Тот, кто подметает тени

Глава 1

Когда последние солнечные лучи затухли среди деревьев, пошёл дождь. И если до сих пор Киёмару мог притворяться, что ему никуда не надо, то на этом его упорство дало трещину.

Он лежал на дороге, прямо в разбитой колее, точно там, куда упал с телеги. Телега не возвращалась, никто Киёмару не подбирал. И он не знал, бояться ему или радоваться такому исходу.

Дело в том, что он только что впервые осознал себя.

Дождь усиливался, и укатанная колёсами дорога начинала раскисать. Если так пойдёт и дальше, он весь испачкается. А грязь Киёмару не выносил на дух, ведь он был метлой. Да-да, самой обычной метлой, которой метут дорожки перед домом. И служил Киёмару в этом качестве без малого сто лет.

Хотя, постойте, какое без малого? Должно быть уже за сто, потому что…

Киёмару поднял руки к лицу и покрутил ими, рассматривая. Узловатые такие, мозолистые. Но молодые. Почему старая метла обрела форму молодого человека? Киёмару не разбирался в таких тонкостях. Он знал, что со старыми вещами такое случается. Когда-то на его глазах достигла осознания и воплотилась в прекрасную деву любимая лютня хозяина. Он тогда очень радовался.

А вот у Киёмару хозяина не было. Во всяком случае, теперь, потому что он упал с телеги, и никто не вернулся его подобрать. Не больно-то и хотелось. Что бы он стал делать, если бы за ним пришёл человек? Пусть даже и бывший хозяин?

Киёмару вздрогнул от этой мысли. Одно дело — быть инструментом в руках человека, пустоголовой метёлкой, от которой не ждут ничего, кроме того, что она будет стоять там, куда поставят. Совсем другое — осознать себя и получить человеческий облик, а после этого встретить живых людей. Живые люди вовсе не уживались с цукумогами — духами вещей, каковым и был Киёмару. Столкнувшись с цукумогами во дворе или чулане, люди поднимали крик, хватались за факелы и звали колдунов-онмёдзи, чтобы те провели экзорцизм. Заканчивалось это обычно костром. Киёмару такого повидал вдоволь.

Не всем везло, как той лютне.

Доджь полил всерьёз, и Киёмару понял, что надо уходить. Не ровён час ещё какая-нибудь телега поедет. Он сел и зябко передёрнул плечами, представив себе встречу с живым человеком. Нет уж, нет уж, надо уносить ноги, пока не сожгли.

Ноги слушались ещё не очень хорошо, и Киёмару пару раз вписался в деревья, пока не понял, как быть с целыми двумя ногами. У метлы была только одна ручка! А каково, интересно, всяким бутылкам и ожившим тапочкам-бакэсори? Иттан-момэн — вообще летающая простыня, тоже как-то учится, наверное.

Наконец Киёмару справился с переизбытком конечностей и углубился в лес. Темнота лежала на земле плотно, как хвост чёрной лисицы, но Киёмару это не мешало, даже наоборот. В темноте деревья и трава казались призрачными, родными, принадлежащими к тому же миру, что и сам цукумогами, и внушали ему спокойствие. Чем дальше он уходил от человеческой дороги, тем страшнее она ему казалась. Теперь он уже не понимал, как мог так долго пролежать в колее — там, где его в любой момент могли найти люди.

И сожрать.

Ну или что там люди делают с бедными маленькими цукумогами. Чем дальше Киёмару уходил от дороги, тем меньше памяти у него оставалось о тех днях, когда он ещё был пустоголовой метлой. Память таяла, растворяясь в темноте, её смывало дождём, её пожирало страхом. И когда среди деревьев забрезжил рыжий огонёк, Киёмару уже ничего не помнил о людях, кроме того, что от них надо держаться подальше.

Огонёк оказался светящимся цветком дикой хризантемы. Вокруг него вились мошки, на листву падали блики, свет отражался в каплях. Чуть поодаль Киёмару заметил ещё один цветок и пошёл к нему. Лес кругом поредел, огромные деревья стояли далеко друг от друга. Их древние стволы покрывал мох.

Между корней одного из гигантов Киёмару заметил что-то, похожее на человеческое лицо, и чуть не дал стрекоча, но всё же присмотрелся. В отблесках света хризантем меж корней приютилась маленькая каменная статуэтка божества с круглой лысой головой. Статуэтку тоже покрывал мох, толстый и пушистый, как лисья шуба. Казалось, что маленький ками кутается в него, подняв воротник от дождя. Рядом, словно зонтик, торчал тощий гриб.

Киёмару шёл и шёл от цветка к цветку. Они усевали весь лес, он видел их среди деревьев там и сям, а под ногами не проступало ни намёка на тропинку. Цукумогами постепенно расслаблялся. Раз нет тропы, значит, люди сюда не заходят, и бояться нечего.

Цветы вели его в гору, и Киёмару послушно шёл вперёд, не оглядываясь. Света впереди становилось всё больше. В дополнение к цветам появились бумажные фонарики, висящие наверху, под кронами деревьев — сначала поодиночке, потом гирляндами.

Внезапно Киёмару споткнулся о камень, заглядевшись на круглые красные бока фонарей. А когда опустил взгляд, понял, что это не просто камень. Перед ним начиналась длинная лестница, вырезанная в склоне горы, а поднималась она так высоко, что Киёмару пришлось запрокинуть голову. И где-то там наверху лестницу венчали алеющие в свете фонарей ворота-тории.

