Тоннель "Знамение"

Глава 1

Ты плачешь, Лукреция? Нет надежды?

В тоннеле Картелло открой сердце Деве.

И чудесный мир Света поможет тебе.

Обязательно поможет.

По агентурным сведениям, бандгруппа, перед тем как покинуть город и временно рассеяться, должна собраться для распределения ресурсов и координации действий. Информация об этих планах, адресе поступила поздно; захват планировали на ходу. Эрнесто не любил подобную скомканность, – а кому такое в радость? – но и давно привык к разного рода сюрпризам.

И за эту весточку спасибо, и то хлеб.

В паре окон всё горит и горит свет.

Они выждали еще немного, рассчитывая на поздних гостей, что было вполне возможно, или на «полезные перемещения» внутри и снаружи. Однако в домах и на территории царила тишина.

В два ночи Эрнесто дал отмашку: передовые группы заняли ближние подступы и рванулись вперед. А вскоре усталые полицейские и карабинеры стояли у облезлой стены гаража, заляпанной грязью, кровью и текстом оскорбительного содержания, накарябанным с ошибками. На площадке у стены были свалены в кучу: фибровые чемоданы, фляги из-под вина, куча тряпья, картонные коробки с уже испорченными влагой контрабандными сигаретами. Свалка источала изрядное амбре.

– Пустышка. Выходит, ушли Драгонезе. Нас обманули? – спросил старший от карабинеров капитан Ринальди, снял фуражку, почесал заросший затылок.

– Всё проверим, – отозвался Эрнесто.

– Как пригорит, в Америку все пытаются. Или за Альпы, под юбку к фюреру, – поддержал один из инспекторов.

– Хоть лежбище нашли, надо обшарить всё. – Ринальди зевнул. – Такая тишина вокруг, словно Италию выпотрошили. Что за день сегодня? Двадцать второе или третье уже? Ладно, посмотрю оцепление.

– Ну и образы у вас, капитан…

– Так я ж из семьи мясника!

– Третья ночь, третий адрес – и снова мимо. Да, займитесь оцеплением. Двадцать второе июня.

– Рулетка… Не будем отчаиваться, комиссар. Город мы изрядно почистили; бегут, как тараканы. Всех и не взять.

Осмотр лежбища, немалого по площади, продолжался; в одной из гостиных правоохранители устроили импровизированный штаб.

В открытое окно заглянул полицейский инспектор:

– Комиссар, на задворках, в самых зарослях опунции – два чучела. В сюртуке и платье сгинувшей зимой четы ювелиров. Нет слов.

– Спасибо, Марко. И этот узелок развязался… На тебе – привезти родню для опознания, и остальное покажешь.

В гостиную зашел сержант карабинеров.

– В подвалах пусто, – и он негромко задался вопросом: – Мой капитан, а ведь не все сигареты пропавшие. Можно немного набрать для ребят?

– Только если комиссар не заметит, – ответил капитан карабинеров.

– Комиссар не заметит. Но не более одной коробки, – сказал Эрнесто и строго оглядел притихших карабинеров.

– И вот еще, – продолжил сержант, – посыльный сообщил: на двадцатом километре на Болонью младший Драгонезе и еще один убились об сосну на угнанном фиате. Всё шоссе в лирах, в основном – фальшивых.

– Да окунут демоны их души во Флегетон!

Аплодисменты присутствующих.

– Комиссара Эрнесто Леоне и капитана Ринальди просят связаться с квестурой.

***

Поспать так и не получилось. Спустя семь часов Эрнесто брел по мощенной булыжником улице от префектуры домой. Иногда хотелось пройтись по городу, к которому успел привязаться, и только потом упасть в сон, наполненный грёзами, далёкими от службы. Утреннее, еще не обжигающее солнце Феррары не светило ему, а запахи из кофеен и кондитерских не бодрили.

У кафедрального собора взлетело полсотни голубей. Эрнесто вздрогнул, поморщился.

Знакомый врач, виртуозный экспериментатор и вообще человек необычный, советовал после тяжёлых дней и затяжных стрессов использовать разные приёмы: например, декламировать стихи или пить коктейли, слушать музыку. Или трюк с прогулкой и букетом: нужно купить охапку цветов и раздарить ее встречным женщинам.

«Отдавая последнюю розу, дружище, ты себя недавнего и не узнаешь», – это звучало странно, но срабатывало.

Он вспомнил о трюке и сейчас, но торговцев цветами на месте не было, и Эрнесто просто шел, как шел. Крыса внаглую перебежала дорогу, Эрнесто устало проводил ее взглядом. Обычно он относился к хвостатым пройдохам с терпением и определенным уважением за хитрость, отвагу и живучесть.

Рыба ищет, где глубже, крыса – где слаще.

А человек?

Чем живет человек?

У врат Рынка любви на виа делле Вольте, длинного причудливого средневекового квартала, он прервал размышления, поднял глаза. Территория была вытоптана людьми отдела не раз. В твердой земле, казалось, похоронены и их нервы, и силы. Эрнесто чувствовал это место. Сегодня здесь была лишь одна девушка.

