Тот, кто дремлет в бездне

Глава 1

Из дневника красноармейца Василия Морозова:

«Февраль 1943 года.

Бывают на войне случаи, которые не назовёшь привычным словом “жестокость”. Об этом я никому и никогда не рассказывал. Не из страха, что засмеют или в особый отдел потащат. История уж больно странная, и молчал я из уважения к Коле Степанову.

Коля был молодой боец, из пополнения. Душа роты. Балагур, весельчак, всегда умел поднять настроение своими шутками. До войны он, кажется, цирковое училище окончил — уж очень ловко умел жонглировать всем, что под руку попадёт. Его все любили.

Стояли мы тогда у станицы Аксайской. Выбили немца, заняли позиции. Я выставил караулы на ночь и уже собирался прикорнуть в блиндаже, как пришёл Юсупов. Помню, как он вбежал, глаза безумные. Обычно спокойный, как удав, татарин, а тут губы трясутся. Я сразу понял — дело дрянь.

— Сержант... Там Коля…

Убили? Я совсем не мог в это поверить. В голове это просто не укладывалось. Всего час назад я у него закурить попросил, трепались о доме. Неужели немецкий лазутчик? Однако когда я увидел тело, всякие мысли о лазутчике отпали разом.

Его тело... Это невозможно описать. Оно было изуродовано. Форма изорвана, живот распорот и опустошён — среди кровавых лохмотьев белели только голые, обглоданные кости.

Я многого навидался за два года окопной жизни, но тут меня замутило. Я навсегда запомнил лицо Коли. Оно было целым, нетронутым. Безмятежное лицо не выражало ни боли, ни ужаса.

Оно было каким-то умиротворённым. Словно он был рад, что мучения закончились. И от этого спокойствия на мёртвом лице меня пробрал такой холод, какого я не чувствовал даже в сорокаградусный мороз.

Ближе к ночи похоронная команда унесла останки. Небо затянуло низкими, тяжёлыми февральскими тучами. Я выставил усиленный караул, запретил ходить поодиночке. Дисциплина дисциплиной, но внутри у меня зрела неясная тревога. Тишина стояла такая, что звенело в ушах. Даже вездесущие крысы, которые всегда шуршали, в эту ночь стихли…»

Я перечитал дневник ещё раз, тщетно надеясь найти подсказку — хоть какую-нибудь зацепку, способную пролить свет на природу того ужаса, что вторгся в мою жизнь. Теперь я знал, что стало истинной причиной смерти Коли Степанова в том далёком феврале, и это знание не радовало меня.

За окном стоял душный август 2010-го: сигналила машина, хлопнула дверь подъезда — но все звуки внешнего мира меркли, словно придавленные невыносимой тяжестью чудовищной тайны. Я бросил взгляд на свой снимок, который держал дрожащими пальцами.

На том самом кадре был не просто зверь. Безволосое тело напоминало гротескную карикатуру на человека: конечности были значительно длиннее человеческих, а спина сутулая. Но если бы существо выпрямилось, оно было бы значительно выше человека. Длинные когти, похожие на обсидиановые серпы, свисали ниже колен. А голова походила на собачью морду. Я присмотрелся к фото.

Боже праведный! Я готов был поклясться, её морда искажалась в чудовищной пародии на человеческую мимику. Существо осклабилось, словно увидев старого друга, — или же знало, что даже если у меня будут доказательства, мне никто не поверит.

Дневник сержанта Морозова попал ко мне случайно — вместе с кипой старых документов из архива военно-исторического общества, которые мне отдали за ненадобностью, когда я выполнял для них рутинную работу по оцифровке. Я прочёл их машинально, без интереса. Однако именно близость Аксая к Ростову-на-Дону и подтолкнула меня две недели назад к той роковой вылазке.

