Тонкий лед

* * *

«Здравствуй, мама!

Надеюсь, что после стольких лет разлуки ты сможешь узнать мой почерк – ведь он почти не изменился. В отличие от твоего сына…

Прости, что так долго не писал вам. Прекрасно понимаю, как это выглядит для тебя и отца, но, поверь, я не мог иначе. Сначала злился, потом раскаивался и в конце концов решил, что лучше стать невидимкой, чем подвергнуть вас риску.

Если ты думаешь, что я пишу в надежде получить деньги или иную помощь, то ошибаешься. После ряда событий, о которых я обязательно расскажу в этом письме, мне удалось хорошо устроиться в жизни. Да, отец мечтал, что я пойду по его стопам, но, увы, не судьба – торговля меня никогда не привлекала. Впрочем, за эти годы я не раз говорил своим клиентам о надежности «Алади и сыновья». Кое-кто из них потом благодарил меня за рекомендацию – ведь отец всегда был честным поставщиком.

Сейчас у меня достойная и прибыльная профессия, которая позволяет нормально жить, а не дрожать от холода и голода в какой-нибудь ночлежке. Я независим и совершенно не стеснен в средствах, так что, если вам с отцом понадобится материальная поддержка, обращайтесь к моему поручителю: я заранее оговорил с ним эту возможность. Его адрес будет указан на обратной стороне конверта. Обязательно перепиши его в свою записную книжку, иначе забудешь – я ведь хорошо тебя знаю…

Мама, прости за это скомканное предисловие – никогда не умел составлять письма так, чтобы ими можно было зачитываться, как романами. Просто в голове сумбур, и мысли начинают перескакивать с одного на другое еще до того, как слова лягут на бумагу. Хочется рассказать о многом, поделиться своими чаяниями и надеждами, растерянностью и тоской – всем, что накопилось в душе за эти проклятые годы, осело в ней, подобно илу на дне заболоченного озера.

Ты замечала когда-нибудь, как отмеряют время часы? Я понял это только сейчас… Словно живое сердце, правда, очень равнодушное – ведь оно точно знает, что скоро остановится.

И что так легко завести его вновь – проклятую механику, не человека…

Честно говоря, я никогда бы не решился написать тебе, если бы не одно знакомство, после которого многое в моей обустроенной и размеренной жизни пошло вкривь и вкось. Да, от случайностей никто не застрахован… Впрочем, я снова пытаюсь оправдать себя и переложить вину на кого-то другого, а это глупо.

Наверное, мой рассказ будет слишком похож на исповедь, и я заранее прошу прощения, если стану рассказывать о неприятных вещах. Мне очень хочется быть понятым, но просто некому больше довериться. Только тебе, мама.

Я пишу сейчас «мама» и не устану это повторять. Люди с годами умнеют – надеюсь, что и я обрел хотя бы толику житейской мудрости. Да, раньше я жаждал борьбы со вселенской несправедливостью и даже тебя с отцом причислил к миру зла, но сейчас мне мучительно стыдно за те жестокие мысли и поступки. Что ж, издержки родословной.

В этом письме я постараюсь быть честным и с тобой, и с самим собой. И скажу, положа руку на сердце – если бы не твоя нежность и отцовское упорство, я бы просто не выдержал того, что на меня навалилось.

Ты можешь спросить, почему я доверил свои мысли бумаге, а не приехал к тебе и папе и не поговорил с вами по душам. И будешь права, только… Знаешь, я просто не смогу это сделать. Не потому, что сложно найти время – отнюдь. Об истинной причине я напишу позже.

Пока же скажу только одно: я боюсь за вас и уверен, что мое общество будет вредным для вашего здоровья. Вообще, я уже давно сделал для себя вывод – если желаешь человеку добра, то должен держаться от него подальше.

Боже, сколько слов! Брожу вокруг да около вместо того, чтобы начать свой рассказ.

Итак, попробую…

Помнишь тот день, когда я сбежал из дома, а перед этим наорал на вас, высказав кучу диких и совершенно нелепых обвинений? День, когда я получил подтверждение тому, о чем раньше только догадывался?

Да, в четырнадцать лет максимализм – обычное дело, однако у всего есть границы. Увы, но тогда мне было проще поверить в некий подлый умысел, из-за которого вы скрывали, что я – приемыш, а моя настоящая мать жива и здорова.

Только годы спустя ко мне пришло осознание, что именно могло произойти, ненавидь я вас по-настоящему. Сначала это вызвало ступор, а потом я не успокоился, пока не навел справки и не выяснил, что с вами все в порядке.

Именно тогда я узнал, сколько лет женщина, которая произвела меня на свет, мучила нашу семью требованиями отдать ей ребенка, и как стойко вы ограждали меня от ее общества. А также о том, что в один из зимних вечеров эта эпатажная особа оставила у порога своих дальних родственников кондитерскую коробку с новорожденным. И красивую открытку «В подарок от Магды», которая прилагалась к необычному «торту».

Возможно, знай я об этом раньше, ни за что бы не повелся на сладкие речи о богатстве и власти, аристократическом обществе и тех, кто по рождению выше остальных. Но вы молчали, и я пошел на поводу у собственной глупости.

Та женщина ждала меня рядом с нашим домом, и, когда я пулей вылетел из дверей, тотчас же крепко обняла. По дороге до своего особняка она с трудом сдерживалась, и, как только мы отпустили экипаж, начала рассказывать умопомрачительные вещи.

Возможно, ты мне не поверишь, но вспомни, что я мог быть несносным и грубым, но никогда не опускался до вранья.

Глупо, глупо!.. Пытаюсь сейчас подобрать нужные слова – и не выходит. Банальщина какая-то получается, либо чертовщина. А ведь мне так хочется, чтобы ты поняла все правильно. Не посочувствовала, нет – для такого, как я, это слишком дорогой подарок. Просто приняла, как есть…

Усадив меня за длинный полированный стол, заставленный всевозможными деликатесами, Магда принялась расспрашивать о детстве, о том, как я жил, что делал и чувствовал.

Помнишь случай, когда я поссорился с соседским мальчишкой, а потом он пытался наложить на себя руки? У него еще необычное имя было – Бежен. Его вытащили из петли, но через несколько дней он сиганул в омут. С концами.

Об этом случае мне пришлось рассказывать во всех подробностях. А потом… Потом она со спокойной улыбкой сообщила, что именно я стал причиной смерти парнишки. Мол, ее – то есть наша – семья восходит к древнему народу этеми, жившему в те далекие времена, когда еще существовала мифическая Димэнэ-ки, знойная колыбель человечества. Некогда этих существ почти вырезали за инаковость, но кое-кто сумел спастись. И затаился, свято оберегая традиции и чистоту своей крови.

Из поколения в поколение каждая такая семья оттачивает особые черты – не только внешность, но и способности. Желтовато-карие глаза, как у меня – признак разума, с красным оттенком – мощи и боевой ярости, серые – вырождение, и так далее. Чище внешность – больше потенциал и выше ранг в иерархии. Наверное, я прекрасно подошел бы под их мерки – но увы.

Знаешь, мама, они не желали терять ни крупицы своих драгоценных «отличий» и поэтому плевали на многие человеческие законы, а обычных людей считали чем-то вроде стада овец, которых время от времени можно стричь. Правила, наследственность – зачем? Это же для скота. Вот и вышло, что моим отцом оказался двоюродный брат Магды… Этот человек, он…

Господи, как тяжело и мерзко писать о нем! Вряд ли можно встретить большего негодяя.

Я видел его только единожды – и этого оказалось достаточно. Хотя… во всем следует искать и положительные моменты – иначе легко можно рехнуться. Если бы не он, я не повстречал бы на своем пути замечательных людей и не стал бы тем, кем являюсь сейчас.