Как заворожённый, цукумогами ступил на первую ступеньку. Гранитные плиты блестели от дождя и отражали свет, тёмные ветви и алые ворота, как зеркало. Заметив движение, Киёмару отпрянул — со ступени на него смотрело человеческое лицо. Он опустился на колено и трясущейся рукой коснулся отражения. Мокрый камень оказался тёплым на ощупь, а лицо молодого человека смотрело из водного зеркала большими напуганными глазами. Киёмару понял, что это его собственное лицо.

Порассматривав себя немного, чтобы больше не пугаться, он пригладил лохматые спутанные волосы, похожие на прутья метлы. Даже дождём их не прибило. А потом двинулся дальше — верх по лестнице к алым вратам. Мощные столбы стояли чуть под наклоном, словно ноги человека, который расставил их пошире, потому что это его земля, и он не собирается никуда идти и никого пускать. Место сложенных на груди рук занимала поперечная балка, а узкая крыша концами загибалась вверх, к небу, как шипы на доспехах божественного воина. На груди, подобно ожерелью, висело витое соломенное вервие, а из него ниспадали три полоски бумаги, сложенные зигзагом, как небесные молнии.

Киёмару шёл и шёл, и пока он шёл, лестница всё заваливалась назад, становясь отвесной, а потом накрывая его сверху. Небо и земля медленно вращались, пока не поменялись местами, и вот уже ступени вели не вверх, а вниз, и там, внизу перевёрнутые тории поддерживали перевёрнутое небо, отражённое в водяном зеркале.

Цукумогами вошёл в храм.

⊶Ꮬ⊷

Дождь шлёпал по каменным плитам и красным кленовым листьям, обрамлявшим лужи. От ворот вглубь храмовой земли вела дорожка. По бокам её стерегли одноногие каменные фонарики, похожие на застывших на болоте цапель. Их круглые глаза — по одному на каждой грани под четырёхугольной крышечкой — светили оранжевым теплом. Ножки и крышечки покрывал мох, пряча выщерблины и сколы. Проходя мимо, Киёмару смахнул с одного фонарика алый лист, и каменный страж потянулся к его ладони и потёрся о неё с тихим щебетом.

Впереди замаячили ещё одни ворота — на сей раз чёрные карамон в облезлой позолоте. По обеим сторонам от них лес прорезала глухая чёрная стена. Киёмару ускорил шаг. Вот бы спрятаться за этой стеной ото всякой опасности, закрыть и запечатать ворота и никогда-никогда больше не выходить в этот страшный внешний мир.

Что-то сверкнуло наверху. Задрав голову, Киёмару увидел очередной бумажный зигзаг — но нет, он ошибся! Это был белый хвост. Хвост белой лисы, которая сидела на воротах. Она мягко светилась, а её чёрные глаза внимательно рассматривали цукумогами. Киёмару уже испугался, что лиса не пустит его за ворота, но зверь вдруг отвернулся и канул куда-то за стену, только мелькнул светящийся белый хвост.

Киёмару сделал осторожный шаг. Толстые чёрные ворота надвинулись на него, как привратники со скрещёнными копьями, но тут же отступили, признав за своего. А потом волна тёплого воздуха чуть подтолкнула его в спину, и цукумогами оказался во внутреннем дворе.

Вся земля вокруг бугрилась странными кочками, поросшими мхом и присыпанными опавшими листьями. Кое-где из-под листьев проступали маленькие каменные крыши, в других местах — головы статуэток. Поодаль слева Киёмару заприметил целую толпу маленьких гранитных божеств. Они судачили о своём, склонив круглые головы кто так, кто этак.

Справа виднелись столбы и упавшая с них крыша какой-то постройки, а чуть поодаль снова кочки, но редкие и уж вовсе бесформенные. В глубине раскинуло ветви огромное священное дерево, подпоясанное соломенным вервием.

А прямо перед Киёмару темнел храм. Почти чёрный от времени, он лежал на вершине крутой лестницы, как чернильный камень под высокой крышей, похожей на укрытые плащом плечи с чуть приподнятым подолом посередине, где с трудом можно было различить вход. Стены составляли хорошо если треть этой огромной крыши, покрытой толстенным слоем кипарисовой коры, так что она казалась ворсистой, как щётка. А ещё дальше, за скруглённым перегибом крыши виднелся острый конёк другого здания, украшенный торчащими в стороны и вверх балками, похожими на заточенные лезвия.

Киёмару поёжился. Он не помнил, почему, но эти лезвия-лопасти его пугали, словно тайна, которую они охраняли, могла затянуть маленького цукумогами в какой-то страшный иной мир.

Слева и справа за кустами виднелись боковые крылья, галереи и пристройки, а справа, поодаль возвышалась пятиярусная башня-пагода, красно-золотая, словно облепленная осенними листьями. Под закрученными вверх углами её пяти крыш качались на ветру невесть кем зажжённые фонарики.

Киёмару так долго смотрел вверх, что дождь залил ему глаза, и цукумогами наконец поспешил под крышу. Поперёк входа в чёрный храм прямо над головой тянулось такое толстенное соломенное вервие, что в обхвате оно было, как три Киёмару, а каждой из кистей, свисавших с него, хватило бы, чтобы за ночь подмести весь остров.

И когда цукумогами с усилием растолкал разбухшие двери и зашёл в храм, он понял, что остров не остров, а кое-что подмести придётся.

