Тонкая рука

Глава 1

Если мне как-то ранее и казалось, будто бы я познал мир и жизнь в своей совокупной полноте, и был вполне уверен в своих взглядах, то после странного и наверняка необъяснимого явления я ясно удостоверился в том, что не понимаю решительно ничего и так же далёк от понимания, как луна от моей пятки.

Потому что я перебрался на Петровские Дачи - самый несовершенный район нашего воробьиного городка, совершенный лишь в своём упадке и гнетущем виде. Не дай Боже кому-нибудь ненароком забрести сюда - что уж жить-то! Всё светлое поспешило покинуть это место, поступью разбив дорожки и опрокинув мусорные вёдра. Каждый прохожий здесь рискует быть ограбленным, убитым и украденным. Видно, и естественные законы тут подло нарушались.

Квартира моя находилась в растрёпанной пятиэтажке, чьи пустые окна провожали всегда холодно и жутко. Подъезд был захламлён и неприятен. На лестничных пролётах толпились скверные люди, громко разговаривающие, что эхо их голосов гуляло широкой походкой; но при моём появлении все вдруг замолкали и даже эхо вслед за ними обрывалось. Их взгляды следовали за мной, пока я не скроюсь, но разговор их почему-то всё равно не возобновлялся - всё так и оставалось висеть в тишине, как будто выключили телевизор. Может, своими появлениями я совершал что--то непочтительное.

Сами жильцы - то есть, люди в подъезде, - оставляли впечатление чего-то сюрреалистичного, будто не от земли сей - настолько они были, словом, ненормальные. Обычно при встречах я хоть и старался не смотреть на них, особенно старался не встречаться взглядом, но несколькими мельками рассмотрел их. Лица их напоминали мешковатые маски, всё время сползающие вниз, а глаза - словно стеклянные с застывшим неприветным выражением. Одевались они чрезвычайно безвкусно. Носили одежду совсем старую и разнородную - и не в плане кроссовок с брюками, а в смысле: рваная туфля с галошей на ногах.

Однажды я вслед за мужчиной, живущим этажом выше, спускался вниз по лестнице, но тот спускался несколько медленнее. В эту минуту состоялся мой первый контакт. Мужчина, почувствовав моё приближение и дойдя умом, что моя скорость будет побыстрее его, решил остановиться перед следующим пролётом и пропустить меня, так как лестница была больно уж узка. В эти несколько секунд я его тщательно разглядел. Шапка его стояла колом на самой макушке, не закрывая ушей - и, как бы наоборот, выставляя их напоказ; с его расстёгнутой куртки свисала бирка, а обуви я увидеть не успел, но уверен, что поразился бы. Он явно не желал смотреть мне в лицо и так немило мотнул головой и просипел: "Проходи!" - что я не обдумывая поспешил исполнить его волю - благо, что она совпадала с моей.

Надеюсь, мой читатель получил представление об обществе, населяющем мой новый дом, но не в этом вся суть! Но до сути моего рассказа я планирую дойти чуть позже, - сначала скажу пару слов о квартире.

Впервые войдя в квартиру, я обомлел. Сказать нечего.

Квартира была очень маленькой - комната с прихожей и ванной. Имелся ещё и просторный балкон, но я не любитель - мне хватает и окошка. Мрак повис на мне, когда я вошёл. С балкона сильно дуло, а тонкая дверь вовсе не спасала от шума в подъезде. Шума было много: из ванной комнаты нет-нет да раз в два-три дня что-то загудит, затрещит да так, что хоть убегай. И я вечно слышал соседские звуки - какой-нибудь грохот, щелчок, ненароком подслушивал чей-то чуть более чем тихий разговор, а во время чьих-нибудь ссор нужно было вообще уходить, словно ссорились в одной с тобою комнате. Из одного угла слышался женский смех и детский плач, из другого же - женский плач и детский смех. Всё это меня очень угнетало.

Первую ночь я провёл бессонно. Сначала я лежал на разложенном диване, отчаянно стремясь уснуть, так как назавтра мне предстояли массы важных дел, и как только я почувствовал, словно приподнимаюсь в постели, ненадолго покидая этот мир, тут же раздались звуки. Прислушавшись, я различил поскрябывание по входной двери, звон в замке, будто туда совали ключи, и чьи-то голоса.

- Там вон... спит поди...

- Чудной больно...

- Поглядеть бы...

За дверью, очевидно, толпились. Остолбенев от страху, я пролежал так до самого утра, уснув лишь на пару часов перед рассветом.

И тут начинается то, ради чего я пишу.

Встав с постели и размявшись, я выглянул на улицу и приметил в окне дома напротив некое нечто, бледное, тонкое и продолговатое, скребущее по стеклу; я различил в ней уродского вида руку. Она задвигалась и задёрнула занавесу.

Увидев её впервые, я не придал этому никакого значения - лишь что-то во мне икнуло да улеглось. Я обычным образом провёл это утро и в нужный час выдвинулся по делам.

К вечеру, воротившись, я вновь приметил в том окне ту же руку, задёргивающую занавесу. Меня заинтересовало: какому существу принадлежит эта рука, с её длиннющими пальцами, жутко изгибающимися, словно переломанная ветка? И как бы страшно выглядело это существо: если часть настолько была отвратна, то как же отнестись к целому?

Важно заметить, что то самое окно находилось на одном уровне с моим, и дом, в котором оно торчало, выглядел так же удручающе, как и мой, - но то не удивительно с архитектурой района. Честно говоря, мне не следовало бы проводить параллель между мной и рукой - видел-то я её всего второй раз в жизни, и вызвала она во мне лишь минутный интерес.