Правда, в день знакомства с Магдой мне было плевать на странности в ее истории. Либо я был еще слишком глуп, либо она оказалась потрясающей рассказчицей.

Кстати, да: говорить она умела замечательно, выгодно оттеняя хорошие стороны и аккуратно обходя великое множество подводных рифов. В итоге, я оказался полностью очарован ее нежностью, ее ласковым воркующим голосом, тонкостью и изяществом ее манер…

А ещё меня до глубины души поразило то, насколько я отличаюсь от остальных.

Помнишь, как поступал отец, когда я начинал вести себя, точно заправский сноб? Воспитывал, отправлял ухаживать за братьями и дедушкой, посылал с поручениями. Как жаль, что он не сумел выбить всю дурь из моей головы. И я, как распоследний кретин, расцвел от счастья, осознав, насколько моя персона выше окружающих…

Потом были долгие месяцы путешествий. Обеспеченная и ни в чем не привыкшая себе отказывать, эта женщина нигде не задерживалась подолгу – оставалась в городах и поселках не более чем на пару-тройку недель, а затем поспешно снималась с места и перемещалась в хаотичном порядке в другие города, в другие гостиницы.

Не скажу, что это было так уж изнурительно и однообразно – я приходил в неописуемый восторг от того, что могу посетить края, куда раньше даже не мечтал попасть.

Но временами ее переезды начинали раздражать. Я не успевал ни осмотреться, ни завести знакомых. А еще мне все реже удавалось нормально поговорить с ней: примерно раз в три-четыре дня, когда за окнами начинало темнеть, она исчезала из своего номера, а до этого целые сутки с ней лучше было не разговаривать – настолько нервной и возбужденной она становилась...

Однажды я попытался удержать Магду, но потом отступил: меня до глубины души напугал ее взгляд – остановившийся, погруженный внутрь себя, с крохотными зрачками-иглами. «Не надо, мой сладкий...» – тихо проговорила она и ушла во тьму. А я так и остался на пороге – в одиночестве, со слабо тлеющей свечой в руке, зябко вздрагивающий от внезапного холода посреди июльской ночи.

Да, имя ей было «спонтанность». Несколько раз эта женщина переезжала настолько поспешно, словно пыталась убежать от незримых убийц.

Тогда я еще не понимал, насколько был близок к истине, строя подобные предположения…

Параллельно Магда учила меня всему, что знала сама об этих пресловутых «отличиях» ее рода. Объясняла, что для поддержания своих сил лучше не увлекаться людьми, а пить души животных. Никогда не забуду тот день, когда она с радостью согласилась купить собачонку мне в подарок. А после на живом примере показала, как следует пополнять свой жизненный резерв.

«Когда ты пьешь, постарайся быть аккуратным – и тогда твоя жертва даже не поймет, чего лишилась: проживет еще некоторое время по инерции, а потом угаснет, отведя от тебя подозрения».

Тогда я не понял, почему она говорит так о простом звере. А должен был…

Щенок умер через три дня. Я сильно злился на нее и даже плакал тайком, но глубоко внутри мне было легко и хорошо – словно изнывавший от жажды, высохший почти до костей путник, наконец-то, добрел до оазиса. Я стыдился этих ощущений… и ничего не мог с ними поделать.

Она строго-настрого запретила мне даже касаться людских душ.

«Это как тяжелый наркотик, сын мой. Распробовав однажды, ты уже не сможешь принять что-либо другое. Опасайся: этот дракон сладкоречив, но реальность оказывается намного страшнее, чем ты можешь себе представить», – вещала Магда с постным выражением лица, буквально кричавшем, что она на себе испытала то, о чем рассказывала. И до сих пор желает повторения, по-ханжески отрицая свою жажду.

Так прошло несколько лет. Первое время Магда учила меня читать мысли и даже левитировать, но увы – я оказался полной бездарностью. Это выводило ее из себя, однако она не теряла оптимизма – способности были у каждого из нас, но зависели скорее от характера человека, чем от его семьи.

Когда же я спросил напрямик, зачем они мне нужны, женщина сначала искренне удивилась, а потом выдала нечто пафосное, но с очень простым смыслом: «То, о чем мы ведем речь, – глубокое отличие, возвышающее наш род над остальными людьми».

Очередной глупый лозунг, рассчитанный на интеллект весьма недалекого ребенка. Ты согласна, мама? Вот к чему нужны полеты, если сил на них тратится столько, что проще пешком пройти через всю столицу, чем пролететь несколько десятков метров? Если бы это приносило реальную пользу, а так… Пыль в глаза – не более. Ах да! И еще несколько смертей в придачу, но это ведь никто, всего лишь овцы.

Странно, что на подобные вещи зачастую ведутся даже взрослые люди.

Впрочем, я опять ушел куда-то в сторону.

Несмотря ни на что, Магда все-таки любила меня. По-своему, не совсем по-человечески, наверное – ведь, как я теперь понимаю, она была не в себе. И чувствовала тот же дикий голод, что спустя время поселился и во мне…

Это случилось, когда мы жили в Аншире – не голове, но сердце столичного округа. О да, больше нигде я не видел столько храмов, сколько здесь. Как будто духовность напрямую зависит от их количества. Увы, но порой мне кажется, что все с точностью до наоборот.

Однажды она вновь сорвалась на ночь глядя, не сказав ни слова о том, куда идет. И вернулась тогда, когда я уже спал. Жаль, что не крепко, иначе не случилось бы того, что в итоге произошло…

Дверь в ее комнату заскрипела – наши с нею номера разделялись только тоненькой перегородкой, так что слышно было практически все, что делалось за стеной, – потом раздались приглушенные голоса. Кто-то внезапно вскрикнул, затем захрипел, выругался. Долгое время там что-то шуршало и похихикивало.

Я лежал, не в силах даже пальцем шевельнуть от страха. И покрылся испариной, когда до меня донесся придушенный женский стон. Я понял, что за перегородкой идет какая-то борьба, выскочил из-под одеяла и, преодолевая слабость в коленях, понесся на выручку.

Мама, каким же я был дураком.

Они… Я не буду описывать тебе подробности, хорошо? Они забавлялись с какой-то девчонкой – трое мужчин, чахоточного вида дамочка и… женщина, которая родила меня. Я застыл на пороге, оцепенев от увиденного.

Возможно, стороннему человеку открывшаяся картина показалась бы даже благопристойной, однако, мама, мое зрение отличается от обычного – тогда я уже научился видеть незримое.

И в тот момент мне больше всего хотелось ослепнуть…

Еще нестарый, но какой-то обрюзгший человек, очень похожий на родительницу – и на меня, – оторвался от своей жертвы, стремительно поднялся и перехватил мои руки.

– Ух, ты! – расхохотался он. – Магда, и ты скрывала от нас это чудо?! Как же ты посмела, стерва?

Последнюю фразу он буквально пропел, причмокнув в конце языком. Я заметил, что глаза у него были совершенно ненормальными. Нет, я, конечно, знаю, как выглядят пьяные люди. Зачем далеко ходить – папа иногда любил заложить за воротник. Однако, мама, он никогда – никогда! – не надирался до такого скотского состояния! Этот же… человек – я вдруг осознал, что он способен сейчас на все. И начал вырываться.

Дважды идиот.

Ты наверняка слышала, что некоторые хищники остро реагируют на движение. Возможно, если бы я продолжал стоять и не дергался, события развернулись бы по-иному. Но я перепугался.

– А что, Магда, давай еще разочек за встречу? – урчал тем временем державший меня мужчина. – Девочка уже никуда не годится, а этот... – он провел влажной рукой по моей щеке, – мальчик прямо-таки полон сил.

