Тогызкумалак

Тогызкумалак

Яркий свет выбелил горячую молчаливую степь, только под ногами чернела колючая солончаковая трава, в которой мелькали красные полутени. Даур склонился над осевшим на землю младшим братом, и под подошвой шлепанца скрежетнули раскаленные камешки.

— Нам еще немного пройти, Акжан. Скоро будет дорога. Ну давай, вставай, — Даур старался подбавить в голос взрослых ноток.

Даур взял его за руки и потянул на себя, но пятилетний Акжан вдруг оказался слишком тяжелым, как мешок с мукой, и остался на месте.

— Сам же хотел поиграть на Белом урочище, — буркнул Даур, будто оправдываясь. Он пнул горячую землю. В воздух поднялось пылевое облачко и стало медленно оседать обратно.

— Вот и уходи один, — завредничал Акжан. Он провел языком по губам, но те остались сухими. — А я тут буду.

Даур посмотрел на него, вскинув брови, и потянулся поправить на нем свою сбившуюся футболку, повязанную вместо косынки. Сам Даур уже весь взмок, а вот футболка на голове брата осталась сухой.

— Ну же, вставай! Уже с ума сходишь от солнцепека.

Даур проглотил ругательство и, оставив попытки поднять Акжана, снял с ремня кожаную фляжку, стащенную у папы перед походом. Воды в ней оставалось на пару глотков. Они плутали по степи много часов — Даур точно не знал, сколько, — но так и не нашли дороги к аулу. Одно он знал наверняка: по пути они уж точно никого не встречали.

Воздух плыл мелкой рябью, и немудрено, что Акжану кто-то померещился. Фата-моргана, или как ее там. Даур тоже вроде бы видел плывущие силуэты, но на Белом урочище ничему нельзя было верить. В горле саднило, когда Даур пробовал вдохнуть полной грудью. Ему вспомнилась прохладная речушка недалеко от дома. Рука дрогнула, но он покрепче ухватил фляжку и не глядя протянул ее брату.

— Вот, выпей, и пойдем дальше. Нельзя тебе одному здесь остаться.

— Я не буду один, за мной Наби присмотрит. — Акжан взмахнул рукой.

Перед глазами у Даура потемнело, и в следующую секунду жар острых камней ожег ладони. Даур бы не согласился, что костей он не ломит — ломил, еще как.

— Какой тебе Наби? Не до пугалок сейчас.

Акжан зажмурил глаза и открыл рот так, будто собирался зареветь, но ни слез, ни всхлипов в нем не осталось.

— Это не пугалки, — прохрипел он. — Он есть. Иди домой.

Даур злился на брата, но почти ни секунды не думал оставить его здесь. У Акжана не осталось сил даже плакать, и теперь еще мерещилось всякое — никаких знакомых по имени Наби Даур не помнил. Надо было выбираться вдвоем. Даур, задумавшись над этим, и сам на минутку прикрыл глаза от усталости. Камешки рядом с его ухом терлись друг о друга и скрипели, и вокруг него сомкнулась темнота.

***

Злое солнце больше не проникало сквозь смеженные веки. Кромешная тьма осталась, даже когда Даур открыл глаза. В обволакивающей тишине, которая давила на уши, он вдруг услышал стук камешков.

— Акжан-ыным? — позвал он, но говорил будто кто-то другой. Налетевший порыв ветра заглушал его. — Ты где?

«Твой ыны в степи, где ты его оставил», — равнодушный голос раздался сразу везде — и Даур вздрогнул, из груди вырвалось какое-то жалкое блеяние.

— Почему я ничего не вижу?

«Так открой глаза, мальчик».

Он разве не открыл их? Чужие слова врастали в него, как иглы саксаула, и Даур уже не чувствовал тягостного жара степи. Он только помнил Акжана с иссохшими губами и горящими глазами.

«А ты не из расторопных. Оставайся так, если хочешь. Иди искупайся в реке, и мы сыграем в тогызкумалак».

За голосом Даур расслышал плеск воды. Вот почему здесь стоял запах водорослей и рыбы. Он приоткрыл глаза, но все окутывал туман. Даур чувствовал, как он влажно струится по щиколоткам. Незнакомца нигде не было видно. А может, там, вдалеке, за черным частоколом кривых стволов, куда уходили девять дорог, там без движения стояло что-то бесплотно-темное. Вот откуда был звук камешков — это скрипели старые ветки. На темном низком небе вместо солнца зияла огромная неровная дыра, ее края подрагивали и расплывались.

— Кто ты? Верни мне брата!

«Я — Наби. И разве не ты сам повел его на Белое урочище?»

Даур, поджав губу, резко двинулся к реке. Сейчас он коснется студеной воды и очнется, окажется, что это только степные камушки обожгли его, сморенного солнцем. Или еще лучше — они с братом окажутся дома. Он украдкой бросил взгляд туда, где прежде ему почудилась странная темная фигура. Теперь она исчезла, только покачивались сухие ветки.

— Почему я здесь? — Он даже не знал, где это «здесь».

«А сам как думаешь? — отозвался отстраненный голос. — Ты будешь за черного игрока. В девяти камнях я играю за белого».

— Акжан сам захотел пойти!.. — воскликнул Даур, но осекся.

Он брел сквозь мутную толщу темной воды, побоявшись ослушаться Наби. Осклизлые камни впивались в ступни. Стылая река сжала Даура в тиски, и он едва дышал, но так и не очнулся. Что-то теперь закрывало ему обзор. Перед ним осталась только темнота. Она вся подрагивала, как та странная дыра на небе; он не видел этого, но чувствовал кожей.

