Топь

Глава 1

На большой поляне, окружённой непроглядным лесом, возвышался большой белый особняк. В этом месте царила всепоглощающая тьма ночи. Окна мрачного покинутого строения смотрели своими пустыми глазницами, словно пытались сожрать всякого приходящего. На сотню миль вокруг не было ни единой постройки — ни жилой, ни общественной. Однако это не помешало группе людей приехать сюда для своего, пока ещё не известного им, короткого пребывания.

***

Мы с родителями приехали сюда, потому что какой-то наш дальний дядя, которого почему-то никто из них вспомнить не смог, внёс нас в завещание. Как и ещё двадцать родственников, о которых мы слышали всего ничего, а некоторых даже никогда не видели. Вся эта группа незаинтересованных ни в доме, ни в компании других родственников людей, стояла со своими сумками у входа в особняк.

Изначально нас должны были встретить монахини, которые основали здесь когда-то давно свой монастырь. Но по приезду выяснилось, что они в спешке покинули это место, не рассказав даже, по какой причине. Казалось, словно они бегут, как крысы с тонущего корабля.

Вся эта толпа приезжих зевак, которые, к слову, тоже не знали никакого деда, оставившего всем завещание на один дом, топталась у входа, переглядываясь. Какому вообще гению пришло в голову, завещать дом такому количеству людей? Тут же скорее начнётся драка за его разделение, нежели мирная опись и продажа долей друг другу. Что я заметила сразу по приезду: здесь вообще не было детей. Я была уже совершенно летняя, поэтому могу назвать себя взрослой, а вот детей не было вообще. С одной стороны, хорошо — никто не будет носиться как умалишённый и громить и без того разваливающийся дом. С другой — было странно, что у взрослых людей не было детей, ни у одной семьи. Мы пока ещё живём в мире, где наличие детей говорит о благополучии семьи, впрочем, мне было без разницы, так как я не собиралась ни с кем нянчиться.

К слову о моей семье: мы были образцовой семьёй в кавычках. Я еле-еле закончила школу просто потому, что ненавидела в ней находиться. Я считаю, что мой ум должен был найти своё призвание в другом месте, но родители посчитали, что общеобразовательный класс в обычной школе положительно скажется на формировании моей личности. Как итог — социализация была провалена, а вместо хорошей успеваемости — прогулы и неаттестации. Моя мать работала на дому, обзванивала каких-то простачков и впаривала им ненужные журналы. Серьёзно, я как-то полистала парочку — ну и жуть, ничего дельного, одни сплетни да нелепые советы о том, как быть настоящей женщиной. Отец работал в небольшой фирме и когда-то пошёл по кривой дорожке, поразвлекался с бухгалтером. Мать быстро об этом узнала и выгнала отца из дома. Спустя дни пролитых слёз, таблеток и алкоголя всё же согласилась попробовать ещё раз — как раз когда отцу и пришло письмо с приглашением в этот особняк. Так мы оказались здесь: семья на краю обрыва и нереализованные мечты.

Дом был огромным, в несколько этажей, внешне он выглядел очень старым, несмотря на опрятный внешний вид, ему был не один век. Мама немного погуглила о нём, правда, информации было немного: здесь был и госпиталь во время войны, и родильный дом, потом как раз женский монастырь, и вот теперь он переходил в наши владения.

Мы зашли внутрь, включив свет, — картина стала не лучше, чем снаружи. Всюду была стерильная чистота. Стены и пол были покрыты мраморными плитами белого цвета, они блестели так, что, казалось, в них можно было разглядеть своё отражение. На второй этаж вела такая же стерильная белая лестница из мрамора. Не хотела бы я на ней упасть и прокатиться с самого верха по ступенькам. Встроенные шкафы, тумбы, пуфы и диваны также были белыми. Освещение было — угадайте? — да-да, тоже белым. В общем, всё выглядело как в холле дорогой больницы. Психбольницы. Не хватало для полного антуража всем выдать смирительные рубашки. Штор на окнах не было, это вызывало чувство дискомфорта. Хоть вокруг дома на много миль не было ни одного жилого дома, да вообще никаких построек, я бы всё равно предпочла закрыть окна на ночь.