– Н-нет!.. – прорычала откуда-то с пола совершенно невменяемая женщина. – Это твой сын, сволочь ты эдакая.

Ее лицо можно было назвать одухотворенно-безумным и почти нечеловеческим. В моем представлении именно такими становились в наркотическом экстазе пророчицы древности. Но те жрицы никогда не убивали себе подобных…

– Ах, какая же ты прелесть, дорогая! – расхохотался мужчина. – Думаешь, я не знал, что у тебя есть дневной источник? Наше отродье?.. Ха! Лучше честно признайся, что просто не хочешь делиться. Она ведь жуткая собственница, да, мальчик?

Его указательный палец провел по моей шее, и от этого, казалось бы, легкого движения, внутри родилась волна боли. Я вскрикнул, но мне тут же зажали рот.

– Сын!.. Не дам!.. – Магда, шатаясь, поднялась с пола и двинулась на двоюродного брата, но уже через пару мгновений отлетела на десяток шагов, с хрустом врезалась в стену. И затихла. Я глядел на ее тело расширенными от ужаса глазами. И всей душой надеялся, что она поднимется.

Но, мама, она больше так и не пошевелилась…

– Что ж, «сынок», – проговорил, точно промурлыкал, мужчина, втягивая ноздрями спертый воздух, – давай познакомимся. И сыграем в очень интересную игру: сегодня я побуду твоим папочкой и многое тебе покажу…

Он даже не взглянул в ее сторону. Наплевал. Забыл – так же, как полумертвую и ни на что не годную девочку. Для твари, что в тот момент взяла контроль над его разумом, их уже не существовало.

Есть на свете такие люди, мама, которых по жизни ведет жажда набить свое пузо до отвала. Обычно они толсты и неповоротливы, будто свиньи. На них бывает смешно смотреть, однако, несмотря на несуразный внешний вид, они добродушны.

Но попадаются среди них и те, взбесившиеся, которым просто сожрать уже явно недостаточно, и они начинают активно искать, где бы еще получить похожее удовольствие и заполнить голодную пустоту, образовавшуюся на месте души. Они худеют, иссыхают, в глазах появляется лихорадочный блеск. Они уже не осознают, что творят. В процессе поиска они отбрасывают все нормы морали и способны ради собственного насыщения пойти на любые, даже абсолютно бесчеловечные, действия.

Это уже не люди, мама. От прежнего человека остается только оболочка, из-под которой то и дело проглядывает некто… чужой. Непонятное существо, скользкое и холодное, наконец-то пролезшее из своего темного мира в наш и дорвавшееся до тепла и солнца людских душ. И после насыщения способное творить настоящие чудеса. «Жизнь, конечно, удалась, если ты наелся всласть…» Боже мой!..

Наверное, подобной нелюди было достаточно во все времена, но с каких-то пор она начала объединяться в кланы и передавать свои проклятые «отличия» по наследству. В том городе, где я живу, к ней относится приблизительно треть всей «верхушки». Да, ты можешь не верить, но кому, как не мне, знать об этом. Долг службы, ничего не поделаешь.

И как же страшно бывает слышать, когда эти люди во время публичных выступлений или фарса, что здесь называют «выборами», призывают тех, кого считают «кормом», голосовать «душой и сердцем». Но куда хуже – смотреть, ведь я вижу почти все, что происходит на самом деле во время их пламенных речей.

…Я сбежал под утро – после того, как эти сволочи, наконец, успокоились и заснули. В чем был, не взяв с собой ни вещей, ни денег, всеми силами стараясь не поддаться апатии. Безразличие уже охватывало меня своими кольцами, и кто-то циничный внутри с насмешкой ожидал, когда от моего разума останутся только жалкие ошметки.

Наверное, у меня был шок, поэтому я не сообразил, что хотя бы одного из мучителей можно отправить на тот свет, а зимой легкая рубашка и штаны не спасут от пронизывающего ветра и мерзлого холода. Да я и не чувствовал тогда абсолютно ничего: душу словно вывернули наизнанку и прошлись по ней грязными копытами.

Поначалу я несся скачками, точно заяц, спасающийся от охотников, потом пошел все медленнее и медленнее. Помню, что погода была по-анширски гнилой, в воздухе висела влага, и я то и дело разбивал лед на подстывших лужах. Не раз промочил ноги, но это уже не казалось чем-то важным. Когда я совершенно выбился из сил, то просто прилег на землю и заснул, убедив себя, что все случившееся – лишь дурной сон, и поутру ты, мама, придешь меня будить. А этой ночи – просто не было…

Очнулся я в городской больнице и несколько недель пролежал с высоченной температурой и жестоким кашлем. Сквозь бредовые видения и лихорадку до меня с трудом, но доходили отдельные фразы врачей о совершенно уникальной сопротивляемости организма и желании подробнее исследовать ее причины. Как же смешно это было слышать – ведь внутри не осталось практически ничего, способного бороться за жизнь и побеждать.

Под конец от меня отказались почти все доктора, кроме одного – молодого темноволосого Роберта Бау. Несмотря на свое трудолюбие, он как-то совмещал работу и бурный роман с медсестричкой. Порой эти двое прямо в моей палате начинали спорить об очень личных вещах. Именно таким образом я узнал, что девушка изо всех сил пытается вылечить своего будущего мужа от пьянства, и процесс идет с переменным успехом. Впрочем, я был уже почти за гранью, и подобные бытовые вещи меня не интересовали.

Однажды утром я внезапно понял, что умираю. Внутренний голос орал, визжал, скрипел и умолял сделать хоть что-нибудь – иначе мы погибнем. Да, мне стоило тогда задуматься над этим «мы», но я был слишком истощен, обессилен и просто сдался, перестал сопротивляться этому жуткому голосу... и вдруг захотел жить – дико, нечеловечески сильно.

Эльза, та самая бойкая и разговорчивая медсестра, как раз сидела на табурете около постели и измеряла температуру, машинально удерживая мое костлявое плечо. Я, совершенно не соображавший, задыхающийся от спазмов в груди, потянулся к ней…

Человек, породивший меня, оказался хорошим учителем, я – слабаком, а девушка… Она только вздрогнула, передернула плечами и, слабо улыбаясь, пожаловалась на холод.

Когда за ней закрылась дверь, по моим щекам поползли слезы. Я чувствовал себя эдакой птицей Феникс – восставшей из пепла, свежей, бодрой и обновленной. И никогда в жизни я не желал умереть так неистово – просто понял, что именно сотворил, поддавшись на миг своей слабости. Но, уже стоя у распахнутого окна, опять испугался и решил выбросить из памяти слова Магды и ее запрет.

«Она лгала мне – драконов не существует…»

Наверное, это и стало моей главной ошибкой.

Я оклемался на третьи сутки. А точнее, все это время изображал недомогание, будучи уже здоровым – иначе подобное «чудо» вызвало бы подозрения. Роберт, тот самый молодой врач, в последние дни ходил сам не свой – его невеста внезапно слегла, жалуясь на сильную усталость. Мне было стыдно и больно видеть человека, так много сделавшего для меня, настолько убитым.

А этот мужчина, наоборот, радовался, наблюдая, как я стремительно прихожу в норму. Оказывается, именно он наткнулся на меня тогда, почти месяц назад, отнес в приемный покой и упорно пытался вылечить – отчасти потому, что я слишком напоминал ему умершего брата.

«Знаешь, – говорил злосчастный врач, – вы просто удивительно похожи! Эх, если бы не твое чудесное исцеление, я бы сейчас совсем раскис…» А когда я поднялся на ноги, он, выслушав слегка подправленную историю, предложил мне не только помощь с жильем, но и возможность выучиться на фельдшера, если захочу.

