Тоска

Начало пути 1-20-Т

Конечно, я не знаю меры,

Лишь мысли все в себе тая,

Трясясь пред званьем лицемера,

Фортуну лишь благоволя.

—

А мир внутри - сомненья полон,

Грехов - невиданных зверей,

И пусть их взгляд всё так же солон,

Желудок их всё веселей

—

К чему ж сражаться за свой ворох,

Идей, что рой стальных цикад?

Им всё же чужд мой личный Молох,

А за борьбой, лишь бездна, ад.

—

Поэтому я столь смиренно,

Их хороню на чистый лист,

Ведь я всего лишь житель мирный

Полей, где не растёт уж рис.

—

И под торшера жёлтым солнцем,

Они валяются в грязи,

Всё так же мною не любимы,

Всё так же, как и я одни.

—

А жёсткая перина дня -

Всё то, что я не схоронил,

Очистит, как дитя шутя,

Хоть я и при избытке сил..

После

Сколько лет уже прошло с той самой даты? Не знаю. Может быть часы, месяцы, недели, годы. Время здесь теряет свою цену и свой вес. А может быть его и вовсе не существует. Не знаю. Я лишь наблюдаю, безвольно, робко и то лишь когда позволят.

Раньше я часто проводил вечера в компании тех людей, которых я мог бы назвать семьей. Они плакали, переживали и всё думали, думали обо мне. Я хотел бы остаться среди них подольше, бродить по свету, ощущать ногами землю, а носом воздух. Но я неволен боле.

Я завишу от них. От их воспоминаний, от их переживаний. Я в каждой солёной слезинке, в каждом шорохе усталых ног, в отзвуках своего когда-то звучного голоса, на истлевшей фотоплёнке, на портрете средь каменной плиты. Только в их горе я живу, только оно помогает мне существовать. Но я не хочу, чтобы они страдали. Я не хочу видеть их слёзы.

Мне уже не страшно вдруг исчезнуть из мироздания, ведь однажды я уже исчез и теперь уж ничего не исправить. Однако мне жутко видеть, как те, кого я любил истязают себе над тем, что когда-то было моей тюрьмой. Но свободен ли я? Нет. За первой стеной, оказалась другая. За плотью, лежат воспоминания, чувства, порывы. Теперь я заперт в них. Однако, стоит меня отпустить и я не полечу воздушным шариком в небо, я просто растворюсь в воздухе, рассеюсь и смешаюсь с атомами мира.

Да, если я стану един со вселенной, то это буду уже не я. Но если вселенная станет едина со мной, то я стану всем и всегда. Но это будет потом. Сейчас же я тут, с ними. Я не помню их имён, я не вижу их лиц. Но я точно знаю каждого и каждым дорожу. Когда-то, в прошлой жизни, я был для них своим. Теперь же наши дороги разошлись, пускай невольно и так скоро.

Однако они этого никогда не поймут, пока сами не окажутся там, где оказался я. Сегодня ещё не тот день. Сегодня, они собрались меня вспомнить, почтить мою память. Она ещё свежа, как та земля, в которой моё бренное тело мирно покоится. А вместе с ней ясно и моё восприятие. Я могу воспринять каждую ноту музыки, которую никогда не слушал. Я могу почувствовать запах и даже вкус еды, которую они едят и до которой, при жизни, я бы даже не дотронулся. Я могу рассмотреть каждую крупинку, на выцветшей, потёртой скатерти. При иных обстоятельствах я бы даже мог самодовольно заявить, что существую. Но мы все знаем, что это не так. Меня нет, а этот грустный праздник лишь последняя прелюдия к забвению.

Оно наступит не сразу, нет. Постепенно. День ото дня. Как методичная пытка, где ты невольно прикован к стулу и обязан смотреть, как твои родные страдают, стареют и ослабевают изо дня в день. Ты не можешь, не хочешь, но они приковали тебя к себе, а себя к тебе и вы вместе делите эту бесконечную грусть. Грусть по тому, что потеряно навсегда. Грусть по тому, чего может даже не случилось. Ладно я, пожил своё, ушёл в вечность. Жизнь всегда коротка, её всегда мало, но она была.

А что же дети? Младенцы, малыши, подростки. Их жизнь так и не началась. Они не видели всех ужасов и страстей мира, который был для них уготован, но в тоже время каждый из них теперь неприкаянный пленник вечности. Они ищут опору, ищут крыло, под которым можно укрыться, ищут того себя, которого им не удалось найти. О как бы я хотел им помочь! Но души, вроде нас, не могут видеть друг друга. Души нужны только живым.

Тем временем мои дети уже выросли. Они стали меня забывать. Тем не менее, несколько раз в год, я всё ещё появляюсь среди них. В основном, на кладбище конечно. Никогда не думал, что это место станет моим последним приютом. Более того, я всегда гнал мысли о смерти от себя, словно это какая-то болезнь. Я не принимал вечную тоску. Я не хотел верить, что и сам умру.

Всё уже не так чётко, как раньше. Они ограничиваются лишь парой слов обо мне, горько плачут, пьют за упокой и молятся. Со временем они начали приводить новых, молодых, сильных, крепких. Они не знали меня, но почитают. Они хотели бы, чтобы я был жив, чтобы они могли познакомиться со мной, поговорить. Это всё для того, чтобы по-настоящему меня помнить, чтобы скорбить как те, что были до них. Но мы, к сожалению, дети разных эпох. Я удобрение, а они колоски пшеницы, выросшие на плодородной почве.

Больно будет видеть, как они стареют. Ведь нет ничего ужасней, чем угасающая юность. Юность, брошенная на ветер, юность растопленная в молоке. Я ведь тоже когда-то был таким. Но уже не помню даже когда это было. Потому что не помнят те, кто разделил самый светлый период жизни со мной. Да и чего уж тут, никто не скорбит по сгнившему урожаю. Никому не нужен заплесневелый, чёрствый хлеб.

Сейчас же они слушают старших. Слушают их истории. В основном о смерти, мы же на кладбище. Взрослые говорят обо мне, вспоминая только хорошее, но всё равно плачут. Я тут! Я всё ещё тут! Не надо..

Что поделаешь, время утекает. Я не зря прожил каждый его момент, пусть всё стало так размыто, что я уже не способен отличить оттенки. Ужас первых лет осознания, наконец сменился покоем, но не вечным. Пусть ушли те старики, что при мне ещё были веселы и свежи, как декабрьский снежок, и я их более никогда не увижу, молодёжь пока ещё не забывает обо мне.

Ходят ещё реже, раз в год, раз в два, приводят правнуков и праправнуков, а те лишь уныло косятся на надгробья и думают о своём. Я не сужу их. Я для них слишком далёк, словно что-то несущественное, пустое, угасшее. Так и есть. Для меня уже не видны контуры, все они похожи как один и тем не менее всё ещё близки моей душе. Они забудут обо мне, быстрее, чем узнали, однако сейчас их мне великодушно представляют, по-одному. Как великолепно наблюдать семена, что потом, через десятилетия дадут обильный урожай. Как прекрасен вид нового мира, который мне обещали и который достался им. Но они недовольны этим подарком от меня, они хотят двигаться вперёд, они создадут новый мир, уже для своих детей и внуков.

Я желаю им удачи, пусть они этого и не знают, считая меня мёртвым и несуществующим ископаемым. Я не против. Я слишком многое понял за век раздумий, который мне дан. Я слишком мало оставил для всех тех, кто сейчас бродит по земле. Надеюсь, они меня простят.

