Точка удержания
Глава 1
Тот, кто смотрит наружу — видит сны.
Тот, кто смотрит внутрь — пробуждается.
Карл Густав Юнг
И я сказала жрецу: «Где же бог?» И он ответил: «Нет никакого бога, кроме зеркала, которое ты видишь перед собой, ибо это Зеркало Мудрости. И в нем отражается все, что в небе и что на земле. Только лицо смотрящего в него не отражается в нем...»
Оскар Уайлд, «Рыбак и его душа»
1. Подзона IV. Контактный протокол «Росянка»
— Рассказать, как это будет? — несыть шевельнулся, подползая ближе — медленно, как мокрица. — Сначала снаружи. Я люблю прикасаться. Оставлять следы. Это приятно: немножко цвет — и немножко звук. Вы умеете издавать столько разных звуков...
Таня сделала маленький шаг назад — пускай пока тешит свои охотничьи инстинкты — и дважды щёлкнула зажатым в кармане кликером. «Контактная зона активна. Код зелёный. Объект вышел на вербалку».
— Ни пуха... — еле слышно донеслось из вставленной в ухо пульки.
Левая нога наступила во что-то мокрое. Сверху закапало — с длинными паузами, будто в такт дыханию. Кажется, что просто вода. Если бы только не...
Нет, лучше будем считать, что это вода.
Тварь облизнулась. Язык у неё был толстый и чёрный, как кусок расплавленной покрышки.
— И только потом, — она склонила голову набок, — я залезу тебе в рот. Сначала только лапками. А потом целиком. Мне внутри тебя будет уютно. Тепло. Мокро. Свернусь там клубочком. Буду царапаться изнутри. Шевелиться по ночам...
Существо щёлкнуло пальцем — лапкой? — воздух завибрировал, как паутина на ветру.
— Буду дышать в тебе так, чтобы ты каждый мой вдох чувствовала. Один вдох — коготь. Второй — сразу два. Чтобы ты задыхалась. Когда боишься, кровь совсем другая на вкус. Особенно внутри...
Таня смотрела на него, слегка расфокусировав взгляд — так проще было не поплыть. Единственный светильник под потолком моргал, будто больной глаз. Сегодня она была без амулета — демонстративно, как и всегда во время операций. Существо, разумеется, давно уже это подметило и потому разглагольствовало сейчас особенно вдохновенно. Таня аж заслушалась.
Несыти вообще любили начинать с разговоров. Не «пугали» — такое понятие в принципе отсутствовало в их системе координат — просто сначала максимально подробно расписывали жертве её невесёлые перспективы, а после наблюдали за реакцией. Кое-кому вполне хватало, чтобы погасить волю. Ну а бонусом, само собой, скачущий пульс, запах, феромоны... В понимании несытей — примерно как замариновать свежее мясо перед тем, как отправить его на гриль. Чтобы вышло с правильным дымком.
Но вот конкретно этот экземпляр ещё и удивительно хорошо владел человеческой речью. Было заметно, что он сменил уже не один десяток носителей — не выдерживали, вестимо.
Опытная тварь.
— Или нет... Хочешь лучше? Я бы вылизал тебя прямо с изнанки. Сначала горло. Потом трахею. Потом дальше. До самого желудка. До диафрагмы. До кишок, — с интонациями обдолбанного паталогоанатома продолжал вещать несыть, вглядываясь в темноту у неё за спиной. — Вычистил бы тебя до скрипа. Чтобы ты стала пустая, как бутылка без дна. Чтобы можно было свистеть сквозь тебя...
«Попытка захвата менталки через тактильные проекции, — автоматически отметила про себя Таня. — Вроде бы и по шаблону, но с огоньком...»
Последний носитель, вероятно, был актёром. Ну или обладал какими-нибудь очень специальными медицинскими фетишами. Зря она вчера не посмотрела в досье... Театрализованный выговор, выраженная склонность к экспрессивной детализации, индивидуальный словарь — расширенный, с лёгкими элементами перверзии...
Таня отчаянно цеплялась мыслями за протокольные формулировочки, как скалолаз цепляется пальцами за страховочные канаты. Это был её личный брандмауэр. Официальная лексика — лучший друг оператора. Психоэмоциональная глушилка, наброшенная на потепенно раскаляющиеся мозги. Не надейся, дружок, не сработает, не сработает... слишком уж ты пафосный...
Страшно было всё равно.
Несыть наклонился к Тане совсем близко, и из его пасти пахнуло кисло-прогорклым, будто плесенью, которая растёт не на стенах, а на чём-то живом.
— А ещё... Я буду ползать у тебя под кожей. Пальцем тронь — и чувствуешь: двигается. Там, под поверхностью. Пульсирует между мышцами. Знаешь, как?
Таня улыбнулась. Она с детства привыкла улыбаться, когда ей хотелось кричать.
— Как чужие пальцы, которые водят по шее? Скользкие. Холодные, — сказала она, подумав. — Или как статика, которой колется старый свитер. Но почувствительней.
— Значит, не боишься?
Он провёл пальцем — когтем — по её щеке, и Таня чуть было не дёрнулась. Не от боли. От неожиданности и щекочущей мерзости.
Но сдержалась.
— Я же пришла, — негромко сказала она, сжимая кулаки. — Сама.
«Он уже почти на контакте! Приготовься!» — раздался панический голос в наушнике.
Таня чуть заметно дёрнула уголком рта. А то она сама не видит, что тварь «почти на контакте» — толку-то от этого, если та ещё не начала процесс?
И ведь на базе все это прекрасно понимают. Психуют просто.
И дико мешают сосредоточиться...
Перебирая многочисленными лапами, несыть обогнул Таню и поднял трубобразное туловище на уровень её лица.
— Вы иногда приходите сами, — неспешно подтвердил он. — Вкусные. Глупые.
Морда у него была как у шимпанзе, глаза — как у дохлой рыбы. Смотришь в них — ведёт, а не смотреть нельзя: не хватало ещё, чтобы тварь в решающий момент что-нибудь заподозрила.
«Внимание, МЕТАМОРФОЗ!!!» — оглушительно заорал наушник.
Металл под Таниными ботинками дрогнул. Воздух вокруг неё сделался душно-влажным, как на болоте — и существо вдруг начало вытягиваться. Передние лапы хрустнули, туловище заколыхалось, будто внутри него вскрыли мешок с грязной водой. Челюсть откинулась вниз, как крышка ржавого люка. Внутри всё шевелилось.