Странно. Да и тихо, мало прохожих.

На площади мальчишка-разносчик газет кричал: «Мы вступаем, дуче поведет нас».

Куда вступаем?

В ритме города, в воздухе что-то определенно изменилось. Эрнесто почувствовал это еще в апельсиновой роще, в засаде.

«На площади накуплю газет и только потом упаду», – решил Эрнесто.

Махнул рукой, подозвал девицу. Впрочем, она и сама уже отклеилась от стены, пошла навстречу, внимательно разглядывая его:

– Доброе утро!

– Здравствуй. Винная Бьянка?

– Винная. Вы помните? – она потупилась, скромно улыбнулась. – Мой комиссар, выглядите как позавчерашний виноград.

– Помню. Тогда очень помогла всем нам, своей порезанной подружке в первую очередь. Постой, а что у тебя самой с... – Эрнесто указал на синяки и ссадины на лице, борозду от горла к уху.

Бьянка с удивлением посмотрела на полицейского.

– С кем таскаешься? Тебя еще из петли вытаскивать? Дура!

Бьянка испуганно отшатнулась.

Эрнесто поморгал, присмотрелся: никаких ран – лишь игра тени от витрины с резьбой и плетей плюща.

Наваждение.

– Нет-нет… Последний день здесь; возвращаюсь домой, на ферму! Не прижилась в городе, не мое.

– Прости за срыв, почудилось. Найди себя на родине, Бьянка. Найди правильно. Хорошо?

Эрнесто махнул рукой и пошел через перекрёсток дальше.

На просторной площади с рядами торговых точек и маленькими уютными ресторанчиками присел выпить кофе и перекусить.

Ресторан – «Рыжеволосая Доминика» – был выбран неслучайно. Владелец, седовласый ресторатор, вышел и с поклоном подал комиссару меню. В картонной книжечке с узорным вензелем из названия заведения сейчас были вложены листки со сводкой и анализом со стрелочками и пояснениями: сведения, преимущественно криминального характера. Информация собиралась агентурной группой, связанной с тотализатором на скачках, несколькими ломбардами и городскими клубами, а также рядом крупных землевладений в предместьях. Обычно сбором данных занимался Марко, но сейчас у него и без того хватало дел, а свежие данные от этого канала были нужны позарез.

Эрнесто, не забывая про ароматный кофе с булочками, занялся чтением. Изучение сводки, как и прекрасный кофе, помогли комиссару прийти в себя.

Подошла очаровательная рыжая кошка – символ ресторанчика; сейчас она терлась и урчала у его ног, призывно помахивая хвостом. Эрнесто любил кошек, и они отвечали ему тем же. Эта тоже всегда выходила встречать гостя.

«По скупке много интересного, по приезжим грабителям, а вот о наших Драгонезе ничего, киска… Вот что за люди?» –мысленно обратился к рыжей Доминике.

– Мр-р-р, – в утешительном, удивительно теплом тоне, как умеют только кошки и женщины, отозвалась усатая.

Эрнесто достал карандаш, поглядывая по сторонам, на таком же листке бумаги набросал вопросы, вложил в меню вместе с купюрами – оплатой за информацию; увидев в окошке владельца, призывно махнул рукой.

***

Через три дня Эрнесто сел в утренний поезд до Рима: вызвали на министерскую конференцию и курсы усовершенствования – мероприятие обычное, практически ежегодное, длившееся обычно пару недель.

Вагон на редкость чистенький, есть свободные места. На скамье напротив – матрона его лет с близнецами-дошкольниками. Судя по говору и манерам троицы, средний класс, откуда-то с юга. По соседству немолодая, очень смуглая, скромно одетая полукровка. Должно быть, прислуга с кровями Магриба: няня, гувернантка или экономка.

По проходу между скамейками девушка в фартуке катила тележку: «Китайский чай, страчателла, булочки, конфитюр – всё двадцать сольди. Если еще и с беконом – лира».

Под стук колёс Эрнесто пролистывал столичные и местные газеты; он не мог это читать долго: пафос речей и градус чуши, агрессивной безответственности кабинета Муссолини, безволие короля Виктора Эммануила, выбешивали. Вскрыл вечернюю почту.

В первом письме сообщалось: лечебница для душевнобольных «Святая Беатриса да Силва Менезиш» приняла просьбу правительства...

«Просьбу?» — Эрнесто скривился, — приказали.

...и переезжает с озера Гарда в окрестности Феррары; корпуса и территория передаются военным под санаторий. В письме Эрнесто просили разрешить перевезти пациента, там же был счёт и листовки с просьбой о пожертвовании.

В «Беатрисе» уже пятый год находилась жена Эрнесто. Больницу получше комиссар не мог себе позволить

В этом учреждении пятый год содержалась жена; лечебница Беатрисы была лучшим местом, что он мог себе позволить. Теперь они будут ближе – хорошая новость!