Он оказался в довольно просторном помещении. Здесь пахло кедром и прелой листвой. Этой самой листвы на полу прело изрядно — похоже, она налетела сквозь решётчатые ставни, с которых сошла бумага. Под слоем листьев угадывались очертания того, что когда-то было татами, а по центру помещения торчали развалины какого-то столика.

За этими останками место на полу пустовало — должно быть, оно использовалось для каких-то ритуалов или танцев. Киёмару совершенно не разбирался в храмах и предназначении разных помещений, но в углу пустого пространства виднелись остатки порванного барабана.

Прямо за пустым полом стены сходились ближе, образуя узкий проход, и в них тоже зияли пустотой облезлые ставни, пропускавшие дождь и листья, в куче которых Киёмару рассмотрел даже старое птичье гнездо. Из кучи листьев вперёд и вверх уходила крутая лестница, присыпанная по бокам каким-то хламом, а дальше, уже под самой крышей что-то тускло светилось.

Киёмару, как заворожённый пошёл на свет. Старые доски прогибались и скрипели под его босыми ногами, размокшие от дождя листья холодно липли к ступням. Чем ближе он подходил к лестнице, тем больше оттуда тянуло пылью, какой-то смолой, прогорклыми благовониями и неприязнью. Словно сам воздух отталкивал Киёмару назад. Но сзади был только дождь и холод, а там, в глубине, наверху, таилось что-то живое. Что-то золотисто-горящее, маленький лучик ещё не погасшей души.

Киёмару пошёл по лестнице.

Хлам на ступеньках оказался пыльными глиняными кувшинами, мисками с чем-то неопознаваемым, а ещё непонятным веником из шёлковых лент. Они, наверное, когда-то были белыми, но теперь это угадывалось только у самого древка, а остальное сливалось по тону с прошлогодней листвой.

Запахи усиливались. Киёмару оторвал взгляд от веника и глянул вверх. На секунду ему показалось, что на самом верху лестниц стоит огромная человеческая фигура, головой подпирающей крышу, и он чуть не скатился по ступенькам. Но, приглядевшись, он понял, что это морок: низ фигуры оказался вырезанной из медного листа полосой с двумя ниспадающими зигзагами по бокам. Киёмару принял их за полы кимоно или хакама. Выше, на уровне плеч, висела полка, а на ней — ярко-красный столик санбо, похожий на садовый фонарик, только с плоской крышей. С перепугу Киёмару принял его за голову человека в широкой шляпе и с единственным глазом — отверстием, за которое столик поднимают, чтобы перенести.

Наконец он дошёл до верха, и теперь стало понятно, что столик и полка — не под самым потолком, а на том уровне, где удобно раскладывать подношения. И крепится эта полка к решётке, такой же, как наружные ставни, но бумага с неё тоже облезла, обнажив то, что эта ширма должна была скрывать.

В самой глубине у дальней стены заброшенного храма на резном деревянном постаменте, похожем на воздетые крылья сокола, окружённый остатками шёлковых занавесей, подсвеченный непонятно откуда льющимся золотым светом, покоился… кусок черепицы.

Киёмару не мог ошибиться: такая характерная форма, как у разрезанного продольно чурбачка бамбука, а на торце — круглая бляшка с выдавленной на ней пятиконечной звездой.

Но эта черепичина была старая, обломанная на дальнем конце, выщербленная, в белых разводах лишайника. Почему она лежала на почётном месте в самой глубине храма? И самое интересное — крыши храма все были покрыты кипарисовой корой, а не черепицей. Откуда же она здесь?

Однако дальше думать об этом Киёмару не позволили: сверху, с боков, даже снизу, от самой земли храм сотряс оглушительный гром. Одновременно с ним сверкнула молния, что-то треснуло позади, Киёмару обернулся — и тут кто-то со всей силы огрел его по голове. Юный цукумогами покачнулся и загремел вниз по лестнице, вторя раскатам грома, и только краем ускользающего сознания заметил две нависшие над ним массивные человеческие фигуры с жуткими длинными носами и искажёнными гневом лицами.

_______________________________________

Примерное устройство храма:

Крыша из кипарисовой коры:

Форма крыши переднего здания (хайдэн):

Форма крыши глубинного здания (хондэн):

Глава 2

Киёмару очнулся, не понимая, где находится. Шум — вроде как от дождя? Но на голову ничего не капает. Зато на ней болезненная шишка. Цукумогами пощупал голову и зашипел, но тут же испугался шума. А что если на него сбегутся люди? Бр-р!

Он осторожно открыл глаза. Их тут же ослепил свет, льющийся с лестницы, но по обеим сторонам Киёмару и правда увидел людей! В ужасе он вскочил и дал дёру — на улицу, промчался по мокрому крыльцу, запнулся за что-то в высокой траве и растянулся в грязи. Сердце бешено стучало в ушах, дыхание вырывалось перистыми облаками.

Но на спину лился дождь, а больше ничего не происходило. Киёмару осторожно поднялся и огляделся. На дворе тут и там виднелись странные кочки, похожие на маленьких человечков, а кое-где вздымались фигуры в человеческий рост. Цукумогами снова попятился ко храму. Куда же спрятаться?

Он с надеждой заглянул внутрь сквозь щель в стене: вдруг люди уже ушли? Теперь, когда свет с лестницы сиял не так близко, зрение маленького ёкая улучшилось, и он разглядел, что принял за людей: двух каменных стражей Нё-но-Ками! Они вовсе не смотрели на него, просто их лица были повёрнуты к любому, кто стоял посреди зала!