Таня не отпрянула, хотя тело так и просилось назад — стояла, будто приросла к полу, благо за спиной у неё была бетонная стена. Ладони вспотели, стало трудно дышать — не столько от страха, сколько от ожидания. От того, что нарастало внутри, под кожей, под рёбрами — как будто вибрация перед землетрясением.
Несыть коснулся липкой лапкой её подбородка; крохотные ворсинки зацепились за кожу, словно клей.
— Тогда открой рот.
Звук в наушнике зашипел и пропал — всё, финал, слишком мощное поле. Таня снова щёлкнула кликером — «оператор в рассудке, код зелёный, необходимости вмешательства нет» — и медленно подчинилась.
Очень-очень медленно.
Воздух в горле застрял, как от глотка слишком холодной воды. Щёки задрожали, губы натянулись. Таня не закрывала глаз, чтобы ненароком не потерять ускользающий ментальный контроль, и глаза ей, как обычно, почти сразу же начало жечь — всё сильнее и сильнее, пока не показалось, что ещё немного, и она совсем перестанет видеть.
Он влезал, как змея. Не одним рывком — частями: лапки — первая, вторая, третья, коготок на языке, острые суставы в уголках рта.
— Тише, — шепнуло что-то изнутри, прижимаясь к её нёбу. — Иначе будет... труднее.
Она замотала головой, сползая по стене вниз, захрипела, пытаясь дышать и судорожно считая про себя. Один, два, три, четыре... осталось чуть-чуть... совсем чуть-чуть подождать...
Рот был всё ещё открыт, слюна текла по подбородку, капала на грудь. Горло сжималось — он рос и рос, кажется, больше, чем это было вообще возможно.
Но это всегда так кажется. Места обычно хватает — для всего, кроме крика.
— Умничка... — что-то несильно царапнуло щёку, потёрлось о зубы, скользнуло вниз по трахее. Защекотало солнечное сплетение. — Тебя ещё никогда так не трогали, да? Изнутри. Вы так смешно дёргаетесь от этого. Как будто всё ещё считаете себя — собой...
«Если бы ты взял мою память... ты бы давно всё понял, — мысленно прошептала ему в ответ Таня. — Но теперь тебе поздно. Так что просто не забудь... выключить за собой свет».
И грохнул выстрел.
2. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [а/эо-119-кп/9.3]
Отчёт об операции № 0917-к (доступ по шифру 3-й зоны допуска)
Дата проведения: ███.██.██
Место: ЗКР-3 (промышленный купол)
Группа зачистки: 1А (оператор — Неверова Т. М., позывной «Факир»)
Цель: выявление и устранение активного объекта класса II/III
Категория риска: С2-Г (контактный интеллект с тенденцией к мимикрии)
Результат: особь ликвидирована. Вмешательства не потребовалось.
Комментарий: Контактный протокол пройден за 00:09:34 (речевой и сенсорный уровни). Амулет не использован по инициативе оператора. Фаза метаморфозы зафиксирована на 00:09:05 от начала взаимодействия. Ликвидация — точечная, огнестрельная. Состояние оператора — стабильно, активен код «зелёный» в течение всей сессии. Потерь среди группы нет.
Примечания: Запись взаимодействия архивирована. Согласно внутреннему регламенту (в ред. 221-О/23) дальнейшей интерпретации не подлежит.
3. Локальный пункт контроля. Диалог без фиксации
— Блин, ну как это у тебя получается, а? — Антон прислонился спиной к гудящему серверному блоку, впишись пальцами в край приборной консоли с такой силой, как будто боялся, что пол под ним сейчас провалится. — Я эти записи даже смотреть не могу. Выворачивает.
— Ну так потому ты и не контактёр, — проворчала Таня. — И, кстати, кого выворачивает, а кто и в даркнет сливает... Находятся, понимаешь, любители. Я одного такого даже завербовать пыталась в прошлом году.
— И что он?
— Сбежал, разумеется. Сверкая пятками. Не оценил наш уровень экстрима.
— А ты его, значит, ценишь? — хмыкнул Антон.
Лицо у него было каменным, но руки всё ещё заметно дрожали. И мина была как у разжалованного инструктора — совершенно похоронная. Перенервничал, вестимо...
Тане внезапно захотелось дразниться. Тоже нездоровая штука — отхлыв адреналина.
— Ты знаешь, этот был по их меркам даже вполне себе ничего, — раздумчиво протянула она. — Почти что интеллигент. Разговаривал очень складно. А хватка какая аккуратная — вон погляди, ни одной царапинки не осталось...
— Прекрати, меня сейчас вырвет. Почему несыти вообще тебе верят, если они телепаты?
— А я очень хорошо вживаюсь в свою роль, — криво улыбнулась Таня. — Это как на тарзанке. Прыгать — трудно, лететь — ничуть...
Таня механически щёлкнула костяшками, глядя на круглый как теннисный мячик кактус на подоконнике. Про тарзанку — это она придумала ещё в детстве. Правда тогда, в детстве, это сравнение означало иное: если не сломаешь себе шею — вечно тянет прыгать ещё...
За заклеенным маскировочной плёнкой окном мокро прошуршала машина. Подтаивающая электричеством полутёмная комната пахла пыльным вечерним покоем. Жар от включённой батареи легонько щекотал ноющую, как после многочасовой тренировки, спину. Чёрно-белые мониторы на стене слегка подрагивали от мимолётных помех, как древние телевизоры во время грозы.
Таня сделала пару шагов вперёд и близоруко прищурилась.
— А это кто у нас тут такой... интересный? — полюбопытствовала она, кивая на угловой экран.
— А ЭТО наши юные натуралисты приволокли вчера из чёрного сектора, — Антон рассеянно глянул поверх её плеча. — Причём он был в полном отрубе.
— В смысле, спал?
— В смысле, в коматозе. Наглухо — ни движений, ни дыхания. Как будто выключили.
— Ни фига себе...
— Да там наверху все тоже в шоке были от такого. Эта мразота ведь как тараканы после ядерки — хрен раздавишь. А здесь...
— А что там такое случилось, в чёрном секторе? — поинтересовалась Таня. — Очередной выброс?
— Да чтоб я знал. Я ж вчера весь день за отчётами просидел, а сегодня, вон, на зачистке, — Антон склонился над столом, перебирая исчёрканные разноцветными маркерами компьютерные распечатки. — Вроде бы выброс. Или, может, взрыв. Или какой-нибудь грависдвиг — кто его поймёт. Туда пока что седьмую группу погнали со «щупачами» — разбираться. А эту вот дрянь — припёрли сюда. Под наблюдение.
— Удивительно, что твои коллеги её ещё не распилили на части.