Эрнесто решил приклеить первую листовку уже на вокзале в Риме. В других конвертах – тоже счета, переписка по работе и ремонту. Он откинулся на спинку скамьи. За окном проносилась летняя сельская Италия: виадук, деревни, плантации, рощи пробковых дубов.

Матрона напротив, вероятно, дождавшись, когда он освободился от чтения, отложила свой женский журнал с Софией Ньоли и рекламой супершелка вискозы на яркой обложке и с налетом интриги заметила:

– Скоро будет тоннель, тот самый.

– Совсем не интересуюсь тоннелями, синьора.

– Вы мужчина. Истинный. Да-да… Орлиный взгляд, волю, стать, плечи не спрятать. Костюм, хорошие часы, обручальное кольцо – всё у вас сложилось. Успешный чиновник или из военных? Управляющий процветающим имением? А женщины часто эфемерны и мечтательны – легкие перышки судьбы! На тропе жизни мы так нуждаемся в поддержке, любви, – она с жаром прижала руки к груди. – Мужской прежде всего. Но и не только. Да, впрочем, и не о женщинах лишь речь.

Ее манера говорить, присущая простым жителям юга: образная, быстрая, импульсивная и экспрессивная с местными словечками, могла как очаровать, так и быстро утомить собеседника.

Эрнесто был готов, живой диалог с южанкой много интереснее напечатанного в «Народе Италии» и «Воскресном курьере».

– Поясните.

– Провидение и Господь – вот что нам еще в помощь. А пути у них разные. Я дочь железнодорожника, папа недолго работал здесь, так он рассказывал. О да, синьор, всякое рассказывал! Скоро тоннель – он безымянный, точнее, у него только номер. Но в народе его кличут «Тоннелем Знамение» или «Тоннелем Мольбы». А народ стоит послушать, не так ли?

Близнецы отложили свои раскрашенные кораблики-самолетики и теперь самозабвенно слушали про тоннель.

– Вот как? – Эрнесто заговорщически подмигнул близнецам.

– По дороге с севера на Рим идет снижение высот, особенно на участке перевала. Если состав не придерживать, он изрядно набирает ход; тогда путь через тоннель занимает восемь-девять минут. А там еще и всякие геологические особенности перевала, горизонтов грунтовых вод.

– И что?

– Происходят события… Разные. В самом тоннеле или еще и потом – по следам событий. Редко, но всё же. Неужто вы не слышали? Люди загадывают желания, молятся. Ну, вы понимаете. Знали бы вы моего папу, синьор! О да… был он романтиком и мечтателем – никогда не придерживал. И один раз увидел…

– И скоро он? Тоннель?

– Точно не знаю, но вот должен быть. Можете собирать сокровенные мысли и готовиться загадывать желания.

Южанка говорила совершенно искренней. Тема новая, Эрнесто улыбнулся.

– Мама, а нам тоже можно собирать мысли?

– Такая мама, как ваша, никогда не будет против подобного, – Эрнесто учтиво кивнул матроне.

Минут через десять поезд просигналил и действительно нырнул в тоннель. В вагоне включили освещение – не очень яркое, но стало уютнее. И неслись что надо, с ветерком – точно не придерживают!

Эрнесто зевнул: ничего особенного… За окном размытыми лентами проносилась кладка дикого камня. Каких-то заготовленных мыслей тоже не возникло. В вагоне спокойно; пассажиры занимались своими делами.

«Да ерунда это всё», – подумал Эрнесто и расслабился.

Но вот что-то изменилось – похолодало? – и он открыл глаза. Пожилой мужчина и юная девушка – встали с мест, напряженно смотрели в свои окна; еще несколько человек, оставаясь сидя, куда-то уставились – неестественно уставились.

Эрнесто покачал головой.

Ох уж эти суеверия!

– Мама-мама! Посмотри, папочке больно, – завозились, хором зашептали близнецы.

– Где, дети?

– Вон же… за окном. Рука на перевязи, папочка на костылях; он плачет.

– Дева Мария! Микеле? Это ты?

Эрнесто вгляделся в окно, быстро протер не слишком чистое стекло носовым платком. Старинная каменная отделка тоннеля с металлическими элементами и редкими тусклыми светильниками начала покрываться клубящейся чернотой. Очень быстро эта чернота синюшного оттенка поглотила пространство снаружи поезда.

– Вы видите это? – спросил комиссар у полукровки.

– Нет, синьор… Но народ беспокоится, – синьора перекрестилась.

За окном, в паре метров, в самом верху, из черноты возникла пара женских ног. На одной синяя, изрядно выцветшая стоптанная туфля, другая – не обута. Оконное стекло, его бликующие и отражающие свойства, странное дело, совершенно не мешали рассмотреть картинку.

Эрнесто прижался лицом к стеклу, пытаясь увидеть владелицу ног целиком. Но так не получалось, да и необходимости уже не было. Как в кинематографе картинка вдруг начала сама спускаться вниз. Домотканые чулки. Ноги чуть покачивались с небольшим поворотом вправо-влево вокруг оси.

Странная, гнетущая сцена.