«Я сразу понял, что ты не потомственный бродяжка, – сказал тогда Роберт, – так что, думаю, потянешь. Уж чего, а упорства тебе не занимать. У всех бывают в жизни тяжелые периоды, но это еще не повод вешать нос. Вот как невеста моя – болеет, но не унывает… Кстати, пока суть да дело, можешь пожить у меня – и тебе по подворотням не ночевать, и мне не так скучно будет. Ну, что, согласен?..»

Меня пробрала дрожь: я вдруг осознал, почему этот человек так настойчиво мне помогает. Магда рассказывала, что все мы обладаем особым магнетизмом. Это позволяет нам привлекать нужных людей и события. Насчет второго не знаю, но яркий пример первого стоял передо мной и предлагал то, о чем и не подумал бы, будь я обычным человеком.

Возможно, он даже прошел бы мимо и оставил меня замерзать, если бы не эта треклятая «особенность». А я, попросив сейчас у него деньги, однозначно бы их получил… Заманчиво, не так ли?

Роберт выжидательно смотрел на меня.

И я согласился. А еще через пять дней умерла Эльза…

Наверное, у меня вышло бы связаться с вами, но я отказался от этого. Из страха невольно причинить вам зло.

Я решил выбросить свое прошлое в мусорную корзину и начал жизнь с чистого листа. По протекции Роберта устроился в его больницу почти-санитаром, а на деле – мальчишкой для «подай-принеси». И одновременно с этим плотно погрузился в учебу.

А Роберт принялся пить.

И годы понеслись, словно дикие кони: один, три, шесть, семь…

Хорошо помню, как получил свою нынешнюю фамилию. Шел мой первый год в Аншире, я все еще жил у Роберта и готовился к учебе в академии. В тот день он рано вернулся домой и резким окликом оторвал меня от книжек. А потом с заметной гордостью положил на стол документы. «Не знаю, почему ты не говоришь о своей семье, – сказал он, – но для поступления одного имени недостаточно. Так что я записал тебя, как своего брата. Ты же не против?»

Поначалу я просто потерял дар речи – только и мог, что смотреть. Это уже выходило за все рамки. Неужели тоже влияние моей крови? Или просто редкая человечность? Да, я знал, что семья Роберта погибла во время одной из эпидемий, но вот так, запросто, принять в свой род совсем чужого человека?!

В ответ на мой ошарашенный взгляд он рассмеялся, тряхнул меня за плечо и проговорил: «Ничего, прорвемся!»

Знаешь, мама, а мы ведь быстро сдружились с ним, несмотря на то, что между нами было восемь лет разницы. Но я почти никогда не пытался его отговаривать от бутылки. Доводил до дома, пока мы жили в одной квартире, пытался, как мог, протрезвлять – но ни разу не упрекнул. Просто потому, что сгорал от стыда, хорошо понимая, кто виноват в его запоях. И неважно, что у Роберта была к этому склонность: в сошедшей с гор лавине виноваты отнюдь не горы, а тот придурок, который начал орать от восторга, увидев их.

А тучи над головой друга становились все гуще. Несколько раз его вызывали к начальству и прямым текстом говорили, что он ходит по тонкому льду. Роберт покаянно кивал головой, честно старался держать себя в руках, но его терпения хватало ненадолго, и, рано или поздно, он опять срывался. Пока однажды, делая операцию на хмельную голову, не ошибся – и по халатности не убил пациента.

Дело бы точно замяли – умерший был обычным человеком без связей, а ошибиться может каждый. Но, как назло, над нашим заведением в те дни висела очередная проверка, и Главный просто выбросил ржавое звено из своей цепочки.

В итоге Роберт оказался без работы, да еще с таким отзывом, от которого не то, что в бутылку залезешь – вешаться пойдешь, ведь в нашем городе после подобных записей в трудовых листках устроиться на нормальную должность нереально. И самое отвратительное, что первым и главным палачом для моего друга стал он сам.

Я в то время уже отучился и теперь нарабатывал опыт в «родной» больнице. Роберт частенько давал мне советы, спрашивал о делах, наших общих коллегах, проблемных пациентах. Некоторое время я помогал ему – и деньгами, и сочувствием. Он обижался в ответ, говоря, что для взрослого мужчины это слишком унизительно.

А спустя три месяца после своего ухода он отравился. В заключении написали, что некачественным алкоголем, но я-то слишком хорошо его знал – мой друг за версту чуял дурное пойло.

Тот человек, что сменил Роберта на его должности, не сошелся с нашим Главным характерами, и… На это место предложили меня. Как молодого специалиста, подающего большие надежды.

Мама, я знаю, что часто веду себя, точно распоследняя тварь, но есть в мире кое-что – некая черта, через которую даже я не смогу переступить…

К тому моменту, как я узнал о своем новом назначении, мне уже с неделю снилось неживое, точно вылепленное из воска, лицо Роберта. По иронии – или же мстительности – судьбы, именно я первым нашел остывшее тело друга, после работы заскочив в его квартиру с полными пакетами продуктов.

И вот теперь он приходил ко мне во сне – иссиня-бледный, держащий за руку свою мертвую невесту. Он начинал что-то говорить, но из его рта вместо слов выползали черные личинки, а Эльза безгубо улыбалась и отчего-то пыталась поцеловать мою руку. Или же укусить – не знаю… Жуткая улыбка цвела на том, что раньше было ее лицом, а Роберт щедрым жестом предлагал мне свое вынутое из груди горячее, восхитительно живое сердце. Я тянулся к нему во сне, но, раз за разом обжигаясь, отдергивал покрытые волдырями руки и выл, выл, точно подпаленный зверь…

Просыпаясь по ночам в ледяном поту, я тут же, на кровати, становился на колени и умолял их если не простить меня, то хотя бы просто понять, что я не мог иначе.

Я не пошел на эту должность, мама. И не смог дольше находиться в той больнице…

Однако свободное плавание оказалось недолгим. Уже через неделю после увольнения мне сделали интересное предложение, от которого трудно было отказаться. Меня приняла престижная семейная клиника «Алуэнэ», совладельца которой я однажды откачивал после разбойного нападения: в ту ночь какие-то идиоты решили поиграть то ли в инквизиторов, то ли в экзорцистов – и подрезали его посеребренным оружием.

Этот несчастный вместе с документами и кошельком потерял левый глаз. Я же к тому времени научился не только осторожно подпитываться у своих пациентов и знакомых, но и пользоваться внезапно открывшимся даром – способностью ощущать внутреннее состояние больного и немного его корректировать. Да, полноценное зрение я ему не вернул, но убрал отвратительный шрам через все лицо и избавил от будущих мигреней.

Выписываясь из больницы, Эррэд долго меня благодарил, обещая помощь и поддержку, если вдруг что-нибудь произойдет. Обещал – и выполнил. Кремень-человек.

Не совсем человек, конечно: давать обещания так, чтобы обязательно их исполнить, можно лишь своим. И если ты подумала, что я долго терзался сделанным выбором, то огорчу. Нет, увы…

Рэд относился к своему клану с некоторым предубеждением, предпочитая жить особняком и лишь изредка наведываясь на общие собрания – ему, как телепату, было тяжело пропускать через себя вязкую и гудящую ментальную кашу из множества не самых чистых сознаний. Он очень любил внутреннюю тишину, и, возможно, поэтому ему нравились наши разговоры. Как оказалось, мои мысли были закрыты от чтения каким-то странным куполом, но что это такое, Рэд объяснить не мог.