— Лично я был бы обеими руками «за», — угрюмо буркнул Антон. — К сожалению, наше склонное к рискованным экспериментам начальство постановило для начала проверить, очухается ЭТО или нет. Авантюристы хреновы.
Существо на экране неподвижно лежало, свернувшись головой внутрь. В этой позе оно напоминало замшелый корень исполинского тропического дерева — только брюшные пластины слегка подрагивали, как будто где-то в глубине трубообразного тела работал невидимый мотор.
Таня провела ладонью по кромке дисплея, стирая примагнитившуюся пыль.
— Слушай... не отправляйте его пока в расход, — попросила она вдруг.
— А куда его, интересно, отсюда девать? — фыркнул Антон, не поднимая глаз от бумаг. — В заповедник?
— Зарегистрируй у Климова заявку на взаимодействие. Одиночную. Лучше бы сразу несколько сеансов.
На пару секунд в помещении сделалось так тихо, как будто в нём вырубили весь ток — только дождь тихонько поскрипывал по оконному стеклу.
— Ты чокнулась? — Антон со скрипом развернул к Тане ободранный стул. — Неужели на зачистках острых ощущений не хватает? На кой чёрт тебе эта сколопендра?!
— Хочу поговорить. Если что-то способно вырубить хоть одного из них — я хочу знать, что это было.
Пауза, повисшая в воздухе после Таниных слов, была скользкой и тряской, как кусок холодца на тарелке. Антон покачал головой, собираясь что-то ответить, но потом встретился с ней взглядом — и только тяжело вздохнул.
— Не понимаю, как ты вообще можешь приближаться к этим тварям, — с отвращением пробормотал он, поморщившись. — Да ещё имея при этом целью с ними ПОГОВОРИТЬ...
— Считай, профессиональный интерес, — пожала плечами Таня. — Они — агенты чужой экосистемы, понимаешь, Тошка? И сожрать нас они хотят не потому, что они твари, а потому, что мы находимся в их психобиологической зоне интереса. Примерно как сахар для дрожжей.
— Ты сама-то веришь в эту фигню? — закатил глаза Антон.
— Я это знаю.
Антон хмуро посмотрел на неё исподлобья
— Ну ладно... удачи, — саркастически хмыкнул он. — Вдруг расскажет тебе, откуда они вообще к нам полезли.
— Может, он и сам не знает, — отмахнулась Таня. — Ты же не знаешь, где ты был до своего зачатия, правда?
— Ой, только не начинай. У нас на базе уже был один такой философ. Теперь отдыхает в карантине... посмертном.
Несыть по ту сторону монитора вдруг вздрогнул, как будто расслышав последнее слово. Вытянутая морда с глубокой чёрной щелью вместо рта медленно повернулась в сторону камеры — и вновь замерла без движения. Некоторое время Таня смотрела на неё, покусывая губы, и молчала.
— Ты знаешь, Тошка, — сказала она наконец. — Мне вообще иногда кажется, что они были рядом с нами всегда. Просто после Искажения — сделались видимыми.
4. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [рвк-7/н-04/223]
Ответ на запрос от ██.██.████
Имя: Неверова Т. М.
Специализация: оператор зачистки, контактёр
Полевой стаж: 7 лет
Порог резистентности: 581 ДРП; 9.9 по шкале Вешникова
Реакция на симбиотические провокации: отрицательная
Участие в операциях класса III: 31 подтверждённая ликвидация (включая объекты со сложной метаморфозой), 48 речевых контактов, 0 психораспада
Настоящим подтверждаю, что сотрудница Неверова Т. М. обладает высокой полевой эффективностью и стабильно демонстрирует результаты, значительно превосходящие норматив по категории К2-А. В ходе миссий класса III проявляет повышенную устойчивость к речевому заражению и способна к сознательному тактильному допуску без потери оперативного контроля. Случаев срыва амулетной защиты не зафиксировано (добровольные отключения протокольно оформлены и интерпретируются как часть тактической схемы). В коллективе — не конфликтна. В психологических опросниках системно занижает аффективные шкалы. Медицинских оснований к наблюдению нет.
Резолюция:
— допустить к взаимодействию с объектом «███» (см. кейс 8/Н) в контролируемых условиях;
— исключить вмешательство третьих лиц при контакте;
— наблюдать без прерывания.
Подпись: старший куратор Особого Сектора Климов Л.Н.
Утверждено: [контур «Каппа» / ██████ / внутренний доступ]
5. Сессионный блок II-18. Контактный протокол «Тамер»
Несыть следил за Таней, медленно разворачивая пластинчатое туловище ей вслед, будто его тянули за ниточки. Трубообразные сегменты один за другим вытягивались, поднимая тело волной. Они двигались как единый механизм — с сухим шелестом, мерным, ритмичным, словно дыхание, — почти гипнотически.
— Ты дразнишь... Дразнишь, что пришла. Не за стеклом. А никто не дразнит, если не надеется быть жертвой.
В глубине его глотки что-то хрустнуло — словно наступили на засохшую ветку.
— Сними амулет.
Очаровательная непосредственность. В принципе, единственная безусловно положительная черта несытей: они почти всегда говорят искренне.
— Ты что же, всерьёз считаешь, что я надеюсь стать твоей добычей? Какой фантазёр... — после демонстративной паузы приподняла бровь Таня. — Хочется, чтоб сразу сделалась мягенькой, да? Беззащитной? А потом открыла бы ротик — и совсем не могла сопротивляться... А?
— Ты играешь, — шершавая пластинка на груди твари выгнулась и тут же втянулась обратно, словно затворный клапан. — А я не умею играть. Просто сними — и всё.
— Научишься ещё. Какие твои годы, — Таня качнула амулет пальцем, словно проверяя, что он всё ещё здесь. — А пока сбавь обороты, дорогуша. Мне всего лишь хочется рассмотреть тебя поближе. Я ещё никогда не видела вас так близко при свете.
Почти не враньё: именно таких, как этот, она и вправду раньше не видела. Ни вспученностей, ни слизи — только плотно подогнанные друг к другу серо-зеленые пластины с едва заметным отливом вокруг дыхалец. Голова почти звериная — вытянутая, как у шакала, с узкой челюстью и чётким изгибом надбровных дуг — но там, где у настоящих животных торчали бы ушные раковины, видны лишь две длинные щели, затянутые полупрозрачной пульсирующей плёнкой.
— Свет тебе не поможет. Я при свете такой же.
Ни один сустав не дрогнул, ни одна лапа не переступила. Только спина выгнулась чуть-чуть по-другому — почти под прямым углом.