Налюбовавшись этим необычайно странным интерьером, будущие жители и по совместительству соседи, начали разбирать свои вещи и расходиться по разным сторонам. Буквально через час, каждая семья нашла себе комнату и заселилась, в ванные стояли очереди. Было ощущение, что я либо в гостинице, либо в реальной больнице.

Пока все взрослые занимались своими взрослыми делами, я, как мне и полагалось, отправилась осматривать дом. Оказалось, с обратной стороны находилась большая веранда с видом на лес и луг за ним, виднелись горы, но снова ни одного дома вокруг. Когда мы сюда ехали, по пути тоже не встречалось домов. Я хоть и затворница, но даже меня это пугало.

Чуть левее от дома обнаружился сад. Ну как сад — кладбище растений. Деревья выглядели мертвее моих шансов на нормальную семью. То ли никто не ухаживал, то ли местный садовник — фанат Хэллоуина и решил особо не заморачиваться.

Все родственники по неведомой мне причине держались друг от друга поодаль, никто не здоровался друг с другом, не разговаривал. Только внутри семей были какие-то диалоги. Вроде бы нам всем теперь здесь жить, но дружелюбием никто не отличался.

Мы прожили в этом молчании несколько дней. Меня сначала это пугало, а потом начало раздражать: выходишь из спальни, а мимо тебя как тень кто-то проходит. Однако спустя ещё некоторое время ситуация начала принимать неожиданный поворот. Некоторые жильцы стали очень приветливыми, начали желать остальным доброго утра, славного дня. Женщины начали готовить на всех еду и приглашали за стол. В доме стало оживлённее, в коридорах слышались разговоры, смех. В целом все как будто бы проснулись от какого-то сна.

Прошло несколько недель, прежде чем я заметила новую странность. Некоторые жильцы особняка начали широко улыбаться, но во взгляде было что-то не так. Глаза выглядели пустыми, словно они не осознают, где они и что делают. Они выглядели так, словно человек спит и ходит во сне, как в каком-то трансе. В чём было дело, я понять не могла, но стала присматриваться к ним и избегать общения. Впрочем, никто и так не пытался со мной заговорить. Но самое странное было то, что никто из взрослых не замечал изменений в других. Ну, на то они и взрослые — у них столько своих проблем, что, кроме себя, они ничего не видят. Даже, к примеру, собственную дочь, с которой и приехали сюда, чтобы наладить свою семейную жизнь.

Ещё через неделю начались ночные прогулки. Кто-то постоянно куда-то шлялся. И мне, конечно, «повезло» — спальня прямо у лестницы, так что каждый лунатик считал своим долгом протопать мимо моей двери. Я и так спала отвратительно, а тут ещё эти прогулки, которые меня окончательно выбесили. Серьёзно, у них либо бессонница, либо они любители ночных променадов.

Утром очередного, ничего не предвещающего, дня я сидела на кухне за завтраком вместе со своими молчаливыми соседями. Вдруг дверь кладовой, которая находилась в дальнем углу комнаты, открылась, и оттуда вышла широко улыбающаяся женщина в ночной рубашке. Она закрыла за собой дверь и пошла через кухню в фойе, когда я решила спросить у неё:

— Забыли переодеться к завтраку?

Она остановилась, развернулась на пятках ко мне лицом, всё так же широко улыбаясь и смотря на меня своими пустыми глазами:

— О чём ты?

— На вас ночная рубашка, — я окинула её взглядом с головы до ног.

Немного помолчав, женщина развернулась и собралась было уходить, но я уже начала свой допрос и останавливаться не собиралась:

— Что вы делали в закрытой кладовке? К тому же ничего из неё не принеся.

— Я говорила с хозяйкой этого чудестного дома, — не оборачиваясь ко мне, сказала она.

Я нахмурила брови. Женщина в ночной рубашке говорила про человека, которого мы не знали:

— Но дом же принадлежал какому-то мужчине? И он умер, с кем же вы разговаривали?

Она двинулась дальше в холл:

— Нет-нет-нет, он не был хозяином дома. Хозяйка дома прелестная жепщина с красивыми чёрными волосами. Я говорю с ней каждый день, нам так нравится общаться.