Эрнесто всё больше становилось не по себе:

– Вы видите? Она, они… – Эрнесто силился подобрать слова, предчувствуя нечто ужасающее.

– Ничего там не вижу, лишь стена да фонари мелькают. Слишком стара, наверное.

Поезд несся, скрипел и слегка раскачивался; размеренно стучали колёса.

Что это?

За окном – словно другое измерение: экран с реалистичным цветным изображением, пронизанным мрачным багровым фильтром, – страшное кино.

Опустился низ платья: мятого, грязного. Подол, живот. Дальше какая-то пластина, нет – большая фанерная табличка.

Эрнесто закричал. Несколько пассажиров тоже метались у окон. Женщина продолжала опускаться, теперь медленно вращаясь; ее руки были связаны за спиной.

«Бьянка Кьянти. Она помогала партизанам».

Над табличкой следовал драный мешок из-под сахара, веревка, захлестнувшая шею…

Когда голова Бьянки поравнялась с лицом Эрнесто, кино перестало быть немым.

Прозвучали слова – слышные лишь ему? Громкие, взволнованные:

«Портные Луи и Чезаре – предатели! Давно. За деньги».

Голос обрел спокойствие, слова, подобно метроному, до самого конца трансляции тянули-отсчитывали лишь одну строку:

«Я молчала, молчала, молчала. Скажите, передайте всем, я молчала, молчала».

– Кто, Бьянка?! Какие еще партизаны?! Где? Чьи?

«Молчала, молчала, я молчала».

Какое-то время тянулась эта толстая джутовая веревка, вот и она растворилась.

Теперь на «экране» из черноты проступили силуэты, они приблизились, стали различимы, набрав цвета. Трое бородатых мужчин в округлых черных шапочках с красным верхом и незнакомой военной камуфляжной форме; рукава закатаны. Взгляды неприятные, колючие. Крайний справа скривил улыбку-гримасу, подмигнул, сейчас похлопал рукой по высокой деревянной скамье. Под скамьей туфля. Синяя. От той синей пары. Его товарищ достал кисет и начал набивать трубку. На черных петлицах какие-то символы.

Руны?

За голенищами коротких сапог – плётки, на поясных с бляхами ремнях – шашки.

Какого чёрта? Кто это?! [1]

Эрнесто всматривался, силясь запомнить каждую деталь. Появившись совсем ненадолго, трое молча канули в клубящуюся синюшную темень.

Полукровка, оказывается, всё пыталась усадить Эрнесто, протягивала ему фляжку:

– Я ничего не вижу там. Но попейте, я рядом. Вон что творится.

Эрнесто окинул вагон взглядом, попытался сосредоточиться: там выкрикивались имена, кто-то молился, плакал. Матрона и дети вели себя тихо, они буквально распластались по стеклу. Хором негромко говорили и говорили, успокаивали, подбадривали своего невидимого для остальных Микеле.

По обрывкам реплик троицы Эрнесто понял, что Микеле немцы расстреливали дважды: сначала как солдата итальянского гарнизона в греческой Кефалонии, давшего бой десанту вермахта, и в плену – как не присягнувшего Гитлеру, отказавшему вступить в войска Республики Сало́[2]; а еще через год – как бойца местного Сопротивления. Но он всё ухитрялся выживать среди сотен мертвых товарищей… потому что всегда усердно молился, старался поступать по совести и обещал вернуться в родную Мессину.

Напрямую «событие» затрагивало, похоже, не больше половины пассажиров. Остальные затравленно смотрели на всё это или пытались как-то помогать. Женщина на соседнем ряду обняла дочь, нежно прижала ее голову лицом к своей груди, пытаясь прикрыть и уши, с каменным лицом контролировала подходы к скамье. Их белая кошка в корзинке жалобно плакала, едва высовывая наружу нос.

Синьору в конце вагона, исступленно, во весь голос звавшую Карлито, трое мужчин оттащили от окна и теперь укладывали на пол в проходе.

Двери раскрылись, из соседнего вагона забежали несколько человек, вероятно, хотели укрыться... Но и здесь было не лучше.

Как оказалось, «кино» для Эрнесто не закончилось, чернота снова ожила. Показались двое. Они были видны лишь по пояс – утопали в чём-то белом с грязными пятнами.

Снег?

На касках султаны черных перьев, сейчас обломанные, скомканные – итальянские берсальеры. Один уже мертв – вмерз в землю. Другой тянул к Эрнесто руки: совсем белое, без кровинки лицо, заиндевевшие брови, глаза пустые. С растопыренных пальцев свисала пулеметная лента, тоже пустая.

Кино сразу звуковое – и это какофония, хаос. За спинами военных дымы, приближающиеся фигурки. Их много…

Наступающий противник?

«Дон – последняя река в жизни. Моей. – Лента выпала из рук. – Батальон разбит, остатки рассеяны, замерзают в степи. Да и восьмая армия – всё. Мы ошиблись, и теперь расплата. Как холодно».[3]

Крики, грохот, завывания ветра.