Всё меньше и меньше людей навещает меня. Кто-то уехал, кто-то занят, кто-то умер. Лишь один посетитель упорно навещает меня каждый год. Девочка, что когда-то пришла к моей могиле ребёнком, а теперь, на склоне лет, остаётся последним человеком, кто хоть как-то заботиться о том месте, где когда-то была моя плоть. Печальная старушка, покрытая морщинами год от года несёт свою вахту, говоря добрые слова, принося конфеты и убирая заросший травой участок за проржавевшей насквозь калиткой.

В один день она пришла в последний раз. Я уже ничего не различал. Только светлое пятно её сгорбленного старческого тела, да тёмный фон, таинственный и мрачный. Откуда-то доносилась ругань, где-то вдалеке гремела свадьба, а над могилой пели птички и угрюмо каркали вороны. Она села возле потрескавшегося надгробия, провела рукой по сухой земле и сказала:

- Ну вот и всё, прадедушка. Пора и мне на покой. Надеюсь ты не сердишься, что никто тебя не будет больше навещать. Надеюсь, что ты в лучшем мире. Спи спокойно, теперь уж навсегда.

Вот и всё. Последний момент моего сознания? Таким он будет? Наконец.

Снова я здесь, на земле. Что же это? Неужели воспоминания обо мне ещё не умерли?

Это кабинет. На стене портрет, неизвестного мне человека, и флаг, неизвестного мне государства. Чиновник с костлявыми пальцами что-то усердно вычёркивает из огромного списка. В нём есть и моё имя. Всё вновь так отчётливо, но в тоже время так уродливо и аморфно. Когда жёсткая рука бюрократа наконец доходит до моей фамилии и жёстким движением вычёркивает её из списка, я вновь перемещаюсь.

Снова кладбище. Рабочие ловко расправляются с по крошившимся куском породы, когда-то бывшим надгробием. Затем они раскапывают яму прямо на месте моей могилы. Через пару дней приходит процессия с новым покойником. Все эти люди мне не знакомы. Они кладут гроб на дно ямы, надо мной, говорят свои печальные речи, пьют, плачут, всё думают и думают об ушедшем.

Когда они уходят, я наконец могу отпустить свой дух. Я свободен. Навсегда.. Прощайте.

Скука 2-20-Т

Года идут,

И жизнь - пустяк,

А люди мрут,

Им всё не так.

Зачем же жить,

И жизнь скучать,

Если года

Не будут ждать?

И счастье есть!

Как жаль, не здесь.

Вся жизнь - лишь спесь,

Хоть всё ты взвесь.

Зачем грустить?

Чтоб жизнь не жить,

А провести?

Там, на обочине, в пыли,

Не видно неба и земли,

Весь мир уж лопнет от тоски,

Давай же, друг мой, не грусти,

Пускай и в танцах на кости.

Последний день весны

Mай подходил к своему логичному завершению. На дворе стояла тёплая и безмятежная погода. Ни ветерка, ни облачка, только всепоглощающие солнечные лучи заливали улицу, на которой беззаботно играли малыши. Птички напевали свои замысловатые сонеты. Я был ещё совсем ребёнком, слабым и тем не менее бесконечно беспечным.

То утро обещало быть странным, по скольку меня сегодня никто не разбудил, и я абсолютно безнаказанно проспал до самого обеда. Да и в доме я никого не обнаружил, никто не накрыл на стол к обеду, никто не пожелал мне доброго утра. Всё это было невероятно странным и даже немного пугающим.

Однако все плохие мысли улетучились, стоило мне выйти с крыльца и увидеть своего старого друга Фима. Который, однако, был сегодня по странному мрачен и задумчив. Его огромные серые глаза, были полны невероятной и бесконечной тоски. Я поинтересовался у него:

- Что случилось? Почему ты не стал меня будить сегодня?

Услышав мой голос, он сразу переменился в лице, и постарался улыбнутся, но улыбка его вышла какой-то до ужаса трагичной.

- Сегодня последний день весны, и у нас очень много дел. Однако, я решил, что тебе следует поспать подольше, ведь потом может и не выдастся такой возможности.

- И что же сегодня такого важного?

- Много чего, но скажу я тебе вечером, а сейчас, пойдём поедим, ты наверное голоден?

Я кивнул, ибо в животе у меня и правда начинало урчать. Мне казалось, я готов съесть целого кита, а может и ещё кого, покрупнее.

Фим, по своему обыкновению, взял меня за руку и мы отправились по каменистой дорожке к реке, где находилось кафе под открытым небом. Я очень любил это место, там подавали самое вкусное ванильное мороженное на свете. И поэтому в особые дни, например в день рождения, мы всегда ели там.

Пока я лёгкой походкой переступал с камня на камень, мой друг насвистывал свою любимую мелодию, он всегда звал её "Песней степи", но какая же это песня, если в ней нету слов?

- Вот, смотри, мы уже пришли, - произнёс Фикти, стоило нам шагнуть на деревянную террасу, с множеством столиков, с которой открывался прекрасный вид на речку, - и стол уже даже накрыт.

И правда, трапеза уже нас дожидалась, в виде трёх разноцветных молочных шаров, да красивого графина полного апельсинового сока.

- Это всё мне?

- Да, разумеется.

Услышав заветные слова, я мигом набросился на сей чудный десерт и практически мигом расправился с ним. Однако я заметил, что Фиктум даже не посмотрел в сторону своей порции.

- Почему ты не ешь?

Он вновь одарил меня столь же грустной улыбкой и заунывно печальным голосом произнёс:

- У меня что-то и вовсе нет аппетита. А ты может хочешь и мою порцию?

- Да нет, я наелся уже. Что мы делаем дальше?

- Заберёмся на гору, помнишь где мы сидели, когда устраивали пикник?

- Где кострище большое?

- Это самое место, хочешь можем добраться туда на перегонки. Я уверен, что ты и в этот раз меня не догонишь!

- Ещё как догоню!

Фиктум с невероятной скоростью рванул с места, он раньше всегда меня обгонял. Но сегодня, почему-то я настроен победить даже больше, чем обычно. И я побежал так, как никогда ещё не бегал, перескакивая все кочки и бугры. Встречный ветер словно бы подхватил моё тело, унося далеко вперёд и даря невероятное чувство свободы.

В несколько минут я забрался на тот холм, что всегда взаправду казался мне горой. И даже обнаружил себя победителем, стоя на том месте, где мы когда-то разбивали лагерь, чтобы переночевать под открытым небом, смотря на волшебное мерцание звёзд.

Фим пришёл лишь спустя несколько мгновений позже меня, но весь запыхавшийся и с очень обеспокоенным выражением лица. Растерянно он посмотрел на небо, словно на часы и сказал:

- Вечереет, у нас мало времени.

- Разве уже вчереет? Только же прошёл обед.

- Время сегодня несётся особенно быстро, посмотри.

Я так же взглянул на небосвод, он весь покраснел, словно сочное яблоко, что могло означать только одно - близился закат.

- Как же так? - спросил я, будучи слегка ошарашенным таким скорым наступлением вечера.

- Сегодня последний день весны.

- Я не понимаю..

- Пойдём к старому кедру, он нас ждёт.

С этими словами мой друг развернулся и направился к дереву, что возвышалось неподалёку, нависая огромной громадой колючих иголок над склоном, что порос очень высокой травой. Я последовал за ним.