Нервничает. Это хорошо.
— Свет всегда помогает, — Таня села верхом на ближайший стул и положила локти на спинку. — Но можно приглушить, если тебе ярко. Я знаю, что вы любите ночь, а у тебя тут — вечное утро... Тяжело, наверное.
Она притворно вздохнула.
— А можно, наоборот, сделать ещё посветлей. Тогда мне смотреть на тебя будет интереснее. А у тебя дыхальца будут сжиматься, как будто их пощекотали, — она легонько поводила в воздухе пальцем. — И волоски на лапах сразу же встанут дыбом. Хочешь?
Таня сложила руки на груди, не сводя с него прищуренных глаз. При определённой сноровке — ну и просто если повезёт — «контроль через тактильные проекции» иногда работал с несытями и в обратную сторону.
Даже если ты сам был не телепат.
Более трудоёмкий вариант — спровоцировать, чтобы тварь первой полезла на амулет. После этого они на некоторое время тоже ненадолго делаются... вполне договороспособными.
Несыть посмотрел на стул. Потом на Таню — прямо в глаза. Потом снова на стул.
Нет. Похоже, в этот раз оба варианта — мимо...
— Ты делаешь, как будто я должен, — его голос звучал словно сквозь воду: не разобрать слова, если не сосредоточишься, но при этом невозможно не слышать. — Как будто допрос. Притворяешься камнем... А ты не камень.
Существо плавно перебежало-перетекло совсем близко — с едва слышным шорохом, словно вместо кафельной плитки под ним был песок.
— Ты — насекомое с прижатыми крылышками. Хочешь дотронуться. До страшного. Пока оно не дотронулось до тебя. Пока оно ещё... у тебя снаружи.
Несыть поднял туловище так, чтобы оказаться на уровне её глаз, и Таня на миг уловила исходящий от него запах — неопределенно-сыроватый, как в сенях деревенского дома рядом с умывальником.
— Расслабься, милый. Я пока что не собираюсь тебя лапать, — спокойно заметила она. — И какой это, к чёрту, допрос? На допросах — допрашивают. А я, заметь, не задала тебе ещё ни единого вопроса с тех пор, как сюда вошла.
Она снова подпустила в свой тон тщательно выверенную дозу иронии:
— Раздражает моя поза, значит? Мне её сменить?
Одна из суставчатых лап коснулась пола рядом с Таниной ступнёй на самой границе амулетной защиты.
— Не меняй. Я запоминаю. Когда ты закончишь надо мной смеяться — я хочу, чтобы ты вспомнила, как сидела.
Нет, ну просто отличная выдержка. А с виду ведь совсем ещё молодая особь...
— Думаешь, я злюсь, — мелкие волоски-щупы вокруг многогубой ротовой щели несытя завибрировали, словно от ветра. — А я — не чувствую. Я — не вы. У меня ничего нет. Только голод. И только форма. Пока ещё эта.
«Да ты не просто злишься, дружочек — ты в бешенстве», — усмехнулась про себя Таня. Она неплохо умела читать несытей по движениям и прекрасно знала, что собственные эмоции у них очень даже имелись.
Правда, питаться те предпочитали чужими.
Таня мельком посмотрела на контрольный монитор за стеклом. Сорок две минуты с начала сеанса и всего семь — с выхода на вербалку. Туговато идёт, туговато... А вот насчёт голода тварь явно не кокетничала — её не кормили с момента транспортировки. Наверняка планировали не кормить и дальше... что, в принципе, и разумно — вон какая сдержанная стала на фоне упадка сил. Вот только налаживать с ней контакт на голодный желудок — дело весьма и весьма неблагодарное.
Проблема, однако. Накормить зрелую особь, не подвергая опасности свою жизнь и здоровье — задачка не из тривиальных. Простых же путей здесь нет и не предвидится: чего попало такой просто из гордости не возьмёт.
— Ты наблюдаешь, — утвердительно произнёс несыть. — Не боишься. Просто рассматриваешь.
Он наклонился ниже, туда, где находились Танины постукивающие по спинке стула пальцы — как будто хотел рассмотреть, что они делают и зачем.
— Значит, думаешь кормить. Думаешь — как. Думаешь — чем.
— Думаю — не значит предлагаю, мой хороший, — покачала головой Таня. — Далеко ещё НЕ. Но ты можешь озвучить мне свои мысли. Если они у тебя ещё имеются.
Существо снова не среагировало на её тон. Только очень коротко — вдох-выдох — шелохнулись затянутые влажными плёнками щели между его грудными пластинами.
— Дай мне часть живого. Настоящую. Не волосы, не ноготь. Что-то, где ещё больно.
Одна из его лап скользнула на полсантиметра вперёд и снова застыла.
— Что-то, что не отрастёт.
Таня задумчиво хрустнула костяшками.
Ну и аппетиты у зверюшки. Хотя...
Антон её убьёт. Впрочем, ладно. Сейчас он сюда не решится сунуться.
— Я могу дать тебе своей крови, — медленно сказала Таня. — Это не волосы и не ногти. Но я не буду снимать амулет. Хочешь?
Ещё бы ты не хотел.
Дыхание несытя изменилось. Воздух рядом с его ртом сделался мутно-липким, как вода, в которой распустили белок.
— Кровь — принимается. Но только если КАПЛЯ будет падать. Сама. И ещё — если ты скажешь мне, что ты...
— Нет уж, хватит, дорогуша, — перебила его Таня. — Слишком много условий. Разговоры мы пока оставим на потом. Мы с тобой вон за битый час ещё ни до чего путного не договорились...
Она стащила с лабораторного стола маленький складной скальпель и небрежно чиркнула себя по ладони. На ладони заживает дольше — зато и нет риска вскрыть себе вены за здорово живёшь... Таня сжала и разжала кулак. Поморщилась. Кровь закапала на пол — впрочем, этот пол, вероятно, видел её немало.
— Твой выбор: принять или отказаться, — она выставила перед собой открытую ладонь.
Несыть дёрнулся и снова застыл, будто принюхиваясь. Мелкие хитиновые пластины по краям его пасти разъехалась в стороны, открывая язык — длинный и широкий, как у варана, покрытый рельефными бугорками и ворсинками.
— Ты предложила, — существо медленно склонило морду к её ладони.
Амулет на груди Тани медленно нагревался. Опасные игры... Вот сейчас слетит страховка — и полетят клочки по закоулочкам. Но не должна. Не должна. Стабилизацию проверяли совсем недавно. И ей уже пару раз приходилось проделывать такие фокусы с ранеными тварями. Правда, у тех и силёнок было поменьше... От этого вон как фонит — аж в глазах темнеет. И это она ещё опытная...