Он никогда не спрашивал о причинах, по которым я оборвал контакт с родным семейством, за что я был ему чисто по-человечески благодарен. Как и за то, что он с уважением отнесся к моему желанию не раскрывать свою сущность соплеменникам. Пусть и дальше считают безопасной овцой – мне же лучше.

Когда в одной из наших бесед зашла об этом речь, Рэд просто покачал головой в такт собственным мыслям и заметил: «А я и не ожидал от тебя другого. Ты ведь встречался со своим отцом, да?.. Можешь не говорить – я вижу ответ в твоих глазах. Скажу лишь одно, молодой человек: такие, как Эдгар, позорят наш род. Да, сейчас мало кто отказывается вкусить жизни ближнего своего, однако большинство из нас знает меру, тогда как этот несчастный… Впрочем, ему недолго осталось. Расслоение личности. Окончательно лишившись разума, он будет погребен своей силой. Ты даже не представляешь, как мне жаль, ведь когда-то давно Эдгар подавал большие надежды…»

Наверное, в тот момент я должен был почувствовать удовлетворение, однако, не ощутил ничего. Полнейшая пустота.

Та ночь – она мне только приснилась, правда ведь?..

Мама, прости: иногда мои мысли пытаются обогнать друг друга, сжимая события жизни в несколько сухих предложений, а временами наоборот – плетутся, точно уставшие мулы, груженые камнями. Просто о многом мне тяжело говорить, а что-то совершенно не стоит твоего драгоценного времени.

Мне страшно признаваться тебе, но я стал убийцей и вором. Таким же, как мужчина, породивший меня, наверное. Хотя, в отличие от него, я скрывался не только от других, но и от самого себя, постоянно убеждая бунтующую душу, что, несмотря на отвратительную зависимость, могу приносить добро и пользу. Если не тем, кого медленно убиваю, то хотя бы десяткам других – тех, кто излечивается от смертельных недугов, благодаря моей помощи. Уже несколько лет, как у меня получается остановиться, не доводя до смертельного конца и отбирая только… излишки. Видимо, это просто естественное взросление.

Тем не менее, каждый такой случай наполняет душу светлой радостью. «Слезы крокодила», – скажешь ты. Увы, но это единственное, что пока не дает мне слететь в безумие. Я могу сдерживаться. Реально, через усилие и танталовы муки, а не так, как делали мои родители – по-ханжески закатывая глаза днем, чтобы в лунном свете потерять человеческий облик. Возможно, в этом мне помогают целительские способности…

О боже! Какая ирония судьбы: самый светлый дар жизни – и в таких руках! Наверное, на небесах до сих пор смеются над удачной шуткой. Но даже если и так, лучше считать это не насмешкой, а подарком за какие-то прошлые заслуги. Тем, что дает возможность удержаться на тонкой грани.

Года четыре как я тружусь над проблемой наследственных заболеваний, у меня на счету несколько разработок – как официальных, так и тех, о которых пока что знаю только я один. Многие удивляются, когда слышат, что свою карьеру я сумел сделать за каких-то шестнадцать лет, поднявшись наверх буквально «из грязи». Если бы они знали всю подноготную этого восхождения, то вряд ли так бы им восхищались. Наоборот, устроили бы грандиозное аутодафе, бросив в качестве растопки все написанные мною работы…

И никому, абсолютно никому не будет дела до того, что я не выбирал ни семью, ни кровь – эту гремучую смесь тьмы и света. А мои родичи еще и подкинут дровишек в костер, когда прознают о том, какого опасного чудака породила их проклятая семейка.

Кстати, сейчас я их лучше понимаю. Нет, принять до сих пор не могу, но хотя бы осознаю, почему они называют эту нашу болезнь признаком величия и избранности. Просто иначе, если взглянуть на ситуацию без прикрас, остается только признать себя выродком, паразитирующим на окружающих. Редко какой, даже психически здоровый, человек сделает это – чего уж требовать от больных?

Осталось совсем немного. Я попытаюсь излагать кратко, хотя не уверен, что получится…

Это произошло полгода назад. Я, ежеминутно проклиная зверский холод, царивший на улице, возвращался от одного из знакомых – бедняга восьмой день лежал в постели, переломав себе обе ноги. Сдуру – ведь никто в нормальном состоянии не станет подновлять покатую, застеленную металлическими листами крышу дома во время заморозков. Но у богатых свои причуды, да. Конкретно у Эрмана – его любимый дом, где он привык все делать своими руками. Вот и полетел вместе с лестницей.

Гипс наложили тем же вечером, а от «вшивой больницы» мужчина сразу отказался, пригласив домашнего доктора. Но спустя неделю позвал меня. Обычно я чувствую, когда кости сложены неверно, и здесь был именно такой случай. По моей рекомендации гипс разбили и повторили процедуру заново. Конечно, криков и протестов со стороны его лечащего врача было много – кто же допустит, чтобы у него перехватывали перспективного пациента? Но Эрман быстро их оборвал. Коллега заткнулся – видимо, решил, что дороже выйдет…

Проходя мимо одной из темных подворотен, я вдруг услышал чей-то тихий стон. Знаешь, мама, по моей спине тотчас же побежали мурашки, а на лбу и щеках появилась испарина: я вспомнил рассказ Роберта о том, как он нашел меня – себе на голову – совершенно случайно, шагая поздним вечером по точно такой же улочке.

Бредущий впереди широкоплечий мужчина поплотнее укутался в теплое пальто, втянул голову в плечи и ускорил шаг. Правильно, мало ли что?.. Именно так и полагается вести себя обычному добропорядочному человеку, спешащему домой после тяжелого трудового дня.

Я же не смог.

Это была девушка лет семнадцати-восемнадцати, зябко кутавшаяся в рваную ночную сорочку, призрачно-бледная и осунувшаяся, с запавшими глазами, обведенными траурной синевой. Она была в сознании, но явно не соображала, где находится, – холод уже начал действовать на нее, притупляя боль и вызывая сонливость.

Я отнес девочку к себе домой, поскольку до ближайшей больницы было намного дальше, чем до моего жилища. За пару дней до этого у меня начался первый за три с лишним года отпуск, и поэтому в голову лезли мысли типа: «И куда я ее тащу? Зачем мне такая морока? Не лучше ли проделать лишнюю тысячу шагов и сдать эту несчастную в приемный покой – ну, или в ночлежку?» С другой стороны, я уже очень давно не восполнял свои силы, поэтому девочка могла мне пригодиться.

Кстати, еще тогда она показалась мне знакомой. Я постарался не придавать этому особого значения – слишком многих успел повидать за прошедшие годы, – однако, в моей душе поселился крысеныш беспокойства и принялся трудолюбиво подтачивать память, чтобы выскрести наружу нечто важное…

Девушка пришла в себя следующим вечером. К этому моменту я уже навел справки и понимал, что она – не местная, и по прибытию нигде не отметилась. А судя по виду и, хм, «одежде» – приехала она к любовнику, оказавшемуся отнюдь не рыцарем в сверкающих доспехах. Так что вряд ли ее начнут здесь искать. А врожденный порок сердца и подмороженные почки делали из девушки просто идеального клиента. Причем, на выбор: я мог или вылечить найденыша, или сделать так, чтобы ее смерть была не такой уж мучительной...

Она долго не могла сообразить, где находится, и мне пришлось терпеливо объяснять это раза два или три, что отнюдь не настроило меня на доброжелательный лад. Свою лепту внес и ужас, который появился в ее глазах, когда, очнувшись, девушка увидела мое лицо в обрамлении полумрака. Понимая, что она не виновата в своих страхах и беспамятстве, я старался сдерживать растущее раздражение – зачем пугать гостью лишний раз?..