Голос и так тихий, теперь еле слышен:

«Междуречье Волги и Дона похоронит всех нас. Шансов нет, нет-нет, – призрак качал головой. – Простите. И прощайте. Все».

В непослушных, обмороженных руках возник пистолет, затвор передернут. И только сейчас Эрнесто в этом полуживом лейтенанте с оторванным погоном, шарфе прикрывающем шею и пол-лица узнал любимого племянника… Жизнерадостного красавца, щеголя, спортсмена, умницу, гордость и надежду фамилии.

– Нет! Густаво!

Картинка рассыпалась, племянник отдалился, растворился в бескрайней снежной пустоши. Лишь в ушах еще какое-то время звучали, не стихая, звуки боя.

Как так?

Почему?!

В этом несущемся под уклон поезде, среди царящего вокруг людского горя и ужаса, безумия, Эрнесто чувствовал себя капитаном утлого, беззащитного судёнышка, застигнутого бурей в открытом море, – капитаном Бесполезность.

Чернота за окном снова шевельнулась, отвлекла.

Следующий сюжет: снова зима, но теперь высокий хвойный лес и делянка. Люди, разбившись на пары, распиливали стволы поваленных сосен.

Край делянки приблизился, Эрнесто выругался разглядев Драгонезе-старшего, Козимо. А напарником – не может быть! – заместитель префекта полиции Рима. Это точно Франко Конти – друг погибшего отца, когда-то куратор его отдела и иногда покровитель Эрнесто. Видок у обоих не ахти: в каких-то зимних робах, оба обросшие, небритые. Конти совсем ослабел. Вот он выпустил рукоять пилы, сполз на снег. Появился человек с винтовкой за плечами.

Всё.

Но как они, такие разные, оказались вместе? И где это место?

Это что, финал? Последний вздох-выдох? Прощание и последнее сокровенное?

Нет. Папа для семьи напротив жив. Козимо Драгонезе тоже…

Что ты хочешь показать нам, тоннель?

***

Чуть поскрипывая и немного раскачиваясь, состав несся вперед и под уклон к пункту назначения, вглубь чего-то непостижимого, загадочного.

К струнам человеческого бытия?

Пассажиров, тех, кто был вовлечен в мистерию, то отпускало, то вновь забрасывало в безумие.

Эрнесто смотрит. Топографическая карта – горизонтали, деревни, горы с отметками высот, цветные рукописные символы. Итальянские названия мест: из знакомого – только река По. Рука перемещается по карте, палец указывает, знакомый голос поясняет. Меняется ракурс.

Докладывает его инспектор Марко; он в форме пехотного капитана:

«Немцы прорвались танками. Высоту еще держим, у переправы начинается отступление».

– Потери растут, общее командования утрачено. Снимай тех, кто остался. Кто хочет сражаться дальше – пусть уходят в горы. Нас там ждут. Соседям на флангах сообщу… их уже и не осталось, – Эрнесто с изумлением услышал свой голос.

Там звуки близких разрывов, дрожание стен и беспокойный крик брошенной канарейки, чья клетка сейчас раскачивалась у потолка. Там появлялись и исчезали люди в военной форме, но иногда и гражданские.

Все они пытались выстоять, выжить, спасти раненых, детей, дорогие вещи, убежать.

А еще это гулкое завывание и грохот, какой-то скрежет и опять дрожание стен.

«Деревня подожжена авиацией, окраины уже вовсю пылают. Если мы переживем эту неделю, Эрнесто…»

– То уже никогда не будем прежними, дружище! Чистилище, – его голос оттуда, из огненного военного безвременья.

Тот Эрнесто полон сил, он подбадривает товарищей. И другого – этого – Эрнесто.

Сколько дорог, испытаний уже пройдено, а сколько впереди?

Нет, он не впадёт в панику, не уподобится другим пассажирам. Не только выстоит, но и сделает всё что нужно в тоннеле Картелло. И потом.

Марко. Он застегивает ворот мундира, надевает каску:

«Сделаю. Да пребудет с нами Дух Господень!»

– Аминь!

Совсем ненадолго задержавшись, Марко бросил куда-то пронзительный взгляд. Отсюда, из вагона, это было непонятно; улыбнулся, широко, лучезарно – как умел только он, Марко Фалконе. Подхватив со стола пистолет-пулемёт, он вместе с солдатом-связистом выскочил из помещения. Рокот только нарастал, команды, крики; чьи-то руки в спешке складывали большую потрепанную карту.

И вот сообщение завершилось, растворившись, поставило новые вопросы…

Время пролёта через массив, видимо, подходило к концу. Новых видений не было, тьма начала выветриваться или наполняться другим, более светлым колером.

Уже на излёте, когда наряду со стонами и рыданьем послышались возгласы: «Когда же всё это закончится?!», в светлых серебристых клубах явилась она, Беатриче: «Посмотри, какая я у тебя? Здорова, свободна! Всё-ё-ё-ё! Воздух Феррары волшебен».