Облегчённо выдохнув, Киёмару поспешил обратно внутрь. Это надо же было так сглупить! Испугался каменюки!

Киёмару вытер с лица воду и грязь. Его босые ноги оставляли на полу землистые следы. Цукумогами прикрыл ладошкой глаза от света и огляделся. М-да уж, грязновато здесь. Да и сам он выглядит, как бог помоек. Это не дело, надо прибраться. Заодно и успокоиться. Что может успокоить духа метлы лучше, чем подметание?

Правда, снова выходить на улицу, чтобы наломать веток, он побоялся. Но в этом хламе наверняка можно что-то найти.

Обойдя весь нижний ярус, Киёмару осторожно заглянул на лестницу. На её верхней ступеньке лежал треснувший столик, который раньше стоял на полке и казался головой страшного человека. Значит, это он упал Киёмару на голову? Но ведь полка ниже, как же так?..

Однако надолго он не задумался: на ступеньках лежала палка с бурыми лентами. Не лучшая метёлка, конечно, но уж какая есть. Ничего, Киёмару на то и дух метлы, что в его руках что угодно будет мести.

Он схватил палку и поспешно вернулся в тёмный передний зал, подальше от опасного места. Тут как раз листьев намело целые горы. Приладившись, Киёмару принялся их мести. Правда, странное дело — место того, чтобы отлетать в сторону, листья… исчезали.

Он замедлился и провёл палкой с лентами ещё раз. Листья, которых касались ленты, превращались в чёрный дымок и рассеивались в воздухе, а пол в этом месте оставался полностью чистым. Даже светлел немного.

Киёмару подумал и обмахнул лентами свои грязные ноги. Грязь исчезла, ноги остались. Тогда он очистился весь, отчего одежда на нём ещё и высохла. Так стало гораздо приятнее! и Киёмару с новым рвением взялся за работу.

***

А невдалеке от храма ночная тьма сгустилась плотнее, почти скрывая от посторонних глаз ярко-красную пагоду. Огонёчки на ней потухли, задушенные грозным присутствием твари. От бесформенного комка тьмы потянулись щупальца в сторону храма. Они просунулись между половицами, проникли в щели стен, заглянули в дыры в ставнях.

Опять какая-то лесная пакость посягает на мою землю… Непуганые! Разбудили меня, теперь пеняйте на себя. Вот ужо поучу вас уму-разуму…

Тёмная тварь дремала в пагоде больше ста лет, распугав с храмовой земли всех прочих, и собиралась проспать ещё столько же, если бы какой-то не в меру наглый мелкий ёкай не проник в её святая святых. Защитный контур сработал, и вредителя сбросило с лестницы, но, похоже, его это не вразумило.

Вредитель подметал пол. Тёмная тварь даже не поверила глазам на своих щупальцах и приблизилась, чтобы посмотреть получше. Нет, он и правда подметал пол! Да не чем-нибудь, а великим жезлом Оонуса, который используетсяы только в самых важных обрядах! Вот мелкий гадёныш, да как только его впустили охранные чары?!

Тварь уже замахнулась щупальцем, чтобы размазать пакостливого демонёнка, как комара, но…

Из храма повеяло чистотой. По облаку тьмы пробежала рябь, словно от холодного ветра. Дождь внезапно прекратился, и запахло, как после грозы. Свежестью, влагой, сырой землёй, сочной травой и самой жизнью. Щупальце, которым тварь замахивалась, растворилось в воздухе, а тьма стала редеть. Ещё несколько взмахов Оонуса — незваный гость смахнул паутину под потолком и труху с поперечных балок — и от тёмного облака злобы и обиды ничего не осталось.

Точнее, не совсем ничего. Рядом с храмом стоял высокий — в три человеческих роста — ёкай в тёмных старинных одеждах. Его глаза светились призрачным огнём, освещая угловатое и истощённое, но ещё красивое лицо. Его одежды местами порвались подол обтрепался, а спутанные волосы висели паклей, но всё же тьма отступила, и теперь это существо начало вспоминать, что оно такое.

Ботэн. Его имя Ботэн.

Маленький ёкай, невесть как проникший в храм, куда не проникли даже самые хитрые и сильные твари, смахнул своей метёлкой не просто грязь и пыль. Он, насвистывая, смёл оковы тьмы, которым уже не мог сопротивляться старый демон. Обруч скверны больше не давил на голову, и мысли начали расправляться, как крылья новорождённой бабочки.

Ботэн глубоко вздохнул, и его дыхание ветром пронеслось по храму. Маленький ёкай поёжился и забился в угол, заворачиваясь плотнее в тонкое кимоно. Жезл он так и не выпустил — вцепился в него обеими руками и так задремал.

Гигантский ёкай покачнулся и медленно развернулся обратно к пагоде. Ему тоже стоило поспать и набраться сил, съеденных скверной. Теперь, когда ничто больше не тянет из него жизнь, на это не уйдёт много времени. Он с наслаждением влился в высокие стены, растворился в камне, позволил своим меридианам слиться с реками ки, текущими под землёй, и погрузился в сон.

⊶Ꮬ⊷

Киёмару проспал весь день и с трудом разлепил глаза только в густых сумерках. Прислушался к подозрительной тишине. Потом понял, что это дождь кончился.