В тот день, отправляясь в путь, я не строил планов и не искал разгадок — я лишь поддался своему извечному стремлению к одиночеству и пустошам. Ибо никогда не знаешь, что именно попадёт в объектив, когда бродишь один, гонимый прочь от человеческих глаз. Всему виной багровое родимое пятно, залившее всю левую половину моего лица, — уродство, сделавшее меня чужим среди людей. В детстве меня дразнили Пятном, в юности — сторонились, в зрелости я сам избрал удел одиночки, находя единственное утешение в искусстве фотографии, где объектив служил мне посредником между моим уродством и миром, которого я не смел коснуться иначе. Я знал, что мир полон уродств, но то, что проявилось на этом снимке, оказалось за гранью самого извращённого воображения.

В поисках уединённых пейзажей я прислушался к совету местных — побродить в окрестностях старых катакомб. Я сделал множество пейзажных снимков на закате, когда тени наползают на землю, а мир цепенеет в тревожном предсонном ожидании.

Уже затемно, окончательно выбившись из сил, я разбил палатку неподалёку от входа в катакомбы и забылся тяжёлым, не приносящим отдыха сном. И вдруг меня разбудил странный шум — глухой и ритмичный, доносящийся словно из-под земли. Сперва мне почудилось, что где-то неподалёку бродит собака. Но, прислушавшись, я понял, что ни одна собака не издаёт такого низкого, утробного рычания. От этого несоответствия кровь застыла в жилах.

В животном страхе я выбежал наружу, судорожно нажимая на спуск фотокамеры. Это был мой единственный источник света. Вспышка. Щелчок. Ещё вспышка. Щелчок. Яркие разряды света рвали темноту на части, выхватывая из мрака искажённые контуры кустов и кривые стволы. Я инстинктивно побежал в катакомбы, чтобы укрыться. В спешке успел увидеть лишь очертания твари: это безволосое, сутулое тело с длинными конечностями. Едва очередная вспышка погасла, оставив пляшущий на сетчатке силуэт, существо попросту скрылось в зарослях, словно утренний туман. Рассудок отказывался верить в увиденное, однако дрожащие пальцы уже сжимали камеру, в недрах которой таилось доказательство.

Вернувшись в Ростов, я долго не мог решить, что делать со снимком. Во мне боролись страх и желание объявить миру о чудовище — желание, подкреплённое привычкой, выработанной годами сбывать отснятый материал в городские редакции. Я был знаком со многими редакторами ростовских газет — по роду своих случайных заработков я часто всучивал им снимки городских происшествий, и меня терпели, несмотря на моё уродство, как терпят неизбежное, но глубоко неприятное явление. Первым делом я направился в «Комсомольскую правду», ещё не зная, что этот визит лишь сильнее вгонит меня в пучину отчаяния.

Редактор Ирина Кромская встретила меня прямо на лестнице — сухопарая женщина с острыми чертами лица, в которых угадывалась та особая порода газетной беспощадности. Она бросила на меня короткий взгляд, скользнувший по багровому пятну на моей щеке, и я увидел в её глазах то знакомое до боли выражение брезгливости, какое появляется у всех нормальных людей при виде меня. Она желала поскорее отделаться — это читалось в её поджатых губах, в нетерпеливом жесте руки, сжимавшей карандаш, словно орудие защиты от нечистого. Я немедленно перешёл к делу.

— Да, вы действительно делаете приличные кадры, — процедила она, бросив беглый взгляд на протянутый мною снимок. — Фотограф из вас хоть куда. Но этот ваш... розыгрыш... наша газета печатать не будет. Скажу прямо: мы не занимаемся подобной ерундой. Обратитесь в специализированное издание — для тех, кто интересуется паранормальными явлениями. Там, может быть, вашу фальшивку и возьмут. Всего хорошего.

С этими словами она вернула мне снимок, едва коснувшись его кончиками пальцев, словно боялась испачкаться. Я не успел возразить, что запечатлённая на фотографии тварь — не монтаж и не шутка. Она уже исчезла в верхних пролётах, а я остался стоять на пропахшей табаком лестнице, держа в руках проклятый снимок.