Я лёг спать и утром вновь смотрел на руку. Так продолжалось больше месяца, тяжкого месяца, тяже которого я бы вынести не смог! Каждые утро-вечер я наблюдал в окне её, как она задёргивала несчастную занавесу, и гадал, гадал. В моей голове пролетали образы невообразимых здравым рассудком созданий, которым она могла принадлежать. Мой стол полон был разбросанных листочков с зарисовками всевозможных тварей и созданий, и хоть мои изобразительные способности были хуже некуда, всё же несколькими своими работами я был очень даже доволен.

И вот в один день я сорвался. Я не мог более переносить вида её и отправился прямо в тот дом, прямо в ту квартиру. Я перебежал пустующую дорогу и зашёл в подъезд, такой захламлённый и гадкий, что страх! - как мой.

Когда я постучал в нужную дверь, мне - врозь моим недобрым ожиданиям - открыла дверь симпатичная девушка. Мы замерли и смотрели друг на друга, как лягушки: она немного удивлённая, я - поражённый и чуточку испуганный. Девушка была невысокого росту, чуть полновата, то есть, полновата здоровым образом, что было красиво; не имела косы, но волосы выглядели ухоженно, а глаза её были яркими, как лампочки. Приличная девушка, заключил я, оглядев её, и удивился, каким образом она оказалась в столь червячном месте!

Вдруг она раскрыла рот и что-то сказала; звук её голоса мне понравился. Я представился ей. Девушку зовут Дарья Андреевна. Она пригласила меня войти, что я и сделал. Квартира оказалась в точь моя.

Мы уселись напротив друг друга за небольшим столиком - больший тут просто не мог поместиться. Во время того как Дарья Андреевна мастерила чай, я невольно поглядывал на окно и думал неужели та страшная рука принадлежит столь премилому созданию? Я тихонько оглядывался на руки Дарьи Андреевны и конфузился: они были красивые, белые и ухоженные, плотненькие, а значит и мягкие. Смотря на них появлялось желание взять их в свои.

Дарья Андреевна принесла чай и после первого глотка затеяла разговор. Она спросила, откуда я. Я ответил, что из дома напротив. Она тотчас как-то переменилась, будто обожгло её внезапно что. Она поразилась, ведь я так не похож на тех - в подъезде. Я согласился, что выгляжу прилично и добавил, что совсем недавно переехал, с месяц назад. Как выяснилось, Дарья Андреевна сама только переехала.

Наш разговор настроился и в своём ходу переходил с темы на тему, бросался из русла в русло; мы очень многое узнали друг о друге, и я даже позабыл о цели своего визита - до того нежно было разговаривать с ней. В одну секунду я вспомнил о загадочной руке и нагнулся к Дарье Андреевне кое-что сказать. Я ей рассказал об этой руке всё, что знаю, об её поскрябывании по стеклу, о занавесе и о том, как мучился весь месяц; сказал со страхом, как бы Дарья Андреевна не сочла меня сумасшедшим.

После моего рассказа Дарья Андреевна будто помертвела и ужасными глазами смотрела на меня. Она попыталась встать, но чуть не упала - я хотел подскочить к ней, но она остановила меня рукой, мол, справится. Выпив воды, она, собравшись, обратилась ко мне со словами:

- Дело в том, что я... тоже вижу эту руку... в доме напротив.

Она взяла меня за рукав и подвела к окну. И что же! По окну моей квартиры поскрябывала та самая рука! Будто заметив наше присутствие, она скрылась за занавесой.

Не передать словами, какой ужас овладел мной, какое громоздкое непонимание обрушилось мне на голову! Я тотчас же бросился в свою квартиру - только на прощание пожал прелестную ручку Дарьи Андреевны, но не помню, какой она мне почувствовалась.

Вбежав к себе домой и не приметив ни намёка на пребывание здесь постороннего лица, я перевернул всё вверх дном, всю мебель, разорвал обои и страшно утомился. Когда нахождение здесь владельца руки явилось мне совсем абсурдным, я выглянул в окно. В квартире Дарьи Андреевны снова находилась тонкая рука.

Более двух месяцев с того дня мы с Дарьей Андреевной бились над загадкой этой руки и чего только не предпринимали, но все наши предприятия держали крах. Мы пытались наладить контакт с соседями, чтобы расспросить их о руке, но то оказалось трудно и невозможно, чаще всего нам грубили, убегали или вовсе молчали. Всё наше свободное время мы проводили друг у друга, либо я у неё, либо она у меня, но как-то продвинуться в деле этой проклятой руки у нас никак не получалось. А рука так и продолжала являться нам в окнах. Всё было бесполезно.

Должен сказать, я рад, что в этих чужеземных краях мне удалось найти родственную душу. Мне очень доставляет проводить время с Дарьей Андреевной; думаю, ей тоже. В последнее время её глаза стали как будто ярче, а улыбка её, и так красивая, неожиданно оказалась много милее, что и взгляд не отведёшь. При прощании я люблю брать её за руки - и как здорово, что она держит их несколько дольше и крепче, нежели раньше!

Но загадка тонкой руки не перестаёт меня истязать, отчего мой сон несколько ухудшился и стал чесаться нос. Я сижу и смотрю на руку в окне Дарьи Андреевны и ясным образом понимаю, как непреложную истину, что я решительно ничего не понимаю.