Я не поняла, что это значит, но поняла одно: либо эта тётка спятила, либо съела что-то не то в саду, либо нашла что-то интересное, и мне тотчас нужно узнать что. К тому же в доме всё равно больше было нечем заняться.

Дождавшись ночи, я решила проследить за тем, куда ходят лунатики каждый день. Спустившись на первый этаж, я заметила, как несколько человек стоят в кухне и поочерёдно заходят в кладовую, не выходя обратно.

Когда все скрылись за дверью, я подождала ещё некоторое время и подошла к кладовке. Отворив дверцу, я ожидала увидеть группу людей, тайком поедающих варенье или соленья в лучшем случае, но всё было совсем иначе. Из маленького хранилища продуло лёгким тёплым ветерком. Он был похож на тёплый ветер летом после ужасной жары. В кладовке было темно и пусто, здесь не было банок, тут вообще ничего не хранилось, и больше это было похоже на тёмный коридор, в конце которого виднелся небольшой кусочек света.

Я решила пройти до конца коридора и посмотреть, ради чего сюда все ходят по ночам. Сложно было сказать, какой длины был этот коридор, потому что даже течение времени стало каким-то странным. Я не понимала, сколько уже иду. В конце концов я наконец-то дошла до конца и… оказалась на лесной опушке.

Сначала я подумала, что я просто прошла по тоннелю под домом и оказалась снаружи на заднем дворе, в конце концов дому было столько лет, что тут, я думаю, ещё сохранились катакомбы. Я вышла на улицу: всё выглядело как обычная опушка, лес и холмы, которые мы видим каждый день за домом. Но кое-что необычное привлекло моё внимание. Вдалеке виднелось МОРЕ. Я была точно уверена, что никакого моря у нас за особняком нет: я несколько раз обошла все владения до края леса и не видела его. Но сейчас же я отчётливо видела песчаный берег и мелкие волны. Края моря было не видно, казалось, что оно уходит куда-то за горизонт и больше напоминало океан. Я посмотрела назад и увидела, что особняк находится в сотнях метров от меня. Тоннеля не было, как и двери, через которую я прошла. Я попыталась пойти в сторону особняка, но, сколько бы я ни шла ему навстречу, он отдалялся. Очевидно, что продолжать движение к особняку смысла нет.

Вдруг за одним из деревьев, ниже под опушкой, на которой я стояла, мне показался силуэт. Учитывая обстоятельства и то, как я сюда попала, силуэт в лесу вызывал чувство тревоги и опасности. С другой стороны, если я просто сплю и мне это снится, переживать особо не из-за чего. Тут я заметила, что в лесу мелькнул ещё силуэт, а потом ещё. Они бродили по лесу медленно, как в ужастиках показывают призраков на кладбище.

Неожиданно я почувствовала дуновение холодного ветра рядом с собой, я повернулась словно по наитию и увидела одну из тех фигур из леса, стоящую за моей спиной. От неожиданности я попятилась и упала на землю. Фигура стояла неподвижно и смотрела на меня, словно изучала. Я не знаю, что было страннее: то, что посреди ночи кто-то бродит здесь, то, что он одет в белое и имеет длинные спутанные тёмные волосы, прямо как в описании тётки.

Она была одета в ночную рубашку до пят, одежда выглядела чистой, хотя не вызывала ощущения свежей. Длинные тёмные волосы падали ей на лицо, она стояла молча, лишь изредка наклоняя голову.

Вдруг я услышала её голос, но силуэт передо мной не открывал рта. Голос звучал в моей голове, эхом повторяя слова:

— Я чувствую твою боль, гнев, печаль и одиночество.

Я молча смотрела на фигуру, было понятно, что я сплю, по другому обьяснить то что я видела бло просто невозможно. Фигура продолжила:

— Хочешь прогуляться со мной? В лесу есть столько красивого, что я хочу тебе показать.

Я не знала, стоит ли разговаривать с этой фигурой. Я поднялась с земли и медленно обошла её, осматривая и пытаясь обнаружить что-то, что дало бы мне понять, что я сплю и всё это лишь моё воображение.