Худющая, коротко стриженная, еще с синяками под глазами. Но уже в любимом сарафане в горошек с кожаным пояском. На шее блестит нитка жемчуга – его подарок. Эти вещи давным-давно убраны, заперты в отдельной секции шкафа и в плотной круговерти жизни позабыты Эрнесто.

Здорова. Босиком она кружилась по паркету его квартиры на Корсо Порта Маре; буковый паркет взамен «столетней» половой доски Эрнесто только подумывал заказать.

Поток белого света, яркого, искрящегося, растворяющего остатки тьмы, нарастал. В картинках-силуэтах оттенков белого и желтого, небесной лазури возник ребенок, совсем младенец. Шевелит губами, гулит, смеется, тянет ручки. Девочка. Вот она уже учится крутить обруч, пишет в прописи, воспитывает кошку. Вот они втроем на велосипедах несутся среди ив по берегу По: любовь, смех, ветер в волосах…

Видение развеялось в нарастающем всепроникающем потоке белого. Поезд миновал тоннель, вырвался на свободу.

– Мой дорогой, вы просветлели. Закончилось? Вам лучше? Я беспокоилась, сын – ваш ровесник. И так похож, – полукровка гладила Эрнесто по руке.

– Меня встречают на автомобиле, и я вас подброшу. Не спорьте.

***

Рим встретил Эрнесто столичной суетой: нарядными женщинами, большим количеством роскошных авто, которых в Ферраре не каждый день встретишь. А также флагами, плакатами, всякими политическими вывесками и разной мишурой сходного посыла. И если римское многоголосие и суету, накрывавшие сразу на вокзале, он с легкостью принимал, с удовольствием погружался в этот водоворот, более знакомый, впрочем, по Милану, то… То всё большее окрашивание столицы во всё это имперско-коричневое вызывало зубовный скрежет и душевный холодок.

Теперь, после Картелло, город казался чужим.

Но что делать?

Эрнесто устроился в гостинице, отдал распоряжения по поводу посетителей, ужина и почты. А завтра первый день пребывания с целым списком дел и визитов.

***

День начинался с конференции в министерстве.

На сцене – огромной, парадно украшенной, со знаменами, ярусами шикарных люстр – энергично выступал человек. Здесь, в зале, он самый главный – это его герб [4] на трибуне... Лидер, харизматик, премьер-министр, министр внутренних дел, фактический глава военного ведомства, глава партии и дуче итальянского фашизма.

Лидер уверенно солировал, сотни присутствующих замерли, внемля раскаленному накату речей:

– Итак, синьоры! История бросает нам вызов. Очередной. Это редкий миг проверки нации.

Муссолини сделал паузу.

– На Востоке угнетенные христиане взывают о помощи. Да – православные. Но мы откликнулись! Рука об руку с фюрером германской нации, плечом к плечу с германским народом, силой оружия приведем их к освобождению! Германия и Италия – есть ли еще государства Европы, ставящие подобные грандиозные задачи? Те земли обширны и очень богаты. Очень. Но дики и находятся под властью красных безбожников. И вот сегодня, синьоры, неудержимая итальянская прагматическая воля вместе с…

Эрнесто второй раз вживую слушал выступление Муссолини. От этих ярких иллюстраций к главе «Бред величия» судебного справочника по психиатрии его начинали накрывать тоска и уныние.

Какой же из кругов примет тебя, бесноватый?

Спасение было – Эрнесто тихонько выскользнул из зала, благо сидел у дальней двери. Вроде никто не заметил.

«Самоотверженный героизм печатающих шаг фашистских когорт сметет и установит… Наши штандарты будут реять! Придет время, и в этом зале вместе отпразднуем нашу гордую победу», – Муссолини был в ударе.

Звучали аплодисменты. Эрнесто аккуратно прикрыл массивную дверь. Уже не то ликование, что в начале тридцатых, но еще вон как рукоплещут. И это после Ливии, позорища Абиссинии? После Греции? С тем, что творится в стране?

Глупцы!

Чёртова синьория; вы и так замараны по уши, ходите по горе костей, в том числе итальянских.

А теперь, значит, когорты в Россию?

С нацистами?

Они вас еще удивят.

На конференции Эрнесто почерпнул и полезное. Среди прочего довели, что до конца года будет улучшена и расширена сеть ведомственной телефонной связи, займутся дорогами в горные районы. И главное – в областях будут проводиться военные сборы на полигонах.

Обычно избегая подобные мероприятия, сейчас Эрнесто решил прогнать своих ребят через полигон и самому пройти сборы. Кровь из носа.

Улизнуть не получилось, в конце коридора он наткнулся на Конти. При параде, наградах, видимо, опоздал на выступление дуче.

– Эрнесто! Ты куда, мой дорогой? И почему в гражданском платье?

– Приперло. Пришлось отлучиться. И через два часа агентурное мероприятие, – безбожно врал Эрнесто, сожалея, что, видимо, придется возвращаться в зал.

– Смотри, загляни, как закончишь с делами. Пока в столице, навести старину Франко. Рита будет рада.

Эрнесто пожал плечами, улыбнулся.