Всё тело затекло от холода и скрюченной позы. Цукумогами растянулся на полу и покатался по доскам, расправляя спину. Его взгляд упал на сваленную в углу кучку непонятного хлама, который не исчез от подметания. Должно быть, это какие-то ценные вещи, но Киёмару понятия не имел, зачем они нужны. Они точно не грели и не годились в пищу.

Встав, он решился высунуть нос на улицу. Вчера, когда он уже засыпал, ему примерещились снаружи светящиеся глаза, но, наверное, это был просто сон. Во всяком случае, сейчас на храмовом дворе никто не пасся, только страшненькие кочки торчали на своих местах да деревянные обломки какой-то постройки.

Киёмару решил не отходить далеко, а для начала обойти сам храм. Вдруг что интересное попадётся? Пригибаясь, он спустился с края крыльца и шмыгнул вдоль стены. Храм стоял на сваях, но не очень высоких — чтобы залезть под стену, пришлось бы лечь на пузо в мокрую траву.

Обойдя храм почти полным кругом, Киёмару засмотрелся на пагоду. Подо всеми пятью её крышами, загнутыми вверх, как крылья танцующего журавля, светились огоньки. Кто их зажигал? Глаз цукумогами они не ранили, а значит, свет этот был не человеческий. Впрочем, Киёмару сейчас и от человеческого бы не отказался: да, он слепит, но зато греет. А ноги совсем замёрзли, и как бы тут не начать чихать.

Заворожённый, Киёмару бездумно прошёл несколько шагов к пагоде. Её задорные крыши покрывала черепица. Может, это от неё та черепичина, что лежит в верхней части храма? Киёмару обернулся на тёмную постройку и поёжился: похоже, лестница, с которой он скатился, вела как раз в то жутковатое здание с усами-лезвиями, которое он видел позади главной крыши. Поперёк конька там лежали толстые балки, из-за которых казалось, что на гребень крыши кто-то уложил скелет змеи или просто вырванный хребет с обломками рёбер. Киёмару поспешно отвернулся и отбежал подальше от страшного дома и поближе к пагоде.

Теперь он мог различить рисунок на торцах черепицы. Но это вовсе не были пятиконечные звёзды. Обычные тройные томоэ, то есть три скрученных спиралью луча. Как Инь и Ян, только не два, а три. Киёмару не знал, откуда у него в голове эти слова, но вид черепицы не казался ему странным или новым. Вроде бы что-то там про оберег или защиту… Он шагнул ближе и упёрся в невидимую стену. Ну, вот и подтвердилось: наверняка именно из-за тройных томоэ он не мог пройти дальше.

Киёмару вздохнул и потрусил обратно ко храму, обогнув по широкой дуге страшное заднее здание, а потом прижался к стене переднего.

С этой стороны земля была ниже, а потому виднелось немного пространства под домом. Киёмару присел и заглянул. И не зря! За одной из свай прятался какой-то большой горшок. Вряд ли с едой, но вдруг с золотом? Киёмару проворно пролез под храм и осмотрел находку. Даже понюхал. Нет, золотом тут не пахло — не то чтобы цукумогами много золота в жизни перенюхал. Но пахло дымом и золой.

Жаровня, — наконец догадался Киёмару. Здоровенная, глиняная, с округлыми боками, на которых ещё угадывалась какая-то роспись. Киёмару с трудом выкатил её из-под дома: поднять он бы её не смог. Потом юркнул обратно и поискал ещё. На его радость, неподалёку от жаровни обнаружилась сгнившая корзина с углём. ОН, конечно, отсырел, но, может, просохнет? Хворост-то сейчас не лучше…

За углём цукумогами решил вернуться, когда найдёт новую корзину или хотя бы мешок, а пока что покатил жаровню ко входу. Однако там были ступеньки, а Киёмару не смог поднять эту штуковину даже на первую. Он распрямился и почесал в затылке. Как-то же раньше смотритель храма, или кто тут жил, заносил и выносил эту ношу, когда вытряхивал золу. Киёмару не был особо мелким по меркам ёкаев. Крупнее разве что тэнгу или какие-нибудь совсем уж великаны.

Наконец почёсывание в затылке принесло плоды: во время обхода храма он заприметил отвалившуюся от стены доску. Теперь он приволок её, положил на ступеньки и уже по ней, пыхтя и отдуваясь, вкатил жаровню в помещение. Отдышавшись, он обмахнул её своим веником, отчего глазированные бока засияли. Оказалось, на них была роспись в виде… этого самого храма. И пагоды. Ну… Почему бы и нет.

Киёмару порылся в куче хлама и нашёл плетёный бамбуковый поднос размером с колесо от телеги. С ним-то он и пошёл за углём, а заодно поискать деревяшек, чтобы развести огонь.

Увы, всё было такое мокрое, что сколько он ни тёр, ничего даже не дымилось. Киёмару приуныл. Он уже понадеялся согреться, а так — ни еды, ни тепла… Ёкаи могли и вовсе без еды обходиться, особенно такие слабые, как Киёмару. Для поддержания своего существования ему было достаточно дышать. Но всё одно с набитым пузом как-то лучше. Особенно в такую промозглую погоду.

Киёмару припомнил, что видел в глубине храма какой-то свет. Конечно, вряд ли там огонь горел всё это время, но… Местечко странное, вон на пагоде светятся огоньки, так почему бы и не здесь? К пагоде его не пускает. Обмахнув ноги веником, чтобы не наследить, Киёмару резво забрался по лестнице. Он уже пообвыкся здесь и не так боялся сунуть нос в глубинную часть храма. Конечно, теперь он понимал, что это то самое здание со страшной крышей, но внутри оно выглядело почти уютно. Да и вообще, зачем бы ни лежала там наверху старая черепичина, ей, наверное, тоже неуютно в сырости, грязи и одиночестве.