Я вышел из редакции, и ноги сами понесли меня по улице Варфоломеева — к центральной городской больнице, где было множество шаурмичных. Вдоль тротуаров теснились припаркованные автомобили, чьи запылённые кузова слабо поблёскивали на солнце. Но одна машина сразу привлекла моё внимание — старая «девятка» с затемнёнными стёклами, внутри которой угадывался силуэт человека. Он сидел неподвижно, и я мог бы поклясться, что машина стояла здесь и до того, как я вошёл в редакцию.

Как только я поравнялся с автомобилем, человек внутри вздрогнул, словно узнал меня. Двигатель взревел, шины взвизгнули по асфальту, и машина сорвалась с места с той неестественной, панической поспешностью, какая свойственна не просто избегающему встречи, а спасающемуся бегством.

Я остался стоять посреди опустевшей улицы, и в воздухе медленно рассеивался запах выхлопных газов. Поспешность этого бегства показалась мне зловещей — словно неведомый водитель испугался не моего уродства, а того, что стояло за моей спиной. Того, что, возможно, следовало за мной от аксайских катакомб. Я обернулся, но за спиной была лишь пустота.

Я решил махнуть на всё рукой. Завтра же отправлю снимок в газету «НЛО» — пускай история не получит широкой огласки и вряд ли кто-то отнесётся к ней всерьёз, но я хотя бы получу за фотографию немного денег. Так я убеждал себя, сидя в пустой квартире под мерное гудение холодильника, топя горе в водке.

В ту ночь я никак не мог заснуть. Августовская жара навалилась на Ростов удушливой, влажной волной, пропитав бетонные стены моей квартиры липким зноем. Сна не было вовсе — лишь тягостное, полубредовое забытьё, в котором реальность путалась с кошмарами. Я вышел на кухню, чтобы покурить, и замер у распахнутого окна, вглядываясь в огни ночного города.

Тихий щелчок раздался столь внезапно, что я едва не выронил сигарету. Кто-то пробовал дверную ручку — осторожно, проверяя, не забыл ли я запереться. Моё родимое пятно тотчас же отозвалось нестерпимым зудом, и кожа на лице зачесалась так, словно это предшествовало самому дурному. Я попытался успокоить себя разумными объяснениями: быть может, кто-то из соседей в столь поздний час перепутал квартиры, возвращаясь с попойки? Или же балуются дети? Но, едва взглянув на часы — 3:30, — я осознал всю нелепость этих предположений. Никаким детям не могло быть места на лестничной клетке в этот глухой предрассветный час.

Со стороны двери донёсся омерзительный металлический лязг. Кто-то с осторожностью возился с отмычкой в замочной скважине.

Меня сковал паралич, какой бывает лишь в кошмарах: я стоял на кухне, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой, а перед глазами плыли круги. Всё происходило как будто не со мной.

Медленно, без скрипа, дверь отворилась в темноту коридора. Я закричал. Крик вырвался из груди дикий, хриплый, полный первобытного ужаса, и, пересилив оцепенение, я бросился вперёд, чтобы прогнать взломщика.

Но тот, кто скрывался за дверью, почувствовал моё приближение раньше, чем я успел преодолеть коридор. Когда я, задыхаясь от гнева и страха, выскочил на лестничную клетку, он уже исчезал в нижних пролётах, перемахивая через ступени. И в этом убегающем человеке я узнал того самого мужика из «девятки» — того, кто столь поспешно скрылся от меня, едва я вышел из редакции.

Значит, он следил за мной и, выследив мой адрес, попытался пробраться в мою квартиру. Но зачем?