Чёрный, как обугленное щупальце, язык коснулся края её раны, и рука на секунду отнялась чуть ли не до самого плеча. Под ногтями закопошились мелкие колюшки. Таня сжала зубы, пытаясь выровнять дыхание. Амулет жёг. Даже не жёг — давил на грудную клетку, как вода на большой глубине.
— Ты крепкая, — едва слышно прошипел несыть. — Тело говорит: «Стоп». А ты говоришь: «Дальше». Сделай так ещё...
«Дальше, — лихорадочно застучало в голове. — Дальше...»
Сопротивляться этому было почти бесполезно, и Таня позволила себе ненадолго отдаться исходящей от существа телепатической волне, изо всех сил распрямляя окровавленные пальцы.
— Дальше, — шёпотом сказала она. — Сколько сможешь. Сколько захочешь.
Во рту было сладко-сладко от этих слов. Амулет раскалился как уголь, вибрируя каждый раз, как только похожий на чёрное жало язык пытался протянуться вглубь разреза.
Амулет держал.
Опасные игры...
Таня зажмурилась. В висках шумело, под рёбрами тянуло, из глаз постепенно пропадал фокус. Чужая воля просачивалась ей под кожу, скользя между нервных окончаний, как волна, как ток — шла вдоль сухожилий, осторожно щупала кость, изучала сочленения капилляров. Гладила рану изнутри.
Чёрт побери, если она прямо сейчас это не прекратит, ей потом и ведра регенератора не хватит.
— Дальше...
Плевать. Нам же надо установить контакт с этой душкой из преисподней... Можно потерпеть... ещё немножечко... ради дела.
«Да стащи ты с себя к чёртовой матери эту чёртову штуковину и просто позволь, позволь, позволь ему ДАЛЬШЕ!!!»
Но это, конечно, была не её мысль.
Таня открыла глаза и торопливо отдёрнула руку, чтобы случайно не остаться без пальцев — тварь легко могла сейчас и куснуть за такую бесцеремонную попытку обрыва связи, а силы и так были на пределе.
«Остров сирен, — подумала она, прижимая к груди сжатый кулак. — Каждый раз хочется привязать себя к мачте, а потом — вынуть воск из ушей...»
Таня перевела дух и оценивающе посмотрела на свою ладонь. Ладно. До свадьбы заживёт. Будем считать, что не смертельно...
— Ты подкрепился? — тихо спросила она, чуть наклоняясь вперёд. — Хоть немножко?
— Не голоден. Сейчас — нет.
Несыть впервые за весь разговор моргнул — и Таня заметила, что веки у него двигаются не вверх-вниз, а по диагонали.
— Ты хорошая. Стойкая. Глупая. Подходящая.
Он смотрел странно — как будто, насытившись, мог теперь разглядеть её как-то по-новому.
— Ещё чуть-чуть, и ты бы сняла. Не сейчас. Но скоро.
Пауза.
— Я подожду.
Таня усмехнулась. Нет, ну вы только поглядите, как у нас настроение-то улучшилось...
—Думаешь, не знаю, что ты меня пометил? — спросила она. — Найдёшь теперь хоть на том свете, да? Но это и к лучшему. Нам с тобой так проще будет работать.
Молчание. Щелчок хитиновых челюстей.
— Работать проще, когда Я уже внутри.
— Может быть, — хмыкнула Таня. — Но я не сниму амулет, не надейся. Пока что — не сниму.
6. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [кр/о-ф.48]
«Перерезанный контур: грани метафизической дивергенции»
(выдержка из монографии; допуск «не для преподавания», автор — проф. П.Р. Артемидов)
Ни одна из действующих комиссий не оспаривает тот факт, что первая стабильная зона прорыва (т. н. «воронка А») была зафиксирована в рамках целиком и полностью целенаправленного воздействия. Официальной целью эксперимента «Искажение» была, согласно расшифрованным техническим схемам (см. материалы спецгруппы ИГК-9, докл. № 417-О), попытка переподключения нейроинтенции к сверхличностному каналу. Иными словами — контакт с коллективным бессознательным как с единой, энергетически устойчивой структурой. В ряде архивных материалов эта цель обозначалась как выход на Сверх-Я или т. н. Сверхполевую Сущность (см. «Неврологическая топология предельного доступа», сб. Лаб. ПОЛИМОРФ, стр. 78-85). Целью эксперимента было расширение когнитивных пределов субъекта, вплоть до его прямого соединения с так называемой «высшей» формой разума.
Однако, как показывает протокол финальной фазы эксперимента (см. архив ЦКР/К-ГО/6-Ч), установившийся контакт не соответствовал ни одному из параметров его исходной модели.
Природа просочившегося до сих пор остаётся предметом гипотез. По версии сектора биопсихиатрии, здесь имел место феномен инверсивного резонанса: сцепленные с определёнными типами психоэнергетических эгрегоров аномалии обрели гравитационную плотность и ограниченную формообразовательную способность.
По формулировке Верескова эти аномалии следует считать «аффективно-зависимыми меметическими агентами» (см. «Формы паракогнитивной инвазии», сб. ВКК, стр. 142-146). По альтернативной версии Кримовой (там же, стр. 156) описываемые феномены, напротив, представляют собой психогенные паразитарные структуры, которые формируются вокруг устойчивых аффективных кластеров и способны к автокопированию при достаточном уровне эмоциональной активности своего носителя.
Отдельной линией развивается также теологическая гипотеза (см. Вязников / Котельников-Аверин, «Антропика. Предел», сб. ВКК, стр. 181). Согласно ей, человек получил не ответ, а возвращённое эхо, состоящее из того, чем он сам на протяжении столетий наполнял вокруг себя пустоту.
Так или иначе, на настоящий момент достоверно известно лишь следующее:
—абсолютно все известные сущности обладают зачатками интеллекта,
—способны менять свою форму и структуру,
—активно воспринимают, воспроизводят и обрабатывают как вербальную, так и невербальную речь,
—питаются сенсорно активной биомассой (гормональная насыщенность имеет значение),
—репликативные процессы (формирование вторичной особи) происходят либо под поверхностью грунта, либо внутри заранее отобранного для этих целей носителя.
Также установлено, что от их прямого воздействия возможно временное экранирование с использованием модифицированных сигиллоносителей (система «Амулет-7»). Система была внедрена спустя год после прорыва — как средство предотвращения физического и частичной блокировки когнитивного проникновения.