Киёмару дошёл до верха лестницы, обогнул бронзове украшение и принялся искать источник света. Похоже, он был на полу, вот только там пыли слой в два пальца, песок какой-то, листья… Киёмару громко чихнул. Так громко, что весь храм вздрогнул, а прямо перед глазами цукумогами от одной стены до другой пронёсся глиняный кувшин, врезался в несущий столб и брызнул осколками.

Киёмару изумлённо таращился на то место, где разбился кувшин. Как он так полетел? Отскочил от чего-то? Но Киёмару мог поклясться, что раньше он стоял внизу лестницы.

В этот момент с улицы донёсся пронзительный хохот. Киёмару ринулся вниз, чтобы забиться в свой угол и затаиться подальше от странной комнаты, но по дороге глянул в дыру в ставне и увидел давешнюю белую лису.

Глава 3

— Эй, мелкий, рыбу будешь?

Вопрос заставил Киёмару с разбега встать, как вкопанный. Он собирался удирать, но голос звучал приветливо, так, может, его и не сожрут? Он осторожно подкрался к дырявой ставне и выглянул в прореху.

Лис сидел в траве. Беленький такой, чистый, даже чуть светящийся, но не слепящим светом.

— Рыбу? — неуверенно повторил Киёмару. Кажется, это съедобно? Или красиво? Он не помнил.

— Агась, — лис склонил голову набок. — Я наловил карпов. Жирненькие такие, вку-усные!

Ага, значит, съедобно. Но непонятно.

— А почему ты хочешь со мной поделиться? — уточнил Киёмару.

Лис фыркнул.

— Меняю рыбу на историю: как ты пролез в этот храм?

— Да у меня и нет особой истории…

— Ну вот не особую и расскажешь, — лис склонил голову набок и хитро прищурился.

Киёмару не помнил ничего плохого о лисах, а за его спиной стояла жаровня, которую он понятия не имел, как разжечь, так что пойти заняться чем-то ещё звучало привлекательно. Он вышел из храма и спустился по лестнице в траву, где сидел лис рядом с корзинкой, в которой лежала… ну, видимо, рыба.

— Ты как любишь, сырую или жареную? — спросил лис.

Киёмару пожал плечами.

— Я никогда не пробовал. Я вообще ещё ничего не ел.

— Это с каких пор? — спросил лис и внезапно взмахнул длинным пушистым хвостом, который не намокал, лёжа в траве. — А-а, так ты хочешь сказать, что только недавно осознал себя?

Киёмару кивнул.

— Вчера, кажется?.. Или позавчера. Мысли путаются…

— Это нормально, нормально, — замахал на него лапой лис. — Зато теперь всё ясно! Раз ты только что очнулся, так и не успел нагрешить, а невинного духа даже Старый Ворчун не может не впустить в свой храм!

— Старый Ворчун? — переспросил Киёмару. — Кто это?

— Ну как кто? — лис мотнул головой, обозначая храмовую землю, — хозяин здешний.

— Я никого не видел, — Киёмару нахмурился и сел на корточки, чтобы быть понезаметнее в траве и заодно чтобы оказаться на одном уровне с лисом, а то неудобно как-то над ним нависать.

— Так он спит небось, засоня. Только и просыпается, чтобы всех выгнать из своего храма, а потом опять на боковую! Может, ещё и не заметил тебя.

Киёмару вспомнил про столик, невесть как заехавший ему по голове, и подумал, что скорее уж заметил. Но, наверное, и правда не смог прогнать, ведь Киёмару не сделал ничего плохого, и в нём не было скверны.

Лис меж тем продолжал говорить:

— Значит, всё с тобой ясно, так всем и расскажу, а то меня уже только ленивый не спросил о тебе, а я и без понятия!

— Кому расскажешь? Кто спросил? — испугался Киёмару. ОН почему-то сразу подумал про людей, которые ищут его, чтобы сожрать.

— Ну так местным жителям. Другим ёкаям! А то из них-то никто даже за карамон зайти не может, а ты носа наружу не высовываешь.

Другим ёкаям? Киёмару и не думал о других. Но вообще-то почему бы в лесу и не жить ёкаям? Вот он, Киёмару, живёт же.

— А почему ты можешь зайти в карамон, а другие нет? — уточнил он. Что если те другие много нагрешили и полны скверны?

— А, это потому что я — лис, — лающе засмеялся лис. — Говорят, тот колдун, что основал этот храм, и сам был наполовину лис, потому мы сюда и вхожи. Но только до крыльца, а в храм никак, потому что для этого надо очиститься, а негде.

— Очиститься? — Киёмару глянул на свою неопрятную одежду и грязные ноги.

— Ага, лапы помыть из специального ковшичка, — кивнул лис и сощурился. — Ты что же, не знаешь, как в храм ходят?

Киёмару помотал головой. Откуда бы ему? Он и метлой-то был в доме, а не в храме, да и то всё забыл.

— И-и, вот зелень! — тоненько пролаял лис и фыркнул. — Перед входом в храм колодец стоит специальный, с навесом и ковшичками, тэмизуя называется. Надо себе на лапы воды полить, а потом ещё пасть прополоскать, и только тогда в храм можно. Так скверну вымывают. А без этого защита храма не впускает, понимаешь? Да только тутошняя тэмизуя развалилась вон, — он кивнул на торчащие из травы столбы с остатками упавшей крыши. — Очищаться негде, вот и не может никто в храм войти. Понял?