Я захлопнул дверь и долго стоял, привалившись к косяку, чувствуя, как зуд родимого пятна постепенно стихает. В висках стучала кровь, а рассудок судорожно выстраивал обрывочные догадки в единую, пугающую картину. Что, если этот человек явился не за мной, а за снимком — единственным материальным свидетельством того, что покоится в недрах аксайских катакомб? И не намеревался ли он, обставив всё как ночную кражу со взломом, попросту устранить незадачливого фотографа, посмевшего запечатлеть тайну, которую надлежало хранить в вечном забвении?

Одно я осознавал с той ужасающей ясностью, какая приходит лишь на грани отчаяния: завтра мне уже не дадут отправить снимок в газету. Охота началась, и мой преследователь, кем бы он ни был — безумным сектантом, слугой той твари, — не остановится ни перед чем. Мне надлежало как можно скорее понять, кто этот человек, какова его связь с кошмарным созданием, и главное, насколько серьёзна опасность, нависшая надо мной.

Утром я понял, что действовать нужно немедленно. Но куда идти и у кого искать ответов? Милиция поднимет меня на смех или, хуже того, закроет за пьяную выходку. Редакции газет не захотят с этим связываться. Единственным ключом оставался тот самый человек из «девятки», но как найти его в лабиринтах ростовских улиц?

Я решил пересмотреть старые бумаги, полученные вместе с записями сержанта Морозова. Среди пожелтевших листов попалась визитная карточка: «Аркадий Семёнович Громов, краевед-спелеолог, Ростовское общество изучения древностей» — и номер телефона. Сколько лет она пролежала в этой пачке, я понятия не имел, однако, подчинившись смутному наитию, набрал номер. К моему изумлению, на том конце ответили.

— Алло? — раздался в трубке дребезжащий старческий голос.

— Здравствуйте. Это Андрей Темнов, фотограф. Мне нужно получить…

Я запнулся. Не решился говорить о фотографиях — вдруг он тоже из того круга, что так ревностно оберегает свои тайны?

— Алло? Говорите, вас совсем не слышно.

— Я хотел бы проконсультироваться по поводу аксайских катакомб.

— Не думаю, что я смогу сообщить вам что-то новое. В Пушкинской библиотеке по этой теме представлена обширная литература.

— Пожалуйста, — взмолился я. — То, о чём речь, вряд ли найдётся в книгах. Дело касается смерти рядового Степанова.

На том конце повисла пауза.

— Хорошо. Приходите. Улица Добровольского, 10/1, в 12:00. Я буду ждать вас, — сказал Громов и повесил трубку.

Мы встретились у подъезда и зашли внутрь.

— Стойте, — бросил он. — Мне нужно вас осмотреть.

— У меня нет оружия, — насторожился я.

— Да нет же, я не о том! — Он рывком распахнул мою рубашку и, шаря глазами по груди, видимо, искал амулеты или какие-то отметины. Но там болтался православный крест.

— Извините, ради Бога, но осторожность не помешает. — С этими словами он поспешно открыл дверь.

Мы вошли в тесную прихожую, и сразу за ней открылась комната, похожая на музейный запасник. Вдоль стен самодельные стеллажи из тёмного дерева, ломящиеся от книг по геологии, истории и спелеологии. Также моё внимание привлекли книги по алхимии, такие, как «Turba Philosophorum», «Thesaurus Chemicus», труды Парацельса и Гермеса Трисмегиста. На столе — несколько образцов породы, куски сталактитов и пожелтевшие топографические карты с пометками красным карандашом. Единственное окно плотно зашторено, и лишь свет настольной лампы с зелёным абажуром выхватывал из полумрака письменный прибор и старую фотографию в рамке. В углу притулилась видавшая виды этажерка с засушёнными травами и банками с непонятным содержимым.

— И как же вы столкнулись с этой тайной? — прищурившись, спросил он.

Я молча протянул ему снимок.

Он присвистнул.

— Ого, вы не просто свидетель. Вам даже удалось заиметь вещественное доказательство. Надеюсь, негатив при вас?

— Да. После некоторых событий я не оставлю его в своей квартире…

Громов понимающе кивнул.