Незрелые особи (стадии 0-I: функциональный панцирь отсутствует или не завершён) гибнут при УФ-облучении в диапазоне 290-320 нм — контакт с естественным солнечным светом для них летален в 100% случаев. В стабильной же форме зрелые сущности являются практически неуязвимыми для любых видов внешних воздействий. Согласно действующей теории, их уничтожение возможно исключительно в фазе метаморфозы — при переходе в состояние внедрения.
Однако на момент редактуры (весна ████ г.) ни одной успешной ликвидации в данной фазе зафиксировано не было. Во всех случаях имело место полное когнитивное подчинение оператора ещё в момент первичного вербального взаимодействия (до метаморфоза) — с последующим захватом носителя и, как следствие, экспоненциальным ростом заражённости.
Необходимо признать, что вероятность системного кризиса более не является теоретической. Мы находимся на пороге эпидемии.
7. Сессионный блок II-18. Контактный протокол «Тамер»
Таня сидела на полу, прислонившись спиной к стене. Вентиляционные панели под потолком дышали тоскливым запахом подвала. Ледяной сквозняк покалывал напряжённые лопатки. Пыльный процессорный шкаф по ту сторону наблюдательного стекла пищал, как стая голодных комаров.
Лучше бы отключить — некоторые несыти реагируют на такие частоты хуже, чем на ультрафиолет. Но Климов сказал, что ни за что не позволит проводить сеанс без фиксациии...
— Он мне потом говорил, что вылез на солнце, потому что хотел узнать, как выглядит свет, — Таня сцепила руки на коленях. — Человеческие детёныши иногда выпадают из окон, а этот — полез на солнце без панциря. Я когда его нашла, у него уже все лапы были обуглены, как спички. Только одна ещё дёргалась немного...
Несыть лежал в углу, сложившись в неправильную спираль, похожий на дохлую сороконожку — в той же позе, в которой Таня оставила его вчера. Только два пузыря под брюхом медленно вздувались и опадали, выдавая, что он всё ещё слушает.
— Маленький. Умирающий. Без панциря.
Существо пошевелилось и резко вскинуло голову — как марионетка, которую дёрнули за верёвочку.
— Это не причина приближаться. Это причина добить. Или пройти мимо.
Таня усмехнулась.
— Мне было девять лет. Это такой... не очень осознанный возраст. Я не знаю, откуда мне могло прийти в голову, что дать ему своей крови — это хорошая идея. Наверное, у него уже имелись зачатки телепатии. Я тогда не знала, чем это кончается. Или знала, но подумала... что он же маленький... и что он умирает...
Она качнула пальцем амулет на своей груди.
— Когда он устроил мне «заглотайку», я обблевала полдвора. Потом просто лежала, смотрела в небо и кричала. Меня там так и нашли, без сознания, в собственных слюнях. И никто ничего не понял. Совсем. У нас в деревне тогда вообще никто не знал о существовании Искажения...
По спинным пластинам несытя пробежала волна — краткая, едва уловимая, как у пресмыкающихся, когда им холодно. Лапы на полу осторожно передвинулись, будто он не хотел дважды наступать на одно и то же место.
— Ты тогда не испугалась. После.
Не вопрос, а утверждение. Эти твари вообще плохо умели задавать настоящие вопросы — вернее, не понимали, зачем они нужны. Издержки телепатического восприятия.
— Я, наверное, была очень одиноким ребёнком, — медленно ответила Таня, кивнув. — И очень везучим. Я сказала, что покажу ему солнце, которое не жжёт — через мои глаза не страшно. Я ему показывала свои любимые вкусы мороженого, а он заставлял меня есть сырое мясо, потому что ему нравился запах... меня рвало, а он хотел опять... и ведь до сих пор обожаю немецкий метт, — она улыбнулась, прикрывая глаза. — А сколько лет уже прошло. Когда я каталась на качелях, он визжал вместе со мной. Он даже смотрел со мной мультики, представляешь? До сих пор не могу взять в толк, что он там понимал — наверное, ему просто нравилось, как меняются краски на экране. Однажды он чуть было не утопил меня, потому что хотел, чтобы я задерживала дыхание под водой. Он тогда уже начал понемногу пробовать силы, а когда силы есть — ума ж не надо...
Она хмыкнула.
— А ещё в школе меня начали считать вундеркиндом. У вас же фотографическая память, людям до вас далеко...
Несыть неслышно скользнул чуть ближе и замер в трёх метрах поодаль. Глаза его не моргали. «Неестественно тихий организм, — подумала Таня. — Ни одного лишнего вздоха...»
— Девять лет — это мало, — прошелестело существо. — Кожа ещё тонкая. Не думаешь. Только чувствуешь. Он не был с тобой. Ты была его Гнездом.
— Я понимаю это сейчас. Тогда — не знала...
Последовала длинная пауза. Потом дыхальца между грудными плёнками несытя запульсировали, и Таня вновь почувствовала волной исходящий от него запах, похожий на запах мокрого дерева.
— Дура, — прошипел он наконец. — Выжившая, но дура.
— Ещё какая, дорогуша. Мне просто повезло, что он в начале был слишком слаб, чтобы сожрать меня сразу. И повезло, что я ещё не знала, КАК СИЛЬНО нужно вас бояться. Он, кстати, тоже этого не знал. Выясняли все, — она хмыкнула, — экспериментальным путём.
— Но он тебя не тронул, когда вырос.
Таня покачала головой.
— А вот это была бы уже чересчур красивая сказка, дружок.
8. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [04.об/арх.п7_рлг]
Агитматериал незарегистрированного религиозного объединения «Братство Последнего Дня» (фрагмент):
«И отверз была бездна, и дым восстал из бездны, как дым из великой печи...» (Откр. 9:2)
Братья и сёстры! Мы проснулись в мире, где тело стало вратами, а слово — ловушкой. Те, кто охотятся на нас, пришли в мир как возмездие — за нашу гордыню, за наше беззаконие и нежелание повиноваться воле Господа. Покайтесь и восстаньте! Пока ещё не погиб в вас тот, кто способен молиться...
Резолюция ЦЭК/██ от ██.██.████ : Признать материал способствующим иррациональной панике и дестабилизации гражданской среды. Хранение и распространение — приравнять к административному правонарушению с занесением в общий наблюдательный реестр.
9. Смотровая площадка. Диалог без фиксации
Терраса была наполовину заброшена: на бетонном полу мокли полосы мха, со стен чешуйками осыпалась краска. Серый парапет с двумя уродливыми гипсовыми вазами по углам был покрыт кляксами размокшего сигаретного пепла.