Киёмару понял. Он только не понял, что из этого следует? Ему завидуют? Может, надо починить колодец? Но тогда ведь в его храм смогут войти чужие ёкаи. Хотя храм-то не его, а что если хозяин храма решит его прибить? Лучше бы рядом кто-то был, кого можно позвать на помощь. Или наоборот, если все будут тут шляться, хозяин пуще рассердится?

— По глазам вижу, что ничего ты не понял, — хихикнул лис. — Тебя как зовут-то, горюшко? Я вот Рокуро, Шестой то есть, до меня у мамки ещё пятеро было в тот год. А ты?

— Киёмару, — сказал цукумогами и осознал, что понятия не имеет, кто и почему дал ему это имя.

— Ишь ты, даже имя чистое! — фыркнул Рокуро. — Всё с тобой ясненько! Так что, рыбу жарить будем?

Киёмару покосился на храм и вздохнул.

— Я нашёл жаровню, но не могу зажечь огонь. Мокрое всё…

— А так давай её сюда, я зажгу! — Рокуро переступил лапами и взмахнул хвостом, готовый действовать. — У меня огонь всегда при себе, вот смотри.

Лис открыл пасть и дёрнул горлом, отчего у него из глотки вырвался небольшой язычок голубоватого пламени. Завис на мгновение в воздухе, свиваясь в горящий шар, а потом погас. Запахло свежестью, как после грозы.

Киёмару так и сидел с открытым ртом, таращась в то место, где только что погас огонёк. Потом встряхнулся.

— Жаровня очень большая, я её еле затащил туда. Мне кажется, второй раз я её не подниму. И потом… — он потеребил край рукава, не уверенный в своих мыслях. — Может, я придумываю, но на ней пагода нарисована. Она, наверное, особенная какая-то?

— Хм-м, — лис задумался, прижав лапу к кончику морды. — Если это какая-то особенная жаровня, то не стоит на ней рыбу жарить. Тем более в храме. Давай лучше знаешь как сделаем? Я сейчас сбегаю в нору, у меня там маленькая жаровенка есть, на ней и пожарим, а для твоей большой я тебе просто дам огонёк.

С этими словами лис снова выдохнул завиток пламени прямо в Киёмару. Тот попытался защититься руками, но в итоге схватил светящийся шарик. Он не ощущался под пальцами как твёрдый предмет, но от него исходило тепло.

— Положишь в жаровню, она так и будет гореть, — пояснил Рокуро. — Согреет хорошо, но храм не подпалит, если что. Это же, всё-таки, лисий огонь!

Он хихикнул и прыгнул в траву, чтобы через несколько секунд взлететь на стену и ухнуть с неё на другую сторону.

⊶Ꮬ⊷

Осторожно баюкая лисий огонь в ладонях, Киёмару поднялся в храм и нагнулся над жаровней, которая так и стояла тоскливо в углу, полная мокрого угля. Стоило поднести пламя близко к глиняному ободку, как оно просочилось сквозь пальцы и охватило по кругу всё горлышко. Угли зашипели и начали краснеть, запахло дымом, а пламя сменило цвет с голубоватого на рыжее, только на самых кончиках осталось бледным, как подол призрачного одеяния.

Киёмару постоял рядом и погрел руки. Взгляд его упал на дырявые ставни. Этак ветром может задуть драгоценный огонёк. Да и помещение не согреется. Вот бы залатать…

За ставней мелькнуло белое пятно, и Киёмару поспешил наружу встречать лиса. Тот и правда приволок в зубах маленькую жаровню — из тонкой бронзы, на трёх ножках. Он выдул в неё огонёк и пододвинул к Киёмару корзинку с рыбой.

— Раскладывай ты, у меня лапки.

Киёмару принялся укладывать рыбу на решёточку жаровни, а ещё догадываться, почему лис принёс эту рыбу ему. Похоже, просто хотел, чтобы её кто-нибудь пожарил. Что ж, Киёмару несложно.

Жареная рыба оказалась вкусной, особенно после того, как лис намекнул, что из-под храма пахнет солью, а Киёмару сползал под крыльцо и вытащил полузакопанный горшочек.

— Зачем же его под храмом прятали? — пробормотал Киёмару, натирая солью новую рыбину.

— Злых духов отгоняет, — рассеянно пояснил лис. — Ты как будто вообще ничего не знаешь, а ведь в храме живёшь!

— Ну… Может, расскажешь побольше? — попросил Киёмару. — Мне-то неоткуда научиться. На меня вот в глубине храма столик упал - наверное, Старый Ворчун был недоволен, а я даже не знаю, чем.

Рокуро покосился на тёмное здание.

— В глубине — это где?

Киёмару пояснил про зал и лестницу, ведущую в страшноватое здание с рогами-лезвиями. По мере его рассказа шерсть на загривке Рокуро вставала дыбом, а под конец он лёг прямо на мокрую траву и прикрыл морду лапами.

— Вот ты и впрямь бессмертный! — протявкал он, справившись с собой. — Ты же прямо к нему в дом вошёл!