— Да… они не остановятся ни перед чем.

— Но кто же они? Кто эти люди?

— Люди? — он криво усмехнулся. — Глупцы, одержимые жаждой власти. Они называют себя сектой Умартхота.

— Умартхот? Я никогда не слышал этого имени...

— Умартхот, — едва слышно выдохнул Громов, и голос его упал до шёпота. — Это не имя и не божество в привычном для вас смысле. Это… первородный хаос, древняя сущность. Слово встречается ещё в протошумерских пиктографических знаках и переводится как «Тот, Кто Ждёт Внизу». У этих сектантов есть свой знак — грубо вырезанная на камне спираль, закрученная против часовой стрелки. Они называют её «Оком Умартхота». Такой спиралью они помечают входы в свои подземные святилища. И, должен сказать, я очень рад, что не обнаружил этого знака у вас.

Громов промолчал, погрузившись в раздумья, а затем продолжил:

— Я вошёл в этот тайный круг, стремясь к истине. Но то, что открылось мне, оказалось за гранью человеческого понимания. Под Аксаем и окрестными станицами тянется сеть древних катакомб, вырубленных ещё до скифов — а возможно, и до появления самого человека. Земля здесь насквозь пропитана кровью: столетия сражений оставили в ней боль и страдание. Однако находились и те, кто, напротив, искал входы в эти подземные лабиринты. Они скармливали тела павших чудовищным существам — так называемым детям Умартхота — чтобы заслужить благосклонность древнего жестокого божества. Ибо единственная пища Умартхота — это человеческая агония. Война была для сектантов не бедствием, а очередным ритуалом кормления. Они по-прежнему охраняют его покой и… устраняют всех, кто видел слишком много. Единственное, что я могу вам сказать: они собираются каждое полнолуние. — Громов перевёл взгляд на календарь. — Сегодня как раз оно. Прошу вас, — голос его дрогнул, — я уже стар, но вы должны положить конец этим мерзостям.

Тяжёлый груз открывшейся истины обрушился на меня — я онемел и не мог выдавить ни слова. Но вечно торчать здесь было нельзя.

Попрощавшись, я уже взялся за ручку, когда он окликнул меня:

— Знайте: я казнил себя каждый день за то, что ввязался в этот круг. Потому и хотел, чтобы кто-то ещё наткнулся на эту тайну. Я нарочно подложил визитку в папку с дневником — в надежде, что любопытный читатель выйдет на меня. И вот вы пришли.

Я вышел от Громова, и свежий воздух немного привёл меня в чувство. Но спокойствие длилось недолго.

Поднимаясь по лестнице к своей квартире, я заметил, что моя дверь не заперта. Сердце ухнуло вниз. Я толкнул дверь, и передо мной предстала картина разгрома. Мои вещи были разбросаны по всему полу, шкафы распахнуты настежь, содержимое ящиков перерыто. Книги валялись вперемешку с бумагами. Кто-то устроил здесь обыск. И было ясно, что искали не деньги. Нужно было положить этому конец.

Позднее, вооружившись фонарём и старым складным ножом, я вновь стоял у входа в аксайские катакомбы. Спуск был мучителен — стены источали сладковатый смрад, а тишина прерывалась странным гулом, похожим на ритуальное пение.

Я брёл по извилистым туннелям, и на одном из ответвлений увидел, как на замшелом камне, в луче фонаря, была грубо вырезана спираль, закрученная против часовой стрелки. Та самая, что описал Громов, — отметина Умартхота. Сердце заколотилось так, что я едва не выронил фонарь. Я пошёл по этому проходу, и с каждым шагом стены расступались, воздух теплел, а запах ладана становился почти непереносимым. Впереди был свет.