– Как добирался?

– Прекрасно. Знакомый подвёз.

– В ведомстве, на улицах, естественно, про недавнее сумасшествие в тоннеле, – зампрефекта взглядом буравил Эрнесто. – Что думаешь? Может, кто из твоих ехал? Сотрудник или агент? Нужен подробный и взвешенный рапорт-отчет. Желательно с данными, адресами гражданских очевидцев. Надо же, последний такой масштабный психоз в тоннеле был в начале века. Есть версия, и она активно прорабатывается, что…

– Да-да.

– Что это устроили греческие коммунисты: пустили газ. Обрати внимание сотрудников: много ли было греков в поезде? Людей с большими сумками, емкостями какими-нибудь? В общем, поищи, подергай ниточки, ты мастер. Личная просьба.

– Подергаю.

– Тут вот еще что, – зампрефекта оглянулся по сторонам и понизил голос, – времена серьезные, объём проверок увеличится, чистка рядов тоже. Попросят всех с семейными или любыми другими подвязками на англосаксов, греков, албанцев, Советы, прочих оставшихся мягкотелых и недолибералов. А в армии формируются добровольческие части из полицейских, таможни, прочих действующих и отставников. Они войдут в корпус вторжения.

– Слушаю.

– Обязательно появятся комиссарские вакансии, да и должности повыше. В крупных городах, в столице. Появится возможность вернуть тебя в Милан или даже пристроить в Риме. Ты поактивничай, повыступай на собраниях.

По коридору поодиночке и группами проходили старшие и высшие офицеры полиции и карабинеров, чистые армейцы, чернорубашечники, гости. Должно быть, после выступления Муссолини объявили перерыв.

Эрнесто и Конти раскланивались с коллегами. С близкими знакомыми здоровались за руку, обменивались приветственными репликами.

Здесь был и Чезаре Мори – железный префект Палермо, да и всей Сицилии двадцатых годов, видимо, как гость конференции.

Он остановился, первым протянул руку, похлопал Эрнесто по плечу:

– Наслышан. Вы, комиссар, хорошо поработали в Ферраре и Эмилии [5] в целом. Рад видеть в строю после того ранения.

– Спасибо, экселенца. Горжусь личным знакомством.

Мори не выглядел осчастливленным, но и всё-таки возраст, который может и портить характер, и добавлять тёмных пятен к мироощущению.

Эрнесто заглядывал в эти лица: далеко не на всех читалось удовлетворение и торжество, многие выглядели мрачными, задумчивыми и даже растерянными.

Без блеска в глазах и привычной бравады знакомый комиссар из Тосканы. Лишь поздоровался, мельком сообщил, что трое из Драгонезе с перехвачены вчера его людьми. Не прощаясь, удалился. Как подменили человека.

С ошарашенным видом, негромко разговаривая о чём-то, прошли мимо – не узнали подчиненного? – два руководителя Эрнесто из префектуры Эмилии.

Так кто же были те, ликовавшие в ответ на тезисы Муссолини о походе ещё и на восток?

Может, вот эта большая группа разновозрастных чернорубашечников, что бодро и голосисто, со смехом шагала из зала? Или прошествовавший молодцеватый адмирал в окружении чинов пониже и хорватских военных?

Наконец, коридор опустел.

Франко выждал ещё некоторое время и негромко продолжил:

– Твой племянник получил диплом с отличием, знаешь? Звонил на днях посоветоваться о рекрутинге в войска для себя и друга. Посоветовал ему элитный полк берсальеров. Там престиж, отличная подготовка, знакомые в командовании – всё, что нужно для роста. Да и мне предложили место в штабе у альпийских стрелков. Мы наступаем на юге. Бывал в молодости на Кавказе – там очень красиво. Между нами. Рите пока ни слова.

Эрнесто подхватил зампрефекта под локоть, взглядом указал на тупичок у эркера:

– Рост в берсальерах, говорите? Да это практически «фрукты брата Альбериго» – приглашение на смерть.

– Что-что, Эрнесто? Не понимаю.

– Послушайте, есть еще одно «между нами». Позавчера в дороге, в подземелье…

– Я договорю, Эрнесто? Формируются также оперативные и летучие отряды, укрепляется жандармерия и контрразведка. Для борьбы с сопротивлением на отвоеванных территориях: фильтрация контингента, борьба с провокаторами, бандитами и партизанами. Нужны твой опыт и твердая рука. Это Азия, там не надо будет мямлить и миндальничать.

– Но.

– Бескомпромиссность! – зампрефекта энергично топнул ногой. – Есть интересные предложения со стажировкой под Веймаром[6] и Бергеном[7] и специальных центрах СС в Германии; у меня списки кандидатов. Всё потихоньку. Прислушайся, это окно возможностей, переход на другой уровень. Нельзя сидеть на одном месте.

– Другой уровень?

– Что с тобой? Побелел как бумага.

– Малярия. Всё никак не отпустит. Ваша забота – большая честь. Но решил пока остаться в Ферраре, да и долечиться бы.