Но ничего в её виде не заставляло меня сомневаться: это действительно была девушка, казалось такая же из плоти и крови, только пугающе бледная. Неухоженная, уставшая и несчастная. Фигура расплывалась в широкой улыбке, точно в такой же, которую я видела у родственников в доме. Она стояла и смотрела на меня пустыми глазами.

Фигура протянула ко мне белую руку:

— Пойдём со мной, и ты навсеееееегда забудешь о боли.

Она протянула слово «навсегда», и в этом почувствовалась фальшь. Я ощутила резкий прилив адреналина и поняла, что пора бежать. Я развернулась и рванула что есть сил, но бежала я недолго: тут же споткнувшись обо что-то, я упала и сильно приложилась головой о землю. В ушах зазвенело, во рту почувствовался вкус крови, картинка перед глазами двоилась и плавала.

Фигура не погналась за мной, она смотрела на меня без эмоций. Этот момент и стал для меня отрезвляющим до конца. Всё, что здесь происходит, — неправда. Глаза закрылись сами собой, и я потеряла сознание.

На следующий день я проснулась в своей кровати. Голова сильно трещала, но я не могла вспомнить от чего. На коленке также красовалась ссадина и синяк — откуда я успела их получить, я не знала.

За завтраком, как обычно в общей кухне, я обратила внимание на то, что количество людей в особняке уменьшилось. В силу того что здесь было нечем заняться, я нашла себе развлечение в рассматривании людей: у всех были какие-то особенности, которые меня забавляли. Именно поэтому в это утро я заметила, что не хватает пятерых. Причём их супруги всё ещё были здесь, что напрямую говорило о том, что никто из особняка не выезжал.

К слову, мои собственные родители тоже заметно изменились. С отцом я не особо общалась, а вот мать я старалась хоть как-то отвлекать от её депрессивных мыслей и суицидальных наклонностей. В прошлый вечер я заходила к ней перед сном, и она была опять вся в слезах, говорила о том, какую же она совершила ошибку, когда дала отцу второй шанс. Оказалось, он успел уже присмотреться к очередной юбке, только уже тут, в особняке. Самое глупое, что он мог только придумать, после того как предложил маме начать всё с начала. В общем, полвечера я утешала её и говорила, что, наверное, нам стоит уехать, что мы и вдвоём прекрасно справимся. К тому же оставаться здесь у меня не было ни малейшего желания, я хотела куда-нибудь в более приятное и уединённое место. Но сегодня утром она широко улыбалась, неестественно широко, как будто кто-то растянул ей рот невидимыми пальцами, а затем сказала, что её горе словно кто-то забрал. Ни злости, ни обиды, ни ненависти. «Всё наладится», — сказала она. Ага, конечно. А я — стану балериной. Я видела её глаза: мутные, чужие. Словно кто-то выпил из неё всё живое, а взамен залил сироп.

С другой стороны, если здесь она стала чувствовать себя лучше, разве это плохо? Все стали приветливее, общительнее, улыбаются и не тревожатся — ну просто рай, а не место.

Спустя ещё несколько дней я снова потеряла из своих саркастических и сравнительных анализов пару людей, зато обнаружила несколько новых. Старики, выжатые как лимон, сморщенные как завалявшаяся варёная морковь, и всё с теми же улыбками, только слепые. Самое странное: никто не спросил, кто они, с ними продолжали общаться так, словно их знали, а главное, назвали именами жильцов, которых тут уже не было. Неужели старики — это всё те же люди? Но что с ними случилось? Разница в возрасте была значительной, им словно за ночь накинули лет пятьдесят, и они вот-вот умрут.

Через ещё пару дней вместе с очередными взрослыми пропали и старики, в доме осталось всего семь человек. Почему никто не замечал пропажу кроме меня, я не понимала. А спрашивать мне не хотелось, какая, в конце концов, разница, куда подевалась большая часть людей, которых я даже не знала.

Но вот когда ночью я услышала, как мама вышла из своей спальни, я всерьёз забеспокоилась. Я пошла за ней посмотреть, куда она направлялась, и, как и предполагалось, она зашла за ту самую дверь. Я помнила, что проходила через неё один раз, но что видела, никак не могла вспомнить, осталось только тревожно пугающее чувство, и я больше никогда не ходила туда. Однако сейчас я решила пойти вслед за мамой. У нас были в последнее время не самые лучшие отношения, но бросить её в том месте я не могла.