Остановившись, как вкопанный под затенённой кроной, он повернулся ко мне лицом полным не то скорби, не то умиротворения, и сказал:

- Помнишь, что случилось под этим древом?

- Мы с тобой познакомились тут, много лет назад. А затем множество раз возвращались сюда играть и веселиться.

- Верно. Мы тут потому, что наша с тобой история заканчивается и начинается только твоя. Жаль, что мы так и ничего не успели за сегодня, но время неумолимо и я не стану его за это винить.

- Я не понимаю тебя.

- Завтра, ты станешь взрослым. А значит, как только солнце исчезнет за горизонтом, я уйду. Уйду навсегда.

- Подожди, но как же так?! Почему ты уходишь?

- Я бы хотел остаться, но это зависит не от меня, а от тебя.

- Но я не хочу, чтобы ты уходил!

- Я знаю, малыш. И верю тебе, но это зависит не от тебя сейчас, а от тебя завтра. Я растворюсь, поскольку ты забудешь меня, как и этот последний день весны, мой последний день.

- Я тебя никогда не забуду, ты что! Я буду всегда тебя помнить и тебе не нужно будет уходить!

- Это не так. Всё рано или поздно должно закончится - это закон мироздания. Мой момент настал. Но я ухожу радостно, ибо помню, как же хорошо нам было вместе. И мне радостно, что я помог тебе повзрослеть, пускай ты об этом больше и не вспомнишь.

От его слов, моё сердце наливалось кровью, а слёзы лились градом по раскрасневшимся щекам. Я не верил, не хотел верить, что столь дорогой моему сердцу человек вот-вот исчезнет, а я и думать о нём забуду.

- Не плачь, дружище, я прощаю тебя. И надеюсь, что всё у тебя сложится прекрасно. Кажется, я уже должен идти. Спасибо, что провёл со мной этот последний день, пусть и столь короткий. Это было действительно важно для меня. А теперь прощай.

- Подожди!!

Я хотел бросится к нему и обнять на прощание, однако в этот момент Фим растворился в горячем летнем воздухе, а я упал в высокую траву.

Солнце зашло за горизонт...

Стикс 3-20-Т

Сколь же бессмысленна река,

Что протекает средь низов,

Перенося в себе тела,

По царству умерших богов.

--

Но я плыву по ней, чумной,

И песни горькие пою,

Мне разобраться бы с собой,

Мне одолеть бы ту зарю,

--

Что навивает горизонт,

И что возносится ко сну,

Где в кандалах зажат Архонт,

Где веки я свои сомкну.

--

И позабуду, позабуду чем живу!

Смешаюсь с хордой мертвецов,

Оставив всё, что я люблю,

В плену Хороновых бортов.

Просто сон

Порой сон и реальность сплетаются в единый поток сознания, которое, в свою очередь, плывёт словно горячий кисель, смешиваясь и сбиваясь. Лишь в такие моменты можно по-настоящему прочувствовать текучесть времени или уловить едва заметную нирвану. Будь ты хоть трижды не буддистом, она всё равно тебя настигнет и унесёт в края столь далёкие, что в привычной атмосфере являют собой лишь временные помутнения.

Никогда не пробовал наркотики, но эффект от сна с ними, думаю един, ежели сие вовсе неверно, то синтетические препараты никогда не дойдут до уровня натурального лишения сна. Да, всё рукотворное порой действительно не стоит и ломанного гроша, ибо лучшее всегда создаёт мать природа. Всё что рукотворно странным образом влияет на его же создателей. Это не описать, не преодолеть, не предвидеть. Оно просто есть. Есть и всё. Незримое влияние, подобно невидимой руке, дёргает за ниточки тех ничтожных, что когда-то ползали по кронам деревьев и вычёсывали об их могучие шкуры свои убогие коросты, называемые кожей.

Но под этой кожей ничего не было. Это всего лишь пятнадцать слоёв обёрток от конфет. Кто-то может резонно напомнить мне про скелет. Но разве скелет, мясо и жир могут являться достойными наполнителями для существа способного видеть сны и творить великие свершения? Нет, тут нужны чувства, не эмоции, вроде любви, ненависти и других придуманных нами социальных ощущений, а скорее чувства самые примитивнейшие. Вроде касаний, желания спать, есть и пить. То что не делится на составные части, а само же являет собой основу всего.

Вот поэтому мы не можем объяснить мир. Он состоит из тех вещей, в основе своей, которые вовсе не делятся, а потому не могут быть осознаны нашим разумом. А если и будут осознаны, то скорее всего будут трактоваться не так и не теми. Сон, кажется, был с нами всегда, ещё с начала времён. Но мы всё не можем ухватить суть сна. Кто-то сразу хватается за суеверия и паршивые сонники, кто-то за научные статьи и факты. Но сон это нечто большее, чем просто состояние ума, в котором мы проводим добрую половину жизни. Это скорее сама суть жизни. Ведь мы живы и счастливы, только лишь во время сна. Мы не видим боли и гнева. А лишь то место, в котором мы хотели бы жить больше всего.

Кто-то остановит меня, напомнив про кошмары. Я же скажу, что они не более чем просто пятна реальности на нашем идеальном мире. Мире, который, к слову, мы в большинстве своём не можем запомнить. Ну или не могли, пока отторгали. Впрочем, даже не факт, что наш сон не является частью реальности, в чём крайне часто пытается нас убедить. Может он прав?

О нет, я не сдаюсь на милость метафизических явлений, принимая их позицию за чистую монету. Ведь чистых монет, как и чистых людей , давно уже не выпускают. Я скорее принимаю правила вселенной, диктуя их по своему и мечтая использовать во благо.

Но благо кого? Кто услышит мой сердечный порыв? Кто примет мой сон в жертву? Если я всего лишь человек и не могу кричать так, чтобы меня слышали все. Я лишь могу на момент застыть в тишине и осознать истину. Которая, в прочем, очевидна лишь для меня. О да, это не искусство, это попытка сорвать куш. Куш из оваций и симпатий, для очередного одинокого и непутёвого автора, что себя и бичует, и хвалит. Боже, да что же это? Ты ли ответственен за то, что я лишь клон на фабрике, единый с другими? Или тебя и вовсе нет и это безобразие построил вселенский хаос?

Что же, спасибо ему. Столь огромного и плодовитого муравейника наш каменный дом ещё не видал. Правда муравьи разбрелись кто куда. Пусть временами и делая великие вещи, одиночки вынуждены признать, что вместе они бы могли сделать то, что не подвластно даже самому мирозданию. Ибо все муравьи, отстаивающие свои интересны, способны лишь сделать свой маленький плевок в вечность, в то время как рой, сможет добить это поганое ничтожество, покрывающее всю вселенную и радующую нас неизбежностью печальных событий.

Да, я тоже эгоист, как раз из тех, которых постоянно осуждаю. Но я боюсь, что я даже более эгоистичен, ибо отнимаю славу даже у самого себя, прошлого и будущего. Я живу вне согласия со временем и пространством, предпочитая момент жизни. Но если прошлый я меня не сможет осудить. То вот будущий.. Будущий у меня в заложниках, ибо от моего безрассудства питается его мудрость, от моего сердца бьётся его и так далее.

Жизнь, в данном случае должна подчинятся неразумным, которые всё портят, не беря в расчёт даже себя. Так уж устроен мир. За этот текст я буду корить себя дважды в день по четвергам, лет так через пять. Мне будет стыдно. Я буду считать себя неидеальным? Но кем бы я стал? Да никем, ибо ещё ничего не решено. Ничего не ясно и не будет ясно.