Киёмару покосился на храм. Ну так-то это и правда дом, наверное… Дом ками, божества или кто он там, этот Старый Ворчун. Но вроде же не гнали…

— Объясняю на пальцах, — вздохнул лис, понимаясь. — Переднее здание — это для молитв и обрядов, туда ещё как-то худо-бедно можно посторонним заходить, если для дела. Потом узкое такое место перед лестницей — это зал подношений. Сам говоришь, там посуды всякой навалом, это Старому Ворчуну рис и вино приносили, пирожки всякие, бобы, да ту же соль! Тебе бы подновить там, свеженькое поставить… Вон хоть из горшка отсыпь, пока ничего другого нету.

Киёмару кивал, старательно запоминая. Где ему брать угощения, он понятия не имел, но на всякий случай, если вдруг кто принесёт, надо сразу на долю хозяина храма отложить.

— А наверху там хондэн, — Рокуро склонился ближе и перешёл на шёпот. Киёмару тоже пригнулся и навострил уши: наверное, важное что-то или секретное. — В самой глубине храма — самое священное место, где обитает ками и хранится его святыня, и если ты туда без приглашения зайдёшь… — Киёмару подался ещё вперёд, затаив дыхание.

— То он тебя сожрёт!!! — заорал на весь двор Рокуро. Киёмару с перепугу кувырнулся через голову, едва не снеся ногой жаровню, да так и остался лежать в траве, тяжело дыша. Рокуро тоже повалился — но не от страха, а от смеха. Он катался по траве, хохоча и постанывая, и молотил пятками землю.

Киёмару наконец понял, что лис над ним подшутил и нарочно его напугал. Стало немного обидно: он же вроде бы ничем не заслужил такое, просто спросил совета. Не хотел — мог не говорить.

Рокуро меж тем отсмеялся и сел, тяжело дыша.

— О-ох, ты прости, что я так, но не могу удержаться! Что поделать, лисья натура, у нас иначе не получается.

Киёмару всё ещё дулся, так что лис вздохнул и предложил мировое соглашение:

— Ну хочешь, я тебе за это ещё рыбы принесу? Или сладкое что-нибудь? Я знаю, где найти, там дальше по дороге есть человеческая деревня, у них вечно что-то плохо лежит!

Киёмару вздрогнул.

— Люди?! Где?!! Они близко?!

— Да не пугайся ты так, — отмахнулся Рокуро. — Далеко они. И им совершенно нечего тут делать, они сюда и не ходят. Сидят рис свой выращивают, и всё. Так что тебе добыть?

Киёмару решил, что упрямиться нет смысла. Лис ведь просто пошутил, он не хотел плохого, а кроме него на землю храма больше никто не мог прийти, так что лучше с ним дружить.

— Мне бы бумаги, — признался он. — Ставни заделать, а то внутри ветер гуляет и листья забрасывает.

— Бума-аги… — протянул Рокуро. — Это сложнее… Это в город надо, да ещё к богачу какому-нибудь проникнуть… А хотя, знаешь что? Есть такой ёкай — камимай. Он весь из бумаги состоит. Он вроде не вредный, так что я попробую с ним договориться. Только он, наверное, захочет в храм зайти помолиться, раз такое дело, а у тебя тут… — Рокуро шумно нюхнул воздух и наморщил нос.

— А как он в храм войдёт, если темизуя сломана? — вспомнил Киёмару.

— Вот и я о чём. Ты бы попробовал её починить, что ли… У меня-то лапки. А я тебе бумаги подгоню. Идёт? Только ты больше в хондэн не ходи. Я хоть и пошутил над тобой, но сказал всю правду: там у Старого Ворчуна считай что спальня, а ты без спросу да грязными ногами… И сердце его там хранится, а его даже видеть никому нельзя.

— Это вот та старая, — начал Киёмару и хотел сказать "черепица", но Рокуро вдруг припал к земле, закрыл уши дапами и заголосил:

— Не говори не говори не говори!!! А то он больше меня в ворота не пустит, а ещё и проклятие нашлёт, ты что!!!

— Ой, — сказал Киёмару. — Прости. Я не скажу, не волнуйся.

Лис поднялся и отряхнулся всем телом, разбрызгивая серебристые капли. Его шерсть не намокала, а вот вода заряжалась от неё призрачным светом.

— Вот как тут с тобой не волноваться, — посетовал он и проглотил готовую рыбину. — Ладно, пойду я поищу камимая, а ты хоть… Я не знаю, колокольчик повесь на входе. Надо же как-то сообщать Старому Ворчуну, что у него гости.

— Я тебя провожу, — спохватился Киёмару. Как-то невежливо сидеть, когда гость уходит. Лис сверкнул клыками в улыбке и потрусил по дорожке к карамону. Киёмару еле поспел следом и зашагал рядом. Рокуро тут же остановился.

— Ты где идёшь, балда?

Киёмару огляделся. Он стоял посреди дорожки, покрытой светлым гравием, правда, сильно заросшей, отчего её края терялись в траве.

— Посередине дорожки только сам ками ходит, — пояснил Рокуро. — Будь добр сдвинься на край, пока нас обоих отсюда за шкирку не вышвырнули!

Киёмару отпрыгнул в сторону, как будто ему обожгло ступни. Вот ведь! На каждом шагу какая-то напасть. Откуда же ему всё это знать?!

Под крышей карамона они попрощались. Киёмару боялся выходить из храма, так что остался стоять в воротах и смотреть, как мелькает среди кустов лисий хвост. Внезапно подул сильный ветер, и вся трава вокруг пригнулась к земле, а за спиной у Киёмару что-то затрещало и грохнуло.

Он в страхе обернулся. Столбов темизуи больше не было.