. Мэри, ты за старшую, – сказал учитель, направился к выходу и подтолкнул парня в спину.

Следующая минута показалась танцору настоящим испытанием.

Ведь нет ничего хуже неизвестности. Неужели все гораздо серьезнее, чем если бы кто-то чужой занимался в школе все каникулы? Нет, тут явно какая-то тайна.

Лязг ключа в замке, дверь открылась. Мистер Макфергус стреми­тельно прошел внутрь, указал гостю на стул и сам тяжело опустился в кресло.

– Так, – он нервно сцепил пальцы, от чего костяшки побелели, – расскажи, как все было.

Юноша поведал обо всем от начала до конца. Он внимательно следил за реакцией собеседника и в попытке предугадать возможные последствия. Тот или смотрел каменным взглядом, или начинал шеве­лить губами, будто бормотал что-то под нос, или вертел головой, слов­но в безуспешной попытке отделаться от наваждения.

– Этого не может быть! – воскликнул учитель, когда история подо­шла к концу, – Этот танец… Его исполнял только один человек. Только он мог научить тебя. Но… Знаешь, я покажу тебе его фотографию. Неу­жели это – он.

Мужчина поднялся, подошел к шкафу и начал рыться в ящиках, по­том достал старый альбом и положил на стол, перелистнул несколько страниц и вынул карточку.

– Это он? – спросил мистер Макфергус и вновь побледнел.

– Да, это он, сэр, – кивнул Майкл.

– Ты точно не знаешь ничего о нем?

– Нет, сэр. Мы только танцевали вместе.

– Танцевали вместе, – озадаченно повторил мужчина и на секунду задумался. – Это – Эдвин Хантингтон. Когда-то он занимался у моего отца. Очень хороший мальчик был, перспективный, понятливый. Впол­не мог стать чемпионом Ирландии со временем, если бы не… Отец сде­лал «Планксти Ирвин» специально для него. Это был один из лучших его танцев, из последних. Но Эдвин… он погиб десять лет назад. Десять лет. Сорвался со скалы. Темная история. Вроде, не думал о самоубий­стве. Был всегда веселым, общительным. Но рядом с местом трагедии никаких чужих следов не нашли. Сказали, что несчастный случай. Отец тогда сильно переживал. Еще бы лучший ученик. Больше он «Ирвина» никому не давал до самой смерти и не хотел о нем говорить.

Юный О’Флаэрти смотрел на фотографию и не смел оторвать глаз. Он не мог поверить словам учителя, но на розыгрыш случившееся явно не походило. Парень тут же вспомнил слова миссис Коналли, тогда в последний день занятий. Откуда она узнала?

Меж тем Макфергус продолжал:

– Когда отец умер, мне пришлось брать все в свои руки. Я очень хотел восстановить «Ирвина». Хорошего видео у меня не было. Мой старик и не думал сохранить свое наследие для потомков. Вспоминал я по памяти. А когда понял, что не вспомню, накрутил своего. Я знал, по­лучилось хуже, не так удачно. Но все-таки решил дать тебе именно его. Наверное, поэтому я так хотел, чтобы ты наконец-то справился с ним. Но теперь… Ладно, приятель, – учитель наконец-то разжал пальцы и откинулся на спинку. – Будешь танцевать его… пока.

Наступила неловкая тишина. Майкл вопросительно посмотрел на преподавателя.

– Можешь идти, иди, парень, иди, – кивнул мистер Макфергус. – Кажется, нам следует пригласить отца Бреннана.