Я всегда говорил, что жизнь есть высшая неопределённость и мы её прошли, даже глазом не моргнув. Я же, остановился, чтобы поглядеть на неё с разных сторон и понять, что тлен всё то, что не может переварить разум, а он, к сожалению, ничего не может переварить! Ужас, жуть. Всё тщетно. Или нет? Есть же сон. Он всегда вдумчив и понятен, он убеждает тебя, что всё в нём - реально. Так почему бы не жить во сне? Он гораздо приятнее и реальнее всего остального. Он полезен, он натурален и чист. Словно безумие, словно лесной пожар, словно дикий зверь на охоте. И не важно в качестве добычи или охотника. И то, и то, есть формы одного. Формы большего. Чистого чувства, что не описать словами. Гонка их вечна, жизнь их не стоит и гроша. Если ты не человек. Для тебя всё имеет свою цену. Нет порывов, есть только ум, холодный и горячий. Последнее, к слову, реально, лишь когда тебя подают подогретым. До того момента ты лишь тело. Однако тело великое, тело наполненное. Но чем? Соломой, делающей равной другим или чистым человеческим гением, позволяющим это равенство воплощать в художествах и жизни? Решать не тебе. А может и тебе. Кто знает, как это устроено?

Впрочем, всегда можно сказать, что лишь ты прав и жить по тем правилам, по которым хочется. Я хочу писать короткие рассказы, я пишу. Я хочу исследовать сон и сюрреализм, я делаю. Я человек. Я свободен в своей несвободе. Сведущ в своём незнании. Пуст в своих чувствах. И горд за своё земное происхождение. Я есть противоречие и сим моя роль на планете являет собой окончание того, что мы зовём жизнью. И начало того, что глупцы прозовут концом.

Я рад был быть частью вас и являть вас частью себя. Рано или поздно стоит оборвать рассказ. Но не после слова оборвать. А через два предложения. Чтоб красивее было и изящнее. Так по-людски..

Перевал 4-20-Т

В своих ладонях нёс луну,

В слезах призвание скрывал,

Всё для того, чтобы в плену

Меня не встретил бледный вал.

--

Ибо лишь стоит осветить

Потоком света серебра,

Как бледный всадник - во всю прыть,

А я - куда глядят глаза.

--

О, как я слаб! Куда иду?

Я столько зим уже в бегах,

Но лета зов звенит в ушах,

Я до тебя теперь дойду..

--

А хладный конь всё по пятам,

Я не отдам ему луну!

Пусть смерть лишь скачет по камням,

И дышит в сторону мою.

Перегнуть

Авиаторы, заляпанные, с погнутой дужкой плотно сидели на моём носу. Не то чтобы я не заботился о своих вещах, наоборот, мне всегда казалось, что у каждой вещи есть своя душа, чувства и мысли. Может в пыльной книге живёт душа её прошлого владельца, или столовая ложка имеет своё сознание, кто его знает?

Однако, как и в случае со всеми живыми существами, о тех вещах, что практически становятся частью тебя, волей не волей начинаешь заботиться гораздо меньше, нежели раньше. И вот уже твои вторые глаза становятся слегка замутнёнными и несколько косыми, а ты и привыкаешь к их неидеальности и несовершенности. По крайней мере до того самого момента, когда ты наконец заметишь все дефекты и они вдруг начнут тебя раздражать.

Так и произошло сегодня. Я случайно обратил внимание на то, что очки перекосило и они сидят уже не так ровно, как раньше. Казалось бы, для подобной ситуации есть крайне простое решение - выпрямить погнутую дужку. Всего-то делов!

Да только вот легче сказать, чем сделать. Вещь относительно тонкая, если переборщить с силой, можно и сломать ненароком. А малым нажимом тут и не обойтись, очки, словно живые, сопротивляются, борются и никак не хотят принимать прежний, ровный вид. Они будто нарочно решили испортить мой внешний вид!

Конечно, можно было бы взять запасные очки. Те старые, круглые и совсем не такие красивые, какими были авиаторы, когда только появились у меня. Однако теперь, они кажутся уже вполне привлекательными. Ну и пускай они долгие и томительные месяцы томились, забытые и пыльные, на верхней полке моего стеллажа, теперь эти старые окуляры наконец будут освобождены и почищены. А значит вновь покорно взгромоздятся на мою переносицу, украшая моё лицо, как это было раньше, как это было всегда.

Быть может я жестоко обошёлся с авиаторами? Но не пренебрегать же мне своим, личным комфортом из-за чувств каких-то очков! Да и вообще, если что-то случится со старыми окулярами, а с ними обязательно что-то случится, я вновь вернусь к этим, слегка кривым и запятнанным. И они тоже с радостью меня примут.

Не могут не принять, ведь они моя вещь, а я их законный хозяин. Мы ведь связаны. И мне нет дела, что они будут думать, если и на самом деле умеют это делать, ибо они всего-навсего вещь, инструмент для достижения моих целей. А значит, несмотря на свои мысли, очки просто обязаны продолжить верно служить мне и делать мой взор чистым.

В конце концов, у нас мезальянс, в котором я полноправный владыка. Царь и бог, которому позволено играть с чужими чувствами, просто потому, что мне так удобно. Да и вообще, не буду же я извиняться за своё поведение! Если я извинюсь перед очками, получится, что я признаю свою неправоту и мне придётся извиняться и перед тарелкой, за то, что я из неё ем, и перед своим старым великом, который пылится в сарае, и ещё перед тонной вещей, которыми я бесцеремонно пользовался и также бесцеремонно бросал лишь по своей прихоти.

Но что если всё иначе? Что если я сам в плену вещей и как любой покорный раб, наивно убеждаю себя, что ни так уж и несвободен и вообще управляю ситуацией.

Могу ли я видеть мир без очков? Могу, но не хочу. Ведь в них мир чёткий и живой, а без размытый и непонятный. Могу ли я отказаться от одежды? Могу, однако без неё я не смогу жить среди людей и согреваться в холода. Могу ли я отказаться от техники? Могу, но без неё я не смогу развлекаться так, как с ней.

И эти бесконечные но и формируют моё бытие. Бытие эксплуататора, который стал полностью зависим от тех, кого он эксплуатирует. Всё потому, что без них он сам станет вещью. А что значит стать вещью? Значит не принадлежать самому себе. И тут нет разницы, переходишь ты в чьё-то владение или становишься ничейным. Когда ты становишься вещью - ты умираешь, даже если формально твоё сердце всё ещё бьётся.

Получается, что свобода - это жизнь. И никто не может быть по-настоящему свободен. Ибо все мы зависим хотя бы от общества, в том или ином виде. Значит ли это, что мы все мертвы? Может и так. А может и нет. Я не эксперт в подобных вещах. Я всего лишь парень, для которого погнувшиеся очки - целая трагедия.

И я просто рассуждаю о том, что есть смерть и что есть жизнь. А потом вы это читаете. Не важно где и когда. Важно то, что мой текст для вас - это вещь. И поскольку я един с этим текстом в вашем сознании (поскольку он ведётся с моей перспективы), то и для вас вещь. Я и есть те самые погнувшиеся очки, которые, после использования, можно положить пылиться на верхнюю полку и вернуться, если вдруг возникнет такое желание. Ну, пожалуй за одним только отличием. Очки вряд ли могут вам что-то сказать, я же, вероятно, могу.