— Я вообще-то бросаю, — извиняющимся тоном произнёс Антон, затягиваясь. — Просто иногда очень уж хочется.
— А ты не задумывался, что тебя на самом деле кто-то заставляет? — усмехнулась Таня.
— У кого-то опять философское настроение?
Капля с козырька упала Антону прямо на сигарету, сшибив с неё длинный серый столбик. Тот чертыхнулся и торопливо защёлкал зажигалкой.
— Настроение, — задумчиво повторила Таня. — А может быть, просто устала. Ты представляешь, Тошка, я сегодня с утра поняла, что не помню, какой сегодня день. Вдруг завтра проснусь — и больше не буду помнить, кто я вообще такая?
— А ты бейджик на ночь не снимай, — с серьёзным видом посоветовал Антон, глядя на горизонт.
Огороженный многометровым железным забором «чёрный сектор» напоминал затянутый ряской строительный карьер. Воздух над ним дрожал и переливался, словно пытаясь подползти ближе к зданию. Изредка между слоями тумана проскакивали всполохи, как если бы кто-то включал и выключал вдалеке несуществующий прожектор.
— Знаешь, когда я туда смотрю, мне иногда кажется, что мы все на самом деле давным-давно уже умерли, — тихо сказала Таня. — Просто кто-то наверху ещё не успел... завизировать самый последний протокол.
Антон ничего не ответил. Неверова была странная. Говорили, что с самого детства. Впрочем, он к этому привык — все в управлении привыкли. Три десятка уничтоженных объектов на счету — не шутка. За такое прощают любые чудачества...
Антон ковырнул ботинком разбитую кафельную плитку.
— Слушай, Факир, — помявшись, начал он. — А то, что ты говорила сегодня на сеансе... ты что же... действительно...
— Издеваешься? — Таня даже не обернулась. — Если бы я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО, я бы давно уже была в лаборатории пси-воздействий. В формалине. Законсервированная по частям.
— Просто ты так искренне всё это рассказывала, — Антон неловко засунул руки в карманы халата.
— Это был тест на эмпатию, — пожала плечами Таня.
— У этих тварей не бывает эмпатии.
— Они многое перенимают от своих предыдущих носителей. Может, при достаточно долгом контакте перенимают и это. Говорю же — тест.
— Псих ты, — беззлобно хмыкнул Антон.
Таня чуть улыбнулась. Ветер дохнул ей в лицо ржавчиной и сырой штукатуркой, как с заброшенной стройки, — и кожу тут же закололи мелкие дождевые иголки.
— Пошли-ка внутрь, — устало сказала она. — А то сейчас совсем ливанёт.
Антон угукнул и затушил сигарету о металлические перила.
Он больше не допытывался — и слава богу.
Впрочем, Таня с детства знала, что лучший способ спрятать от окружающих правду — это произнести её вслух.
10. Поле события. Вычленение
...Тане тринадцать. На улице поздний вечер. Темно. В комнате тихо — слышен только шорох деревьев за окном да частое биение её сердца.
— Ненавижу, когда ты пропадаешь надолго, — шепчет она в темноту.
Губы почти не двигаются — то ли слова, то ли просто мысль, пущенная по невидимому проводу куда-то в глубину.
Внутри — смешок. Он всегда так делает, когда не знает, серьёзно она или нет. Или делает вид, что не знает.
— А ты скучаешь?
— Конечно скучаю. Кто ещё такой мерзкий.
— Я хороший.
— Нет.
— Да.
— Нет.
Он всплывает к поверхности, скользит под кожей, копошится между рёбрами. Не больно. Но всё сжимается.
— Ай.
— Сама виновата. Сама. Давай теперь играть. Скажи, во что хочешь. Скажискажискажи.
Она укрывается одеялом с головой.
— Давай я притворюсь, что сплю. А ты меня будешь будить. Только осторожно.
Он радуется. Вибрирует где-то в затылке, как старый мобильник под подушкой.
— Да. Да. Да-да-да. Лежать. Тепло. Молчи. Не мешай. Только я. Только я шевелюсь.
Он плавно прокатывается по нервам — от макушки к шее, от плеч к лодыжкам. Тянет сухожилия, выгибает ей кисти, дёргает за пальцы.
Она не двигается.
Даже когда он щекочет её под коленками.
Даже когда поочерёдно дотрагивается до каждого позвонка, как будто играет на флейте.
— Хорошо. Ты вкусная неподвижная. Как надколотое яйцо. Тепло.
Он мимолётно касается слюнных желёз — так, что слюна наполняет рот.
Она не глотает.
— Долго можешь? Долгодолгодолго?
Он задерживает ей дыхание. Чуть-чуть — как будто прикладывает пальцы к горлу изнутри. Ей нравится это ощущение: лёгкое, неопасное, как будто ты — не ты, а старинная керосиновая лампа, в которой кто-то прикручивают огонь. Он знает: она любит, когда он делает за неё вдох.
Но на этот раз он не отпускает.
Пять секунд.
Десять.
Пятнадцать.
Она начинает моргать. Потом дёргается — но он не понимает.
— Умничка. Терпи. Сейчас будет красиво. Ещё тише. Ещё дальше. Ты же чувствуешь? Хочухочухочу.
Она отчаянно, со всей силы ударяет себя кулаком по горлу — и он вдруг растекается в стороны, горячей волной проливаясь из диафрагмы куда-то в живот.
— Пожалуйста... — шепчет она, — не делай так больше без разрешения.
Он молчит.
Он отвечает только на следующий день, когда она пакует в рюкзак учебники: «Я понял. Слишком. Я плохо...» — и не напоминает о себе потом ещё долго-долго, даже когда её трогают чужие.
...Хотя обычно он ненавидел, когда её трогали чужие. Даже родители. Даже случайно. Даже в шутку. В пятом классе какой-то мальчик в школе однажды схватил её за плечо (не грубо даже — просто хотел что-то спросить), и в следующий момент она почувствовала, как у неё сводит все мышцы и холод ползёт вверх по спине. Она отпрыгнула в сторону, как ошпаренная. Мальчик потом сказал, что она странная.
Таня не обиделась.
На что уж тут обижаться.
Он писал за неё контрольные — всегда только на пятёрки. Ему жутко нравились цифры. Говорил, что от них щекотно, особенно от чётных. И ещё дроби — «они красиво шевелятся». Иногда ей оставалось только держать ручку и наблюдать за своими пальцами: восемь — гладкое, три — с привкусом металла, девять — осторожно, колется...