Я снова прошла по этому дурацкому коридору — спасибо, хоть фонарик не понадобился и оказалась на поляне. Там стояла мама. Я окликнула — ноль реакции. Ещё раз. Даже не обернулась. Класс. Мало того что она в жизни меня не слышала, так теперь ещё и в этом стрёмном месте меня игнорирует. Превосходно.

Я сделала шаг вперёд, под ногой что-то хрустнуло. Я посмотрела вниз, поднимая ногу, и увидела человеческие кости. В ужасе отпрыгнув, я огляделась широко раскрытыми глазами: по всей поляне были человеческие останки. В панике я посмотрела на маму, напротив неё стояла какая-то фигура. Я не видела, кто это был, но видела, как мама старела: из неё словно высасывали жизнь. Не успела я даже подумать о том, чтобы рвануть к ней и спасти из лап чудовища, как она упала на землю и осыпалась в прах, оставив после себя лишь одни кости, покрытые одеждой, в которой она только что стояла.

Фигура, что стояла перед моей мамой, облизывала руки, испачканные во что-то чёрное, словно в мазут. Рот её был измазан и казался чудовищным, словно он был порван на несколько частей. Тварь, похожая на человека, улыбалась. Я упала на колени, не в силах больше сдерживать страх и ужас, из глаз полились горькие слёзы. Я смотрела на истлевшие останки своей мамы и рыдала, когда вдруг тварь громко засмеялась.

— Ты была не самой хорошей дочерью, ты в курсе? — она элегантно оперлась одной рукой на талию, а второй, всё ещё истекающей чем-то чёрным, размахивала в укоризненном жесте.

— Это из-за тебя вы здесь. Впрочем, вы все достаточно прогнили внутри, чтобы получить приглашение сюда.

Я вытерла рукавом слёзы со щёк и подняла на тварь покрасневшие глаза:

— О чём ты говоришь? — я искренне не понимала, что она имеет в виду.

Тварь опустилась передо мной на корточки и попыталась сделать жалостливое лицо, насколько у неё это могло получиться:

— Ой, не строй из себя дурочку обиженную жизнью. Вы все друг другу хорошо поднасрали, а мы таких любим. От вас несёт гнилью за версту.

Я начала понимать, что здесь происходит, хотя и не могла объяснить, как такое возможно. Одно я понимала наверняка: обратно я уже не вернусь, да и зачем? Самый любимый человек умер у меня на глазах, мне незачем было возвращаться. Я сожалела. Поздно, глупо, бессмысленно — но сожалела. Обвиняла маму в том, что она недостаточно хороша? Серьёзно? Я, которая ни разу в жизни не спросила, как у неё дела? Это я была ничтожеством. Тварью. Такой же, как та, что сидела передо мной.

Я встала с колен и, собравшись с духом, обратилась к ней:

— Что ты хочешь? — мой голос звучал почти уверенно.

— Только твою грязную чёрную душу.

С этими словами тварь рывком вонзила руку мне в грудь. Стало нестерпимо больно. Я начала хватать воздух ртом в тщетных попытках не задохнуться, из глаз струились обжигающие слёзы, а всё тело билось в огне. Тварь смеялась и словно напитывалась моей болью, грязью и сожалением, виной, обидами и всем, чем можно было напитать какого-нибудь демона.

В глазах потемнело, я упала на землю. Последнее, что я увидела, — как горит особняк. Он полыхал яркими языками пламени и словно ревел, но рёв этот был от наслаждения. Я выдохнула в последний раз и навсегда закрыла глаза.

***

Огонь по ту сторону странной двери забирал с собой все упоминания о жильцах: их личности, их вещи, любые признаки их нахождения в особняке.

В это же время, в своём реальном времени и месте, особняк стоял себе и даже не думал гореть. Наоборот, он уже встречал новых гостей. Ещё одна группа ничего не подозревающих людей, которые точно так же получили своё завещание и уже вытаскивали чемоданы из машин и вносили их в дом.

Их наивность и неведение были самым лакомым моментом для этого жуткого места — начинался новый цикл, которому тоже отведено совсем небольшое время на существование.