И конечно не смогу не воспользоваться подобной возможностью. Потому, попрошу отнестись к моим следующим словам очень серьёзно и одновременно, как к словам вещи, которой вы просто пользуетесь:

Я вас не виню.

Глаза 5-20-Т

Глаза пустые, с темноты,

Всё смотрят, ожидая часа,

Когда закончатся листы

И упаду в объятья страха.

--

До коль терпеть мне их пустоты?

До коль величия искать?

Уж входят в разум мой остроты,

О том, чего не переждать.

--

И много ль пороха осталось,

Чтоб пережить победу зла,

Волненья все лишь утая,

О том, что прячет в себе мгла.

--

Поэтому тебя зову,

Поэтому прошу защиты,

И вновь отправлюсь к кораблю,

Чьи трюмы до верхов забиты.

--

Забуду боль, что принесёт

К тебе последнее воззванье,

И отпущу я жизни гнёт,

И воплотится то желанье.

Первая муза

Но что же это? Я всё ещё здесь, я всё ещё жив. И моё существо более чем материально, ибо жизнь его поддерживает чисто эмпирическое существо. Оно отлито из чистой крови. Крови, что добыли из только что убитого вдохновения, которое бесцеремонно подвесили на ржавый крюк в самой грязной мясной лавке Парижа. То моя муза. Чистый женский образ нечеловеческого великолепия.

Образ, что приходит внезапно, словно удар ломом по голове. Тебя захлёстывают инстинкты. Животный ужас начинает править балом в до того крепкой и хорошо слаженной картине мира. Это похоже на тот момент кошмара, перед самым пробуждением, когда ты находишься на пике страха, созданного самим собой. Но всё отличие в том, что в этот раз тебе не убежать. Нет никакого спасительного прояснения, прогоняющего дурной сон.

Животное внутри брыкается, словно бешеный жеребец, никак не желая принимать суровую реальность. В то время сознание, понимая бессмысленность сопротивления, смиряет бурление ужаса, сводя его на нет. Тебя ожидает встреча лицом к лицу, к которой ты совершенно не готов. Ты просто беззащитный котёнок, закрытый в мешке и выкинутый в дикую горную реку. У тебя нет выбора и сколько бы ты не бился, финал всем давно известен.

Ты должен узреть её во всей первобытной красе. Быть изрезанным лезвием её взгляда. Принести на алтарь своё, ещё бьющееся сердце, и пасть ниц перед архаичной языческой богиней.

А затем почувствовать обжигающее прикосновение. Чёткое, быстрое, почти незаметное. Она прикасается не к плоти, не к костям и хрящикам твоего обессиленного тела, а к твоей давным-давно опустошённой душёнке. Хотя вряд ли в тот момент даже ты сам можешь точно сказать, есть ли у тебя душа. Ибо ты вполне мог обменять её, у какого-нибудь библейского владыки огненной гиены, на появление той самой, которую ты ждал всю свою столь скоротечную жизнь.

Так вот, то самое касание подобно сверхновой. Твоя жизнь вновь возвращается в мёртвое тело. Чудо воскрешения, никак не связанное с некромантией или церковными обрядами, проявляется в тебе во всей красе, вновь разжигая пожар погибших чувств.

Критическая масса всех тех мыслей, которые сводились лишь к ней одной, в один момент начинает ядерную реакцию. И вот ты уже летишь вниз головой над каким-нибудь захолустным японским городком. А потом крик сирен, удар, взрыв. Скромный финал, быстрый и крайне прозаичный, на деле не является концом.

Ибо сразу после взрыва, ты вдруг осознаёшь, кто стоит пред тобой. По-настоящему осознаёшь. Теперь ты понимаешь каждый её атом, каждый кварк, от пят и до макушки. Но не по отдельности, нет. Она цельная, столь идеальна сложена, что кажется, будто в мире нет ничего более простого и вместе с тем абсолютно нереального.

Осознание этого рождает радость, сравнимую разве что с благословением всех существующих богов одновременно. Эта радость переворачивает всё внутри с ног на голову. Тебе хочется бегать и прыгать без какой бы то ни было причины. В горле нарастает вой, а сердце словно уступило своё место отбойному молотку. Жажда кричать и бесноваться только чудом не выплёскивается наружу. А лучше бы она выплеснулась.

Ибо это нарастание внутреннего счастья будит то жуткое существо, что всё это время мирно дремало в твоём нутре. Это внутренний зверь, что начинает скрести и биться в животе, пытаясь пробить себе путь наружу. Ты не сможешь бороться с собой, конец уже близко. Улыбка становиться оскалом, тело обрастает шерстью, а ногти обращаются когтями. Дыхание становиться тяжёлым, а в голову заливают раскалённый свинец. Это словно обращение оборотня, где она - это прелестная бледная луна. Только вот воем здесь не обойдёшься. Это будет настоящая охота или погоня за белым кроликом. В которой ты будешь и охотником и добычей одновременно. Это животное безумие, бесконечная погоня. Это ты настоящий, живой и примитивный. Эмоции теперь окончательно вымещают разум. Ты нападаешь.

Секунда - иная. Прыжок. Вы валитесь на земь вдвоём и оказываетесь одним. Ты принимаешь её, делаешь частью своей жизни и оставляешь гнить в глубинах своего сознания, словно бы ничего и не было. Так и рождается идея. Неожиданно, дико, всего за пару мгновений. Но именно эти ничтожные доли секунды разрушают империи, создают космические корабли и формируют нашу цивилизацию. Каждая мысль - шедевр, магнум опус человечества. Каждый взрыв сознания делает меня вновь живым.

Сложный путь 6-20-Т

Кого ждёт смерть,

Кого итог,

Как выбрать,

Мне и невдомёк.

--

Я сам шагну,

На бездны путь,

И съем луну,

Забыв и суть.

--

Я сам собой,

Могу уйти,

Но в мозге сбой,

Что не пройти.

--

О, как люблю я, сложные пути,

Где я болтаю сам с собой.

Ты не смотри,

Я сам не свой.

Прошлой ночью

Полгода назад я переехал в скромную девятиэтажку на севере Старобосгорска. Район спальный, тихий и вполне приличный. Квартирка же моя скромная, однокомнатная и практически звуконепроницаемая - настоящий рай для интроверта. Ну и для писателя, вроде меня, само собой.

Хочешь, устраивай одиночную вечеринку, включив музыку на полную громкость в три часа ночи. Хочешь, нежься в полной тишине, не боясь, что тебя побеспокоит соседский ремонт. Да и вообще, с соседями контактировать практически не приходилось. До одного злополучного дня.

Дело было в старике, что жил прямо надо мной. Сварливый такой дедок, постоянно чем-то недовольный. Уж не раз приходилось видеть, как он устраивает очередной скандал перед подъездом из-за какой-то бытовой чуши. То ему не понравится, что кто-то подкармливает голубей и те слетаются под его окна. То тот факт, что рабочие криво покрасили фасад дома. То кто-то оставил мусорный пакет на лестничной клетке, не дойдя до мусоропровода. Но лично я с ним ни разу не общался. Да, собственно, не особо-то и хотелось.

Так вот, было, кажется, около трёх часов ночи. Я только закончил работу над новым рассказом и мирно лёг спать в уютную постель, как сверху, прямо на меня, начала капать ледяная вода. Вроде бы ничего необычного, затопили и затопили. С кем не бывает. Но надо было сходить и проверить, какого чёрта дед решил погонять воду среди ночи. И не умер ли он там.