Протиснувшись в узкую расщелину, я оказался на краю обширной подземной залы. То, что я увидел, навсегда врезалось в мою память, подобно раскалённому клейму. В центре зиял провал — бездонный колодец, из которого поднимались клубы пара. Вокруг, выстроившись в несколько кругов, стояли люди в тёмных балахонах. Их было не меньше дюжины. Они раскачивались в такт низкому, инфразвуковому гулу, доносившемуся из бездны, и тянули руки к провалу. Я сразу узнал этот гул — тот самый, что я слышал в ночь, когда фотографировал тварь.

А затем я увидел его — того самого человека из «девятки». Он стоял у самого края колодца, сжимая в руках какой-то свёрток. Капюшон его балахона был откинут, и в отблеске свечей я увидел его лицо: обычное, ничем не примечательное, какое встречаешь в трамваях и очередях.

В этот миг из колодца медленно поднялось нечто. Безволосое, сутулое, с длинными когтями и собачьей мордой. Та самая тварь, но теперь она была в десятки раз больше, и её морда была обращена прямо ко мне. Сектанты разом повернулись, как подчиняясь безмолвному приказу, и уставились на меня. А тварь, которую они называли отпрыском Умартхота, раскрыла безгубый рот и издала звук — низкий, утробный.

Тварь, держа в лапах нечто, неспешно приблизилась ко мне. В нос мне ударил запах гнили, ведь существо держало человеческую руку. Творение ночи злобно фыркало, обдавая зловонным дыханием, явно требуя, чтобы я отведал человеческую плоть.

— Великий Умартхот благостен к тебе, раз позволяет тебе быть здесь, — сказал человек, который следил за мной. — Вкуси же из рук его тёмных слуг, чтобы навсегда связать себя с поклонением Умартхоту.

Чудовище нетерпеливо тыкало в меня протухшим мясом. Я понял, что заглянул за завесу, скрытую от непосвящённых, но становиться разменной монетой в этой игре я не желал. От моего удара по лапам существо уронило кусок. Оно рассвирепело и попыталось схватить меня своими когтями. Проворно увернувшись, я поспешил покинуть это нечестивое место. Отпрыск взвыл, сотрясая пещеры своим глухим рыком, и, к моему ужасу, со всех сторон ему отвечал тысячный хор таких же богопротивных голосов. Из расщелин высыпали ужасные твари. Они накинулись на культистов, устраивая кровавый пир.

И мой рассудок, не выдержав этого зрелища, пополз по швам, словно ветхая ткань, раздираемая когтями неведомого. Последнее, что запечатлелось в гаснущем сознании, — это оскал твари. От ужаса я потерял сознание.

Очнулся я от солнечных лучей, пронзивших сомкнутые веки. Я лежал на спине, и в первое мгновение мне почудилось, что весь кошмар минувшей ночи был лишь горячечным бредом. Но, приподнявшись на локтях, я понял, что нахожусь снаружи катакомб, где двумя неделями ранее сделал свой роковой снимок. Вход в катакомбы чернел поодаль, словно застывший в безмолвном ожидании зев. Неужели древние твари утолили свой голод лишь моим страхом, посчитав меня недостойным даже роли жертвы?

Я попытался подняться и тотчас же ощутил, как ткань одежды липнет к телу, пропитанная чем-то тёплым и влажным. Похолодевшими пальцами я задрал край рубахи и увидел это. На моём животе, прямо над пупком, было вырезано Око Умартхота. Рана была неглубокой, отчего её края уже затянулись бледно-розовой коркой.

Что же означала эта метка? Я жертва, оставленная на потом, для утоления невообразимого голода, что зреет в недрах? Или же меня оставили в живых для служения ЕМУ, и моя душа отныне навеки запечатана знаком Умартхота?

Ответа нет. Ночами, когда город замирает в тревожном безмолвии, я проваливаюсь в сон с единственной мыслью: позволят ли мне проснуться? Я больше не сопротивляюсь. Ибо ужас не в смерти, которая могла бы стать избавлением. Ужас в бесконечном ожидании, что когда-то придёт расплата.