Ее звали Иллана, и с возрастом я почти не ошибся – недавно ей исполнилось восемнадцать. Повзрослев на год, эта милая барышня почувствовала себя достаточно взрослой и решила посмотреть на Аншир в компании одного из шапочных приятелей. Ну, и посмотрела – со всеми вытекающими… Что лишний раз доказывает правило: «Не доверяй случайным знакомым».

Не люблю чужой глупости – наверное, в память о собственной. Но тут мне отчего-то стало жаль наивную девчонку, и я решил побыть для нее добрым гением – так, совсем чуть-чуть. Избавить от последствий переохлаждения, немного притушить… прочие «прелести». Поработать с сердцем тоже было интересно, но тут стоило проявить особую осторожность.

Не буду вдаваться в подробности, мама, но я сделал то, что хотел. Вылечил ее – незаметно для самой пациентки. Со стороны эти сеансы были похожи на обычные прогулки и разговоры – то, что принято называть «магией», сложно увидеть. Да, никчемные фокусы для толпы бывают яркими, а вот настоящие вещи замечают только единицы.

Знаешь, любой дар, даже самый гадостный, похож на монету: аверс и реверс, виноградные плети и витязь разящий. Жизнь и смерть, по большому счету. И ты посередине, точно путник на развилке, застывший перед выбором…

Спустя некоторое время Лана написала своим родителям. На восьмой день после этого в мой дом, поеживаясь от холода, прибыл ее отец – крупный и основательный человек с одышкой и большими амбициями. Господин Шедде окинул беглым взглядом мою домашнюю одежду, скупо поблагодарил и забрал девушку. И сразу, даже не переступив порог дома, начал ее отчитывать. Его хриплый прокуренный голос еще долго слышался на улице – казалось, этот господин решил сообщить всему миру, какой дурой уродилась его дочь.

Когда они уходили, я долго стоял в дверях, провожая взглядом тоненькую фигурку, пока та не исчезла за поворотом. В голове бушевал хаос, не позволявший понять, что же такое важное я упустил из виду.

Той же ночью мне приснился сон – откровенный и не требующий расшифровки. И если раньше подобные видения доводили меня до бессильной злости и скорого пробуждения, то теперь просыпаться не хотелось. Наверное, потому что объект моих чувств был реальным человеком, а не смутной, бесформенной фантазией. Я злился на себя – ведь мое желание никогда не иметь потомства дало глубокую трещину, – но не мог контролировать бессознательное.

На этом все бы и закончилось, если бы не странные изгибы женской логики. Лана сумела-таки удивить меня. Не знаю, как, но она не только получила у родителей прощение за свою дурацкую выходку, но и выторговала еще пару недель пребывания в моем обществе.

Я опешил, когда однажды утром, уже ближе к концу отпуска, увидел ее в дверях и услышал: «А мне здесь понравилось, и я решила к вам приехать ненадолго. Можно погостить?», сказанное столь невинным тоном, что, против воли, ее захотелось погладить по каштановым кудряшкам. И машинально взял у девушки конверт с письмом. В нем ее папаша – да что за человек такой! – сообщал, что доверяет мне свое сокровище. Потому что наводил справки, и моя репутация «совершенно безукоризненна». Какой идиотизм!..

Видимо, будучи единственным ребенком, да еще и больным, Лана привыкла крутить собственной семьей с легкостью карточного шулера, тасующего колоду. И продолжила увлекательное занятие, оттачивая мастерство уже на моей персоне.

Поначалу я решил просто отправить ее обратно в отчий дом, а если понадобится – вытолкать взашей. Ведь ясно же было, что девчонка сотворила очередную глупость в своем духе, и родители опять места себе не находят. Однако делать этого не стал – увидел, что ее сердце, непонятно по какой причине, опять начало сбоить. Ладно уж, пусть считает, что обманула, а я пока взгляну, в чем дело…

У меня сохранился домашний адрес Ланы, и в первый же день я направил туда письмо. В нем я рассказал о том, что с ней все в порядке, и предложил приехать за дочерью. Странно, но спустя пару недель письмо вернулось ко мне с необычной пометкой «Выбыли». Когда я пришел с конвертом к девушке и спросил ее напрямик, что происходит, она вдруг замерла и быстро заморгала – словно пыталась спрятать подступающие слезы.

– А можно… Можно я потом все объясню, – выдала она, наконец. – Честно объясню. Только попозже. Я пока… не могу.

– Хорошо, – согласился я, – только скажи – с твоими родителями точно все в порядке?

– Позже, – выдавила она из себя. И все-таки разрыдалась.

Я в который уже раз ощутил себя бесчувственным болваном. И согласился подождать. А что мне еще оставалось делать? Не выставлять же Лану на улицу, понимая, чем это может ей грозить?

О ее семье мы больше не заговаривали. Знаю только, что несколько раз она писала кому-то из дальних родственников – но ответа так и не получила…

Вместе с девушкой в мое жилище вошли тепло и уют. Те самые, которых невозможно добиться даже с помощью лучших оформителей и авторской мебели. А она… она согревала меня изнутри одним своим присутствием. И я внезапно решил полностью отпустить ситуацию. Будь что будет! Я просто устал от одиночества.

Лана, несмотря на свою кажущуюся сумасбродность, замечательно подметила эту черту моего характера и сумела на ней сыграть. Впрочем, я сам позволил ей, с невиданной доселе легкостью наплевав на собственные запреты.

И пропустил тот момент, когда между нами пробежала искорка взаимности. Она как-то незаметно переросла в пламя и попыталась согреть мою душу… Лучше уж маленькая и донельзя любопытная синичка, уютно устроившаяся в ладонях, чем холодное одинокое небо. Лучше практически неумолкающее щебетание, нежели игра в молчанку с зеркалом. Лучше постоянные расспросы, от которых уже не знаешь, куда деваться, чем темная пасть выстывшего за день дома… И не важно, что разговоры по большей части банальны, ведь самое главное прячется не в них, а в паузах между словами.

Прости, я наверняка выгляжу очень глупо. Увы, никогда не претендовал на особое остроумие – что бы там ни говорили о происхождении. Не каждому это дано – гореть ярко и высказываться метко.

Прошедшие годы… Люди, называющие меня «молодым человеком», глубоко ошибаются. Я не все помню из событий той проклятой ночи, когда погибла Магда, но одно знаю точно – пройдя через нее, я постарел лет на тридцать-сорок, и эту потерю уже никто не восполнит. Теперь глубоко внутри сидит старый развалина-дед, который, время от времени, пытается контролировать мою жизнь. И он изо всех сил поощряет мое вынужденное одиночество.

Нет, у меня, конечно, есть знакомые – ведь без общения можно сойти с ума. Многие из них – и в первую очередь, женщины – считают меня привлекательным и строят разнообразные версии о том, как протекает моя личная жизнь. А я позволяю.

Согласись: мало кто поверит, если я признаюсь, что почти ежедневно задерживаюсь до десяти-одиннадцати вечера в своей лаборатории. Трудоголизм? Ненормальность? Неважно, зато какой повод для сплетен!.. Поэтому я привык разыгрывать перед окружающими роли, менять маски: оказывается, это увлекательно. К тому же мне не хочется терять хрупкие ниточки, связывающие с настоящим миром, значит… Приходится соответствовать.

Но факт остается фактом – до Ланы у меня не было никого. Старику внутри близость казалась чем-то лишним, не вписывающимся в рамки созданной им реальности. И это стало причиной беспомощности, которую я ощутил, когда осознал, насколько дорога мне стала эта девушка. Странная смесь: страх пополам с предвкушением – сродни ощущениям из далекого детства, когда мир вокруг еще неизведан и оттого кажется ярче и чище, чем он есть на самом деле. Откуда-то появляются силы, таинственным, почти мистическим образом решаются проблемы… Проще жить. Легче дышать.