Я кое-как нацепил спортивно-домашний костюм и тапочки, а затем, еле перебирая ногами, начал лениво подниматься по лестнице на этаж выше. Там воняло сыростью, а дверь квартиры старика была распахнута. Света внутри не было. Мне показалось это очень странным. «Может и правда убили?» — подумал было я, но услышал хрипящий голос откуда-то из темноты квартиры:

—Чего ты там встал, малец? Заходи давай, мне, может, на тот свет скоро, дай хоть поговорю с кем.

«Совсем сдурел? Старость, конечно же, не радость, но это уже совсем маразм!» — пронеслось у меня в голове, и я решил высказать этому психу всё, что думаю о нём. Я сделал максимально серьёзное лицо и с мыслями о грядущем конфликте перешагнул через высокий порог.

Только поставив ногу на пол квартиры, я услышал громкий «хлюп», и ногу пробрал холод, остудивший мой пыл. Там было сантиметра два ледяной воды, залившей весь коридор. Сама квартира была не особо большой, и в полутьме проглядывался приятный, интерьер, лет тридцать не ведавший ремонта. А по центру единственной комнаты сидела худощавая фигура в кресле-качалке, походившая скорее на живую мумию, нежели на человека.

—Чего на входе стоишь? Проходи-садись, — он указал костлявым пальцем на диван в углу, - Я вот скоро отойду в мир иной, а истории моей никто ещё не слышал, ты же этот, журналюга, да?

—Писатель, но вообще-то я сюда не…

— Да-да, кто же вас там, бумагомарак, разберёт? Никто. Давай садись скорее, всё запишешь, а потом, хоть, будет кому вспомнить, что был такой человек, Кирилл Степанович, жил вот так-то и так. Ну хоть где-то останусь.

— Вообще-то вы меня затопили!

— Да, а если бы я тебя просто пригласил записать свою историю, то ты бы пришёл навестить почти незнакомого одинокого старика? Поэтому считай, что это вместо пригласительного письма. А так, да, у меня просто трубу прорвало...

Мурашки почему-то пробежали по моей спине, заставив тело слегка дрогнуть.

Вся ситуация была слишком сюрреалистична. Словно бы я сейчас спал. Но если это сон, то я не должен был чувствовать хлада воды. Верно же? Тем более я вряд ли успел бы заснуть. Всё слишком странно! Этот старик явно ненормальный!

Но я не мог сопротивляться его просьбе и послушно сел на диван. Я будто бы знал, что у меня нет выбора.

— Хорошо, я обойдусь без предисловий, если ты не против.

— Не против.

— Вот и хорошо, потому что у меня была короткая и абсолютно неинтересная жизнь. Но надо бы по порядку, обо всём. Я родился в 1965 году, в маленьком селе под Новым Холмогорском. Раньше оно называлось «Волчье», но сейчас там уже всё заброшено, может и урочища уже не осталось. А я ведь там всё детство провёл. Бабушка воспитывала меня в любви и заботе, ибо родители мои уехали на заработки и бесследно исчезли. Так что их я не знал. А бабуля толком и не смогла бы мне рассказать про них, ибо была слепой и глухой, говорят, что её отравили газом во времена Великой войны, и она ослепла. С ней было не то чтобы весело, а потому я всё время проводил с друзьями, имена которых не сохранились в моей памяти... от них остались лишь образы.

Я был свободен и окрылён этой свободой, бегал сам по себе, словно бродячий пёс. Весёлое было время, счастливое. В пятнадцать лет веселье закончилось и я вынужден был уехать в Старобосгорск. Бабушка умерла. Я остался один, думал покорить столицу и стать богатым. Но в Старобосгорске всю зиму провёл, кочуя от одних развалин к другим, попрошайничал, дрался. Достаточно долгое время жил в брошенной церкви. Потом меня нашли соцработники и устроили в детдом, где я провёл три года и получил образование, но всё также оставался один.

Потом я устроился на работу и спустя шесть лет стал уважаемым рабочим, получил квартиру. А потом пришла роковая телеграмма, в которой сообщалось, что отец нашёлся... Мёртвым.

Не знаю, какой чёрт меня дёрнул. Но я сразу сорвался с места и бросился к человеку, который без лишних раздумий бросил меня, на пару с матерью. Первым же поездом я уехал в родное Волчье, где его и должны были похоронить.

И вот, спустя девять лет я вновь стоял у родного крыльца.

Дом был всё такой же, как и когда я отсюда уезжал - осиротевший, маленький, забытый. Однако, он всё также гордо занимал свой отшиб над всем селом. Я стоял прямо у двери и мешкал, я не хотел возвращаться в никуда. Хотя я и сам был никем, крошкой в пучине бытия.

Думаешь, что я прожил хоть немного насыщенную жизнь? Да я даже вспомнить чего-то удивительного в своей жизни не могу! Но тогда стоя у пустого дома, я осознал нечто иное... Эта деревенская изба, на деле была словно бы отражением меня. Она и была мной, а я лишь уехал от себя же, нашёл какое-никакое дело и забыл о себе. Не знаю, по какой причине умер отец. Да и был ли он вообще?

Может это всё лишь моя собственная боль, что однажды приняла человеческий облик? Вот, ребята, которые играли со мной, точно никогда не существовали. Они были отражениями моего одиночества, созданными моим мозгом. Выдуманными друзьями, какие обычно бывают у всех взрослых и у некоторых несчастных детей.

А потому и отец, скорее всего, тоже не существовал. И не он, а тот самый старый домище призвал меня, прислав мне телеграмму и вытащив воспоминания, что были у меня когда-то. Воспоминания, которые я запрятал глубоко в сейф своей памяти.

Дом же жаждал быть полон хотя бы мной. Он тащил меня в бездну, и, как бы я крепко ни цеплялся за свободу и очищение, он заставлял понять, что ни религия, ни работа не смогут заполнить пустоту.

Я потянулся к ручке — и дом заполыхал огнём, а изнутри послышались крики. Я шагнул в него, и пространство передо мной свернулось в бесконечную трубку, постепенно исчезая во всепоглощающем вселенском огне. Пламени, в котором рождались первые звёзды. Пожаре, в котором гибла моя реальность...

Ибо я осознал, что не существую. Что просто выдумал себя сам и всё то, что меня окружало. Я и есть ничего. И меня никогда не было. Я словно бы бог, осознавший себя среди ничего и нарисовавший ужасающий мир вокруг себя.

В воздухе повисло молчание, я непроизвольно закрыл глаза. А когда вновь их открыл, я не увидел старика. Не увидел я и квартиры. Словно и не было потопа. Словно очнулся от ужасающего сна.

Я стоял и глядел с балкона своей квартиры на полутёмный двор. И ощущал страх - страх стать ничем.

Борьба 7-20-Т

И что есть смысл в одночасье,

Бороться с яростной судьбой,

Что нависает, как ненастье,

И кличет слабого на бой?

--

Да что же стоит философство,

Пред звоном жёсткой тетивы?

И как же может побороться,

Тот кто не чуял тут беды?

--

И не сбежать уж из капкана,

Который сил меня лишил,

Сковал всего мой уз аркана,

Что из надежд своих я сшил.

--

И не изменится Фемида,

Ибо завязаны глаза,

А в глотке чаша цианида,

И у неё, и у меня!