«Будем играть. Сможешь выиграть — выйдешь с братом из Белого урочища».

Белый свет вырвал из тьмы клочок земли недалеко от берега и огромный гладкий валун на ней. Это была каменная доска, от которой расходились девять дорог. Даур таких досок еще не видел. У его дяди была обычная квадратная, из пластика, а больше в семье никто в тогызкумалак не играл.

— А что, если я не умею? — Даур двинулся к камню, и что-то в воде цеплялось за ноги, пытаясь его удержать. Он передернулся, идти вброд было тяжело, вода казалась плотной, густой, как айран. — И если проиграю?

Ему ничего не ответили, и сердце у Даура зашлось так, что он решил, будто сейчас замертво шлепнется в эту вонючую реку. А может, в ушах стучало не сердце, а эта пульсирующая темнота вокруг. Все кумалаки для игры уже были разложены по лункам. По девять в девяти лунках на каждой стороне, и по одному белому камешку в лунке-казане Наби и в его казане.

У Наби не было рук. Из черноты вырвались замшелые корни, сухие комья земли с них шмякнулись на валун и поползли вниз. Пригоршня кумалаков из лунки Наби исчезла в переплетении корней и рассыпалась по девяти нужным лункам. Первая десятка кумалаков Даура улетела в казан к Наби, и Даур шумно вздохнул. Жесткая и холодная дробь будто ударила его в грудину, и кость внутри глухо хрустнула.

«Ставкой было имя брата», — разлетелся рокочущий шепот от чащи, оттуда, куда в туман уходила первая дорога.

Имя? Даур вскинулся с места, оттолкнувшись от холодного валуна. Язык прилип к нёбу. Акжан. Даур еще знал это имя, он хотел прокричать его, но из горла вырвался только хрип.

— Верни мне его, ты, обманщик, — сипло выплюнул Даур, легкие горели.

«Если сможешь забрать мои камни. Обманщик».

Он сможет, еще как сможет. В первые ходы легко отдавать и забирать кумалаки, даже если плохо считаешь, но у Даура с арифметикой все было хорошо. Он почти забыл о боли в груди, щелкая камнями по лункам.

— Акжан, — тихо произнес он, когда десять камней со свистом впечатались в его казан.

Наби молчал, и наступившая тишина придавила Даура к влажной земле. Он ничего не видел: вокруг крупными льдистыми комьями лежал туман, и Даур с грустью думал о жаре Белого урочища, который ему пришлось смыть в черной реке вместе с памятью о лице Акжана.

«Имя брата и твой смех», — голос прошелестел у второй дороги, когда выигранные кумалаки в следующий ход упали к Наби в казан.

Камни будто врезались в плоть Даура. Он не смог сохранить ни имени брата, ни того, как они вместе дурачились скучными тихими днями дома. Он попробовал улыбнуться, но губы искривились, и рот застыл в болезненной ухмылке, как безжизненная трещина в солончаках.

Даур забрал двенадцать чужих камней в следующий ход, но ни внешности, ни имени брата больше не было. Почему-то осталась только пустота, и его это больше не тревожило. Его рука сама потянулась к каменной доске. Таяли быстрые выигрышные ходы, и оставалось все больше простых.

«Вся твоя боль».

Это была странная ставка, но Даур с готовностью принял ее, хотя Наби, конечно, не давал ему права выбора; он просто устал дрожать, и теперь тело онемело, а он думал только о том, как сохранить камни и забрать чужие. Он считал узловыми числами — десять, девятнадцать, двадцать восемь, — и следил, чтобы Наби не прибрал одну из его сильных лунок, объявив ее своей через взятие туздык.

«Ты хорошо считаешь». — В чуждом голосе промелькнуло любопытство или что-то похожее на него.

Белый шарик Наби бесшумно опустился в лунку на стороне Даура.

«Здесь будет мой туздык».

— Это же обычный курт.

Даур посмотрел на свой особый камешек. Он не ел очень давно, но не ощутил голода. Он опустил взгляд на живот, но увидел лишь темноту и схватил камни из своей лунки для нового раунда. Это все было неважно, он мог держать в уме только количество ходов и кумалаков, оставшихся у него и у Наби. Даур уже все просчитал: он мог победить, и туздык, который Наби открыл на второй лунке, не мешал ему. Он потому и позволил Наби забрать эту лунку, ведь сам после смог бы открыть туздык на более сильной шестой — ее еще называли «желтая степь».

Что-то подталкивало Даура открыть туздык там, что-то жаркое и земное. Это ощущение толкало его дойти до конца, вернуть все, что отнял Наби. Кумалак опустился на чужую «желтую степь», Даур потянулся за куртом, но тот рассыпался под его рукой. Никакой руки уже не было, он смотрел на себя и видел только бестелесное черное нечто. Кого он должен был вернуть, если выиграет?

«Туздык может взять только Наби. В следующий раз у тебя получится».

Белое крошево оседало на гладкий валун. Наби с самого начала знал, что он не сможет поднять курт, а без этого не сможет победить. Наверное, Даур и попал сюда не для этого.

***

— Почему я ничего не вижу? — маленький ребенок стоял в мутной реке и сминал в руках футболку.

Даур помедлил. Он не помнил, что отвечал на это прежде. Девять дорог расходились в темноте, и ни одна не вела обратно.

«Так открой глаза, мальчик», — наконец сказал Даур заигравшемуся на Белом урочище. Его тело так и осталось лежать там с открытыми глазами, полными колючих песчинок, и пустой фляжкой у ног.

«Сыграем в тогызкумалак. Ты будешь за черного игрока. В девяти камнях я играю за белого».