Господи, ты не представляешь себе, как тяжело мне писать эти строки. Отчасти поэтому я ограничусь сказанным и перейду к главному…

Вчера вечером мы гуляли с ней по набережной. Было морозно, снег искрился под ногами, приятно похрустывал и напоминал волшебный ковер Королевы Зимы. Мы задержались у каменных перил, разделивших застывшую реку и сушу. Слева горел закат, справа восходила над кромкой прибрежного парка жемчужно-белая Первая Луна. Кажется, в народе ее почитали и называли «защитником и борцом с нечистью».

Я усмехнулся: людям свойственно верить во всякие глупости. Однако в ночь, когда я чуть не погиб, безмолвная предательница была так же полна, как и сейчас. Или такие, как я, не стоят защиты?..

Честно говоря, вечера первого полнолуния я предпочитаю проводить дома, наглухо запираясь от внешнего мира и зажигая все светильники. Помню, Лана была очень удивлена, увидев меня зябко кутающимся в огромный меховой плед.

«Что случилось? Ты совсем белый…» – спросила она тогда. Я не ответил и просто прижал ее к себе. Крепко-крепко. И стало чуточку легче…

– Алекс, – щеки Ланы раскраснелись, приобретя цвет ее пунцовой шубки, – я хотела тебя кое о чем спросить.

– Давай. Я слушаю, – девушка всю прогулку была на удивление молчалива и задумчива, а мне вдруг расхотелось молчать.

– Ты смог бы… – она запнулась и продолжила гораздо тише. – Смог бы связать свою жизнь с человеком, совершившим преступление?

Я невольно поежился:

– К чему этот вопрос?

– Да так, просто. Наверное, закат слишком алый – вот и лезут в голову подобные мысли, – сказала она, внимательно всматриваясь в мое лицо. Я отвел взгляд к дрожащему мареву на горизонте.

– Смотря какое преступление. Например, я никогда бы не простил, если бы что-то сделали с дорогими мне людьми: матерью, отцом, братьями. Попробовал бы понять – но не более.

– Ясно… – ее плечи опустились, руки спрятались в теплую меховую муфту. Она отвернулась от заходящего солнца и, прикрыв глаза, оперлась о парапет. – А мне казалось, что ты единственный ребенок в семье.

– Нет. Впрочем, ты никогда об этом не спрашивала, – усмехнулся я.

В отличие от нее, мое настроение было взбудораженным. Несколько дней назад я узнал от Рэда о смерти отца. Он бы и дальше молчал, но, роясь в документах, я случайно наткнулся на записи об этом случае.

Эдгара нашли через сутки после моего выхода в отпуск. своей постели с серебряным ножом в животе. Скорее всего, убийцей стала его очередная жертва, хотя необычное оружие наводило на другие мысли…

Он умирал очень долго, почти неделю, перемежая проклятия со стонами и мольбами о помощи, однако Рэд, прекрасно знавший, на что я способен, так ко мне и не обратился. И даже словом не обмолвился, пока все не было кончено.

Спасибо ему за это.

…Не знаю, кто это был – ее дружки или же какие-то мои неприятели. А вдруг просто почудилось, и мы столкнулись с обычными грабителями? Я могу только предполагать.

Сначала я услышал позади себя несколько приглушенных хлопков и уже через мгновение почувствовал жжение в груди. Удивленно мотнув головой, я понял вдруг, что снежная поверхность становится все ближе, а сознание стремительно отдаляется.

Последним, что запомнилось перед темнотой, было недоуменное восклицание Ланы «Что? Здесь?!» и чей-то хриплый простуженный голос: «Отойди от него, Илли! Надеюсь, он ничего тебе не сделал?..»

Столько банальностей за один раз. Мне вдруг стало очень весело, и в обморочный туман я нырнул с кривой ухмылкой на окровавленных губах.

Возможно, она знала тех, кто стрелял в меня, или даже сама… Как там было в письме, которое я увидел случайно? «…пока подождать. Не ожидала, что он окажется…» Потом девушка прикрыла лист ладонью, а мои губы – поцелуем…

Неважно! Даже если мои догадки верны, это еще ничего не значит Кто я такой, чтобы осуждать предательство?..

«Лана… Лана, неужели я забрал кого-то из твоих близких? Скажи – это так? Если да, то я не понимаю, как ты сумела побороть свою брезгливость. И главное, зачем? Неужели только для того, чтобы отыскать в моем шкафу лишнюю пару-тройку скелетов? Или выйти через меня на кого-то еще?.. Так или иначе, я благодарен тебе, пусть даже это чувство и не взаимно. Наверное, я все-таки умею любить…»

Вернувшись обратно, я понял, что лежу навзничь, а на мою грудь что-то давит. Телу, как ни странно, было хорошо: ни жжения, ни боли – ничего. Абсолютно ничего – только тяжесть.

Я осторожно открыл глаза и с замиранием сердца увидел ее каштановые пряди, разметавшиеся по моему расстегнутому пальто и окровавленной рубашке. Рядом больше никого не было, кожаная сумка с документами и наличностью исчезла.

– Лана, – потряс я ее плечо. – Почему ты не ушла, девочка?..

Темноволосая головка плавно соскользнула с моей груди в истоптанный снег.

Знаешь, мама, за долгие годы своей… болезни я почти привык видеть, как у обворованных мною людей на лицах появляется странное выражение – смесь удивления и отчаяния с нежностью и какой-то не по-земному светлой тоской. И даже больше: когда к нам, в больницу, привозили такие тела, я с почти стопроцентной точностью мог бы утверждать, что причиной их смерти стали подобные мне существа.

Думаю, не стоит говорить, что за чувства хранило ее лицо, мама.

И на мне, и на ней не было ни единой раны. Только я выжил, а она…

Глядя в ее прозрачные полуприкрытые глаза, я вдруг осознал, как невероятно она похожа на Эльзу.

Походила… Скорее всего, я так никогда и не узнаю, была ли Лана ее сестрой, племянницей, а может, это просто обычное совпадение или самообман. Неважно. Уже неважно. Сделанное человеком зло всегда возвращается, подобно бумерангу? Принимаю и готов платить по счетам, но, боже, причем здесь она?!..

Это было ударом – неожиданным, подлым, жестоким. Стараясь преодолеть охватившее тело оцепенение, я поднялся на колени. Бездумно шаря ладонью по мостовой, наткнулся на несколько металлических комочков и, бросив на них взгляд, пару мгновений не знал, что и думать: пули имели характерный серебряный блеск.

Зачем? Зачем тратить свое время и средства, если достаточно взять обычный свинец?.. Господи, как же много на свете придурков, повернутых на дешевой мистике и возомнивших себя палачами от Бога!..

Впрочем, несколько мгновений спустя эти мысли исчезли. Желая поскорее покинуть проклятое место, я подхватил на руки легкое, почти невесомое тело Ланы и направился к дому.

Когда я очнулся, набережная была пустынна – словно всех пешеходов в одночасье слизало волной. Пока я вышагивал по направлению к центру города, никто не заговорил со мной, не спросил, что произошло. Почему? Возможно, мой рассудок просто помутился, и я не замечал никого вокруг? Или среди поздних гуляк не нашлось ни одного, кто осмелился бы связаться со странным преступлением и оказать нам помощь.

Гротескная ситуация, не правда ли? Прямо находка для какого-нибудь писателя-сюрреалиста, пытающегося вогнать хаос и мимолетность жизни в рамки обветшалой n-надцатой заповеди…

Придя домой, я бережно уложил девушку на кровать и долго сидел рядом, не в силах решиться на то, что обязан был сделать – иначе растерял бы даже те жалкие крохи человечности, которые не смог изжить в себе. Она помогла мне – вольно или невольно, – и я перед нею в долгу. Значит, долг нужно вернуть – даже если он неоплатный.