Просто муравей

В столице был безмерно солнечный и жаркий день. Высохшие за утро улицы плавились, выливаясь в праздно шатающуюся массу людей, жаждущих то ли сгореть заживо, то ли высохнуть и улететь суховеем прочь из наполненного жизнью до краёв города. Я же скрылся в тишине своей маленькой квартирки на третьем этаже бетонного муравейника.

Только здесь, в тихой и сонной атмосфере своего жилища я мог обрести спасительную прохладу и наконец заняться делами. Сев за свой рабочий стол, я буднично принялся за ворошение бумаги и попытки написать что-то действительно дельное. Но стоило мне по настоящему взяться за работу, как вдруг я заметил движение.

Нечто крошечное и чёрное ползло по краю стола, то и дело заглядывая за его край. Это был муравей, столь маленький, что я мог бы случайно раздавить его, просто махнув рукой. Он упорно двигал своими лапками-иголочками, перемещаясь строго по краю столешницы и, по всей видимости, не в силах найти выход из сего пространства.

Один круг, другой, третий. Минуя бумаги и письменные принадлежности, снова и снова насекомое бросалось на поиски выхода из столь странной западни. Не знаю, понимал ли он, что ходит кругами или просто инстинктивно повторял свои действия, словно рыба, бьющаяся о стёкла аквариума. Однако точно было понятно, что муравей окончательно заблудился.

Совсем один, без дома, без племени, в лабиринтах непонятных ему людских строений, он представлял из себя печальное зрелище. Стол стал для него настоящей тюрьмой, в которой он был невольным пленником. Но то, что тюрьма для него - моё царство, в котором я, относительно него, мог по праву назвать себя богом, который волен распоряжаться с маленькой и столь скоротечной букашкой так, как ему вздумается.

И я действительно был в полной власти над его судьбой. В мгновение ока я мог прекратить его метания и подать спасительный карандаш, ставший бы дорогой на волю. А мог бы без жалости раздавить и смахнуть со стола безжизненные крохи, которые от него останутся.

Но как бы мне не было его жаль, я лишь наблюдал за его тщетными попытками освободится. Полностью остановив свою жизнь ради букашки, которую при иных обстоятельствах вряд ли бы заметил, я с головой погрузился в наблюдение за своим маленьким царством бумаги и чернил.

Некоторые могут счесть это жестоким. Я же скажу, что не имею права распоряжаться чьей либо жизнью по своей прихоти. Прихоти, которая вряд ли будет понятна муравью. Да и к тому же, если бы я его отпустил, стало бы ему лучше?

Что там, снаружи, кроме вечно враждебного и крайне опасного мира? Столь маленького муравья там ничего не ждёт. Он не знает где его дом. Да и, даже если ему, каким-то чудом удастся найти туда дорогу, вряд ли там его ещё помнят и ждут. Ибо муравьёв в муравейнике миллионы, а он, заблудившийся, всего один.

И это я ещё не сказал про хищников и прочие опасности городской среды. Люди их не ощущают, находя скорее пустяками, но для животных, город точно неприступные скалы. Да, благодаря нам тут вдоволь еды и воды, а в бетонных коробках всегда есть тепло и свет. Но и конкуренция здесь серьёзнее. Тут и устрашающие агрегаты, и двуногие титаны, и «служащие» им хищники, и прочее зверьё, претендующее на сытную кормушку.

Что значит в таком мире один муравей?

На самом деле многое. Ибо я почему-то заметил его, решив вдруг описать эпизод из его маленькой жизни. Вы, по какой-то причине это читаете. Получается своей маленькой лапкой муравей оставил после себя больше, чем некоторые люди. Не думаю, конечно, что он об этом когда-нибудь узнает. Но и многие деятели прошлого не ведали, как их решения и действия отразятся на настоящем.

И сколько же в каждом движении этого муравья символизма! Каждый взгляд в бездну, каждый шаг в неизвестность, каждая остановка отображает собой целое событие в миниатюрной вселенной письменного стола. И сколь вечен этот порыв маленького жучка выбраться, столь же скоротечна его жизнь.

Внезапно он остановился, едва двигая своими малюсенькими усиками. Остановился и умер.

Жизнь просто взяла и в один момент покинула хитиновую оболочку, оставив тело на самом краю пропасти из которой малыш так и не смог найти выхода. Понял ли он, что с ним случилось, думал ли о своих сородичах? Глядел ли на меня, вопрошая: «За что?» Знал ли вообще о моём существовании? И если знал, не разочаровался ли?

Вряд ли бренное тело могло дать мне ответ хоть на один вопрос. Но одно абсолютно точно - маленькие лапки больше не будут ступать по земле, а челюсти больше никогда не вкусят земной пищи.

За окном смеркалось. Палящее солнце наконец покинуло свой пост, уступив место прохладе летней ночи. Я вышел на балкон и вдохнул прохладный влажный воздух, пропитанный городской темнотой.

И в этот момент осознал. Этим муравьём был я.

Тоска 8-20-Т

Тоска, в стране, где мёртвы боги,

А небеса давно пусты,

Тебя, собою обтекает,

И ты уже давно не ты.

А кто же тот обременённый,

В чьём теле ты совсем застрял?

Быть может брат твой обречённый,

А может дикий Буцефал?

О нет, отринь законы лживы,

В сих землях лишь один итог,

Ты либо прячешься за спины,

Либо в гробу ты одинок.

И если путник тот ничтожный,

Теперь возвысился в тени,

Ты ведай, это я усталый,

Вот так спасаюсь от тоски.

И непогода миновала,

А я вот всё пишу стихи,

Ведь просто грусти, мне уж мало,

А пеплом полнятся мозги..

Первая Альма-матер

Лиро-эпический опыт

Ночь. Час ночи. Мерный стук колёс. Тихое купе. Одинокая лампа. Я, в полном одиночестве, сижу на нижней полке. Разумеется, я не спал. Слишком волновался. Завтра, меня ожидали вступительные экзамены. Завтра, меня ждала новая жизнь.

Я боялся её, ибо не понимал. Чтобы хоть немного сбавить волнение, читал. Это была книга Хантера Томпсона «Страх и ненависть в Лас-вегасе». Забавно, что из всех произведений, которые я хотел прочитать, в тот день под рукой оказалась именно это. Ибо я ехал становиться журналистом. Возможно, столь же сумасбродным и выходящим за рамки, как и пан сам Томпсон.

И к этой цели, меня, как и его, несла «Большая красная акула». Только, в моём случае, это был многотонный тепловоз цвета карамельного яблока. Настоящий стальной монстр, шедший маршрутом «Воркута - Москва».

Кажется, когда я закончил с книгой, было уже часа четыре ночи. То самое время, когда даже самые стойкие уходят ко сну. Даже в Москве, в такое время, сложно сыскать хоть одну живую душу, неприкаянно шатающуюся по улице. А потому, в такое время мир кажется спящим, или и вовсе мёртвым.

Словно наступил апокалипсис и я остался один на всей земле. Один в поезде, рассекающем туман и только начинающееся утро. Один, мчащийся в загадочное завтра, в мёртвом сегодня и забытом вчера. Один, что должен стать всеми.

Я отхлебнул остывший чай, раскрыл свой блокнот и записал:

Мёртвый мир разве плачет по нам?

Разве стонет, как мы, столь печально?

И не бить нынче колоколам,

Ибо свята волнения тайна!