– Удивлен, что ты забыл в Эмилии, Эрнесто? Там сейчас нет перспектив.

– Воздух Феррары волшебен, я остаюсь.

К ним подошел префект римской полиции Поллини.

– Вы мне нужны, Франко. Очень нужны с данными за май и материалами по тоннелю.

– И мне пора, агентурная встреча.

– Еще увидимся, комиссар.

В присутствии префекта Эрнесто козырнул и теперь всё стоял, и смотрел вослед Франко, вместе со своим шефом поднимавшемуся по мраморной парадной лестнице, украшенной бюстиками античных римских полководцев.

Убеленные сединами и облеченные немалой властью чиновники оживленно разговаривали, активно жестикулировали. Судя по всему, для Конти нынешние июньские дни – действительно «Дни откровений и смелых решений!», «Начало важного этапа». И он был готов активно включиться во всё это.

Время – вот самый строгий судья: расставит всё по местам, укажет на ошибочные ставки и напрасно растраченные силы, откроет цену пролитой крови.

Эрнесто поймал себя на мысли, что хорошо бы никому не видеть выражение его лица.

Странная мысль…

Впрочем, если даже возникнут вопросы, всё можно объяснить малярией или чем-то иным, не привыкать.

Конти уже не видно, Эрнесто опустил глаза:

– Или не увидимся. Каждому свое.

***

В ресторане «Империала» шумно, как водится, помпезно. На круглой зеркальной эстраде играл гастролирующий известный оркестр. Фигуристая дива в обтягивающем платье цветов национального флага медленно танцевала: глаза прикрыты, шелковые перчатки и указательные пальцы у висков; платиновые завитые локоны покачивались в ритме движений певицы. Медовым обволакивающим голосом она пела о любви, которая подобна розе и никогда-никогда не отцветет, что бы вокруг ни происходило.

Густаво маленькими глотками смаковал ароматное красное вино, поставил бокал на стол:

– Лина Термини! Прелесть, сам видишь, творит чудеса: какой голос, манера. «Ma l’amore no» сводит миланок с ума, падают в объятия сами.

Густаво рассмеялся.

– Самые отвязные, конечно. А вот римлянки – не знаю.

– Лина, говоришь? У меня несколько иной отклик на это пение…

– Понимаю, дядя. Давно не виделись, плюс Рим. И это отменное сиенское кьянти – путаница в голове; прости дурня.

– Да и ризотто с карпаччо у них хороши, – Эрнесто промокнул губы. – Но к делу: что касается твоего рапорта в полк, то он еще не рассмотрен; пока отложен в сторону. Извини, вмешался.

– Вот как?

– Помнишь, я тебя учил на велосипеде кататься? На крутом спуске держи крепче руль и следи за тормозами.

– Бз-з-з-ай-ай!

Густаво опять смеялся – совсем еще мальчишка; глаза горели.

– Зеленки для коленок всегда было недостаточно. Значит, торможение на спуске… Дядя?

– Боюсь, зеленки действительно не хватит, Густаво. Даже если тебя с другом и еще многие тысячи обливать ею с головой.

– Резкий спуск?

– Слишком резкий.

– Юнец проспал и протанцевал что-то важное… Но ведь ты рядом?

Эрнесто внимательно посмотрел на племянника, молодого, так похожего на него самого.

– Рядом, малыш. Всегда. Голод мы вроде сбили и немного расслабились. Пошли в номер, там обсудим рапорт, одно междуречье и, кстати, Кьянти, но это будет не вино. Нужно будет помочь, а я в Риме еще долго. Съездишь в Феррару с поручением – подергаем одни ниточки? Заинтриговал?

– Просто мастер!

Они вышли из ресторана, оставив зал со снующими между столиками официантами, танцующими парами и дивой с платиновыми локонами, затянувшей после перерыва новую песню о превратностях жизни и любви…

[1] Казачьи подразделения вермахта и СС из «Русского стана» и др. использовались в карательных контрпартизанских мероприятиях в Западной Европе в том числе Италии.

[2] Респу́блика Сало́ (итал. Repubblica di Salò) — марионеточное государство, образованное в сентябре 1943 года на оккупированной Германией территории северной (и частично центральной) Италии.

Попавших в плен (в том числе в ходе боёв непосредственно с частями германского вермахта и СС) итальянских военнослужащих часто заставляли принимать присягу и германскому фюреру помимо Муссолини и Салò. Отказавшихся содержали в лагерях, морили голодом, часто массово уничтожали.

[3] Разгром 8 итальянской армии (и др. иностранных дивизий) в середине декабря 1942 г. в ходе операции советского командования «Малый Сатурн» в рамках Сталинградской битвы.

[4] Родовой герб Муссолини, дополненный элементами (фасциями) после прихода к власти. Даровано королём Италии Виктором-Эммануилом III.

[5] С 1948 г. Эмилия-Романья – историческая область (провинция) на севере Италии.

[6] Концентрационный лагерь Бухенвальд.

[7] Концентрационный лагерь Берген-Бельзен.

2025 г.