А если мои подозрения оказались верны… Лана имела полное моральное право мстить – я сам его подтвердил, ответив на ее странный вопрос.

Что я, собственно, делал все эти годы? Половину времени лечил богатых пациентов, не гнушаясь требовать с них приличные деньги. А в промежутках пополнял свои силы за счет тех, кто не сумел бы оплатить мои услуги, даже вкалывая несколько лет, как ломовая лошадь. И иногда, точно стыдясь своей сущности, совершал пару-тройку актов благотворительности – приемные дни для бедняков, раздача лекарств, лечение. Для чего, спрашивается? Только чтобы успокоить бунтующую совесть, не дававшую спать по ночам?..

И я все-таки решился. Да, тех людей уже не вернуть, как и не изменить свою сущность. Однако, это еще не повод опускать руки и хоронить в себе человека. Иногда даже маленький поступок, положенный на светлую чашу, может сдвинуть неумолимые весы…

Недавно Лана отыскала в моей библиотеке книгу, уже не помню, кем подаренную. Ее автор решился, в пику ожиданиям, написать поучение. Она с серьезным видом принялась зачитывать отрывки, и мне пришлось со смехом отвлечь ее. Не люблю пустопорожние рассуждения и людей, которые ими прикрываются.

Эта книга лежала сейчас на журнальном столике рядом с кроватью – буквально руку протянуть. Я протянул и, не глядя, развернул ее на первой попавшейся странице – иногда такое незамысловатое «гадание» помогает сделать выбор или просто прояснить ситуацию.

И прочел: «Всякому Путнику уже случалось в прошлом лгать и предавать, брести не своим путем и осознавать, что он – низкое существо, поступаться своим духовным долгом и наносить раны тем, кого он любил… Вот потому он и вправе называться Человеком, что прошел через все это и не утратил надежды стать лучше, чем был…»

Читать дальше я не смог. Как же легко им рассуждать о подобных вещах, этим досужим моралистам! Не-на-ви-жу…

Ненавижу?..

Презираю. Боюсь. Обожаю себя. Завидую… Сколько же тьмы, о небо!

Мне показалось вдруг, что под ногами разверзлась бездонная пропасть, наполненная ослепительно ярким светом, и я в нею падаю… падаю…

Именно так и работает озарение: всегда неожиданно, парадоксально. Всегда не ко времени.

Боже мой, как глупо была потрачена жизнь! Постоянно ходя вокруг да около, ища панацею, способную исцелить наш семейный порок, я блуждал посреди поля, усеянного бледными фиалками и аконитом, а ведь все было так просто! Стоило лишь задать один-единственный вопрос: «А что внутри у тебя самого?..»

Не кровь, кости, лимфа – нет! Речь совсем не об этом.

Что ты чувствуешь сейчас?

Это только кажется, что любовь и дружба, искренность и верность просты и банальны. На самом деле многие из нас ни разу не испытали эти чувства по-настоящему, зациклившись на себе: своей жизни, своих потребностях, своей карьере. Презирать легче, намного легче – как и лгать, идти на поводу у собственных прихотей, убивать… Грань настолько тонка, что порою кажется всего лишь игрой полутонов, бликами на стекле. В повседневной суете она почти незаметна и оттого легко переступается – поначалу с мыслями: «Это было в последний раз», а затем просто по привычке, машинально. И ты уже не замечаешь зла, творимого собственными руками, хотя на деле… Лекарство есть.

Есть оно, да только… Вряд ли кто-то поймет то, что осознал я. Потому что не увидит разницы – не захочет ее увидеть. Не решится оторвать себя от пуповины, связывающей душу с ее темным реверсом, этой вечно голодной богиней, требующей в жертву людские сердца. Даже материалист Рэд, с усмешкой поощрявший мои исследования.

Лана… Рядом с ней я ни разу не почувствовал ставшей уже обычной, раздирающей нутро жажды – мне было просто не до этого.

А как же я мог забыть о вас, о моей настоящей семье, в которой жилось легко и свободно только потому, что дарить и принимать в ответ любовь получалось так же просто, как и дышать!..

Нежность, а не ненависть. Жертвенность, а не жертва.

Неужели мой разум ослеп? Или я всего лишь не хотел признавать очевидное?..

Из глаз текли слезы, и вряд ли я смог бы их остановить. Слабак.

Уронив книгу, точно ядовитую змею, я согнулся и закрыл лицо руками…

Не буду рассказывать тебе, мама, что я сделал после, иначе, если письмо попадет в чужие руки, совершенное мною извратят, как это обычно бывает с любым открытием. Важно лишь то, что под конец на ее лице вновь появился румянец, и она глубоко и сладко вздохнула…

Сейчас я сижу рядом с Ланой, охраняя ее сон, и составляю это письмо. Прости, если мой почерк покажется тебе неразборчивым – очень сложно писать, когда дрожат руки. Не знаю, сколько еще мне отмерено, но надеюсь, что все же допишу.

Знаешь, я так много хотел сказать тебе, вот только… Вряд ли получится. Да и само это послание вышло абы каким. Наверное, тебе лучше его совсем не видеть. И вообще не вспоминать о том, что когда-то жил на свете приемыш, которому ты подарила свое имя.

Хотя… Наверное, каждый человек хочет, чтобы его помнили, и желает быть любимым. Родителями, братьями и сестрами, друзьями, собственными детьми и семьей. Вот только… Не сложилось у меня все это: даже Лане я никогда не смог бы полностью довериться. Ради ее же блага…

Как страшно. Сейчас я богат и почти ни от кого не завишу – а дом пуст и холоден. Еще несколько лет назад я этого не замечал, но теперь… Все, что у меня есть теплого и настоящего – от этой взбалмошной девочки. Остальное же – классическое, дорогое, выдержанное – пусто, как отслуживший футляр. Если в нем и лежит что-нибудь, так это разбитые очки цвета заходящего солнца…

Трудно дышать… Видимо, зря я начал марать бумагу своими каракулями – ведь скоро мы все равно увидимся, мама. А пока… мне больно. Впрочем, за что все это, не спрашиваю – Небо не обязано отвечать по нашим счетам.

Решено! Если я успею, то лучше подарю это бездарное творение огню камина – обычно он с удовольствием читает подобные вещи.

Но, если не смогу дойти до него, то знай…

Мама, я очень тебя люблю… И тебя тоже, Лана, читающая сейчас эти строчки…

Спасибо, что вы есть.

Простите меня, если сможете…

Искренне Ваш,

Александр»

Несколько уточнений по тексту:

Алади, Шедде – отсылки к именам доброжелательных божественных сущностей Древней Месопотамии алад (шеду), быков с головой человека и крыльями орла

Этеми – отсылка к этемму, демоническим существам Древней Месопотамии (Шумер, Аккад)

Аншир – отсылка к Аншару, первозданному богу Древнего Шумера, окончание «-ир» переводится с шумерского, как «город». Еще один вариант: «ан» - небо, «шир» - песня

Бау – отсылка к древнешумерской богине Бау, госпоже исцеления

Алуэнэ – отсылка к алу, еще одному виду демонических существ Древней Месопотамии, «-энэ» / «-ene» – окончание для множественного числа в шумерском языке

Иллана – отсылка к Аллани, хурритской богине подземного мира, известной в Древней Месопотамии под именем Аллатум

В Древней Месопотамии и Древней Греции фиалки и аконит считались атрибутами темных богинь Лилит и Гекаты