Первое впечатление - самое важное. В тот день, когда я впервые увидел свой институт, предо мной предстала гранитная громада. До того, мне, разумеется, не доводилось бывать в нутре университетов, но я был абсолютно уверен, что мне досталось довольно эпическое. И дело не только в множестве корпусов, тысячах кабинетов, путанных коридорах и просторных залах. «Эпичность» здесь - это люди, связанные грандиозной идеей.

Сколько их всего? Наверное, хватит на небольшой город. Настоящая толпа! И все связаны общей идеей. «Учиться! Учиться! И ещё раз учиться!», как говорил дедушка Ленин. Или ему приписали эту фразу? В любом случае она точно описывает замысел.

Почувствовав который, я остановился средь толпы, в тот, первый день, и вновь открыл блокнот:

Я вирион, один из многих,

По кровотоку я плыву

И снятся мне науки боги,

Что просыпаются в поту.

И им забудутся гуморы,

Когда узрят они чуму.

Я светочем вдруг вспыхну, новым,

Незнания терзая тьму.

Снова и снова, сие место дарует мне голос и вдохновение. Пальцы выводят прозу и поэзию. Но в них нет смысла, как нет его в любых словах. Ибо смысл есть только в людях. Мы сами его создаём. И сами же разрушаем.

За то время, которое я провёл, в едином порыве с прочими студентами, я обрёл крайне приятное общество. Да и вообще, приятно быть частью чего-то большего. Ибо вскоре большее становится частью тебя, делая твоё существо цельным и настоящим.

Для меня, этим «большим», стала, прежде всего моя группа. Крайне милые люди. «Милые» - отличное слово, оно ёмкое и описывает многое. В данном случае: пёстрый коллектив, застрявший между детской простотой и взрослым аристократизмом. Доброжелательный. Дружный.

И я знаю, что многим не слишком нравятся сравнения с животными. Мне же кажется, что звери лучше всего описывают человеческие характеры. Это яркая и чёткая метафора.

Вот, например, какая лучшая ассоциация с журналистами? Птицы. Она столь точна, что и не требует объяснения. Всё интуитивно понятно.

Так, в нашей маленькой птичьей коммуне есть много разных пернатых: тонкий, умный и ответственный журавль; мудрый и хитрый ворон; милая сойка; торопливая синица; бойкие соколы; суетливые крачки; бунтующий и яркий колибри.

Вы, почти наверняка, уже иронично заметили: «Настоящий зверинец! Авиарий!». Что ж, когда речь заходит о студенчестве, нужно немного иронии. Несмотря на неё, вы чётко представили всех, кого я описал. Кроме меня, пожалуй, потому что себя в этот список я не поместил. Кто я?

Я лис, рассудительный и хитрый. Не совсем стандартный журналист. Не слишком стандартный человек. В этом и прелесть университета. В нём, подходя нестандартно, ты всё равно обретёшь своё место и органично впишешься даже в чуждую среду. Это единение самых разных людей, в котором даже мне нашлось место.

Отвлёкшись от общего гама, я открываю блокнот и пишу:

Потешный мир, торговый ряд,

Я нем здесь, словно мим.

Весёлый цирк, яркий наряд -

Нам светит Солнце-Ким!

Но разве было бы это место столь прекрасным, не будь в нём тех, кто даёт знания? Профессора. Многие из них крайне опытные и достойные люди. Но харизматичных преподавателей, способных не просто увлечь предметом, а превратить каждую пару в настоящий перфоманс, при том крайне необычный, лишь единицы.

Такие, с позволения сказать, высочайшие профессионалы учительского дела, формируют из института не только интересный жизненный опыт, но и крайне полезный источник знаний. Даже для книжных червей, вроде меня.

И со всей своей безграничной тарой, искренне и не углубляясь в тонкости искусства, я хочу сказать спасибо. Огромное, человеческое спасибо одной женщине, которая открыла мне много нового. Да ещё и в сфере, в которой я варюсь уже девять лет. Я, разумеется, о литературе.

Женщина ироничная и остроумная, делала и продолжает делать каждое занятие русским языком, историей литературы и прочими связанными предметами, безумно интересными. За это я очень ей благодарен.

В конце концов, где как не в рассказе о своём институте, я смогу по-настоящему выразить свою благодарность? Нигде. Потому я поблагодарю всех, о ком писал здесь, всё так же не называя имён, ибо те не слишком важны. Все всё поймут.

Спасибо всем преподавателям, студентам и тому старому, громадному зданию, что приняло меня в своих стенах. Тот парень из Архангельска, ехавший в неизвестность, благодаря вам всем оказался в правильном месте.

И теперь хочу закончить, процитировав классика польской литературы, на моём, родном языке. Очень уж она перекликается, и с моим жизненным кредом лиса, и со словами моего декана: «Создавайте свои смыслы».

«Twórzcie o sobie mity, bogowie nie zaczynali inaczej.»

(с) Stanisław Jerzy Lec

Лимб 9-20-Т

Если теория верна,

То скоро примерять нам нимбы,

Теперь, что новая весна,

Так снова пополненье в лимбе.

--

Но верю я, что всё проходит

(Как и доверие людей),

И солнце новое восходит,

На том закате наших дней.

--

О, человечество!

Ужасна, судьба твоя на пике лет,

Как жаль, что всё уже напрасно,

Надежда есть, а шансов нет..

Дождь 10-20-Т

И шум дождя асфальт прорезал,

Воды бессмысленный поток,

Что прерывает мою мессу,

Во славу умерших богов!

--

Я перекрикивать пытаюсь,

Его шумы на все лады,

И, вот, над тучей возвышаясь,

Я упаду вновь с высоты..

--

Пусть дождь лишь заливает,

То, что хотел в себе нести,

Ибо единственный, кто знает,

Уже не сможет соскрести.

Царь 11-20-Т

Возвысься глупый, трепеща!

Возвысься сильный, побежав!

Досталось звание царя,

Одной из величавых глав.

--

Шуту, что не был обездолен,

Вельможе, что давно ослеп,

Страданий гору обеспечит

На протяженье многих лет.

--

В врагов вселяет силу,

В друзей презрение утрат,

Он выделяет себе место,

Среди безумия палат.

--

И пусть тот глас сомненья полон,

Что от Психеи возрастёт!

Он навсегда в её объятьях

И никогда уж не умрёт..

Словечки 12-20-Т

О, как же скука разъедает!

Так из нутра меня гноя,

И разум разом погибает,

Меня с собою унося.

—

А я несу в себе словечки,

Что, может, сложатся в стихи,

Коль я проигрываю стычки,

Среди извилин кутерьмы.

—

Они же пламя в сердце топят,

Барьер ломая тишины,

Пытаясь возродить во мраке,

Куски затерянной войны,

—

Что вновь зовёт меня так рано,

И вновь я к ней не так готов,

Лишь затыкаю сердцем рану,

В земле, убитых мной богов.

—

И все склонятся предо мною,

Коль в землю возвратиться жизнь,

И я глаза свои закрою,

Чтобы узреть, что после тризн.

Конец пути 13-20-Т

Как смею жить тоскою бренной?

И как же требую наград,

Всё ожидая от Вселенной,

Когда падёт мой Новый град.

--

Судьбою поданный, игривой,

В руке зажал я амулет,

Создавший ту свободу мнимой,

Что разрастается во век,

--

Столь ужасающих свершений,

Что не закончится никак,

Во славу стольких прегрешений,

Пока не тронут вольный град.

--

О, Боже, Боже! Как смиренно,

Под весом бесовских наград,

Я продаю всё так мгновенно,

И жизнь, и смерть, и дом мой - ад.