Квадратные корни давались ей чуть хуже. Они горчили во рту.
...Один раз он плюнул за неё в лицо учительнице словесности, которая обозвала Таню «тугодумкой». Родителей потом вызывали в школу. Было много шума.
Но она всё равно была благодарна — сама бы она ни за что на такое не решилась.
...Когда она без сил валилась в постель по вечерам, он иногда спрашивал «что тебе приснить?» Временами это было весело. Временами странно: он вроде бы был рядом, но невидимый — и всегда близко-близко над её лицом. Ничего не делал. Не прикасался. Только дышал.
А наутро она просыпалась с пульсом за сотню и дикой тошнотой.
...У них была игра в «назови вкус», и игра в «угадай желание», и игра в «перевёртку», и ещё куча разных игр — иногда чуть-чуть страшных, но ровно настолько, чтобы ей хотелось возвращаться к ним опять и опять.
Когда ей было четырнадцать, он научил её играть «в свечку».
Она зажгла маленькую, на подоконнике. Была ночь, родители спали за стенкой. Наверху, в бабушкиной комнате, тихо бормотал телевизор.
— Ты не трогаешь моё горло. Не прикасаешься к сердцу.
— Ага.
— И не отключаешь мышцы.
— Пока нет.
Пламя перед глазами колебалось. Он подгонял её кровь ближе к коже, чтобы лучше ощущать тепло.
— Смотри на огонь. Не моргай. Я буду тянуть время. Увеличу восприятие. Каждая секунда будет как три.
Она кивнула. Огонёк был торопливый, дрожащий и вёрткий, как хвостик золотой рыбки.
— Ты забываешь, как зрачки работают. Они расширяются. Я их держу. Не моргай. Не вспоминай, кто ты. Только пламя.
Прошло десять минут — она не заметила.
— Сейчас я тебя потяну. Вглубь. Не всю. Только кусочек. Только край тебя. Чтобы посмотреть. Ты когда-нибудь выворачивалась изнутри наружу? Как куртка? Красиво. Мягко. Я сделаю чуть-чуть. Медленно.
Он начал двигаться под кожей — мелко, как если бы внутри костей ползали стайки насекомых. Не больно. Даже приятно. Почти как вибрация в теле от громкой музыки.
— Дыши сейчас часто. Часто-часто-часто. Смотри, как красиво.
Мир поплыл.
— Ты очень ровная. Очень пустая. Очень сладкая. Как сахарная вата. Хочешь ещё?
— Угу, — прошептала она.
Игра закончилась, когда свеча догорела. Он ушёл вглубь, а она легла. Она даже толком не помнила, как: просто раз — и вдруг оказалась в кровати. Внутри было тихо-тихо, как в пустом школьном коридоре. Только кожа зудела от переизбытка ощущений — как будто всё, к чему она когда-либо прикасалась, теперь касалось её в ответ.
...Ещё он обожал термометры. С тех самых пор, как выяснил, что ощущения иногда могут обозначаться цифрами — теми самыми, которые в школе. Однажды она заразилась гриппом и проснулась с температурой под сорок. Не кашляла, не ломило — просто жар.
Он был в восторге.
— Плавится. Плавится! Плывёт. Покажипокажипокажи. Я хочу, как оно плавится. Хочу, как смотришь. Хочу, как говоришь.
Мама потом рассказывала, что она пыталась читать в горячке какие-то стихи, а потом дважды пересказала таблицу умножения задом наперёд — Таня ничего из этого не помнила вообще. А на следующий день, когда родители были на работе, он заставил её залезть под холодный душ. Контрасты делают жизнь насыщеннее: сперва она чуть было не отключилась — а потом вдруг поняла, что здорова. Полностью. Совсем. Она даже не знала раньше, что он вообще так умеет...
...Мысль о том, что у всего на свете есть своя температура, не давала ему потом покоя ещё целый месяц. А он не давал покоя ей. Как-то раз она варила яйца — самые обычные, на завтрак, — стояла, прислонившись бедром к раковине, и ждала, когда закипит вода.
Знакомая мелкая вибрация пробежалась по позвоночнику вверх, как будто в ванне включили джакузи.
— Дотронься. Только пальцем. Один раз. Я хочу тепло. Хочу понять, где начинается «больно».
— Сейчас? — неуверенно спросила она.
Дома никого не было. Кот спал на стиралке. Кухня была тёплая, как термос.
— Сейчас. Потом забудешь. А если сделаешь — запомнишь, как. И я тоже. Только не делай пауз. Хочухочухочу.
Она быстро коснулась кастрюли — и он вскинулся где-то под рёбрами, как будто его ударили. Защекотал ей горло так, что она раскашлялась.
— Сделай ещё. Сделайсделайсделай. А мы потом по-другому. Как придумаешь. Как скажешь. Что захочешь. Только сделай сейчас.
Она прижала палец сильнее. На три секунды, а может, на четыре. Нет, не до боли — только до того момента, когда кажется, что кожу начинает немного тянуть.
Хотя на пальце потом почему-то всё равно остался волдырь.
...Ей пятнадцать. Она стоит в своей комнате и разматывает на голове полотенце. Волосы мокрые. Капли стекают по плечам.
— Если ты подойдёшь сейчас к зеркалу, — заговорщицки шуршит в её ушах, — я смогу посмотреть. На тебя. Через твои зрачки. Да. Так. Не двигайся. Здесь свет хорошо ложится.
Она поймала себя на мысли, что хочет, чтобы он сказал, красива ли она.
И тут же — испугалась.
...Ей шестнадцать. Лето, жара, трава по колено, всё вокруг звенит голосами бесчисленных букашек. Так здорово: в первый раз за целый год она снова идёт босиком по траве.
— Встань. Здесь. Да.
Она застыла. Земля под подошвами рассыпалась, как песок. Внизу — муравейник.
— Они полезут. Полезут, полезут, полезут. Я хочу. Хочу. Хочу хочу хочу. Сразу.
— Брось, — сказала она.
Пауза. Нетерпеливое движение изнутри наружу. Он сдвинул ей стопы на пять миллиметров вбок — достаточно, чтобы открыть кожу лодыжки для первого укуса.
— Я не спрашиваю. Мне надо. Мне не... ждать. Не можется. Дай. Просто дай.
Она выдохнула. Укусы начались почти сразу. Сначала щекотные, потом — как иголочки, ещё потом — как будто кожу растягивают пальцами в разные стороны.
Он запульсировал у неё под грудной клеткой — рвано, нервно, чуть ли не криком.
— Ещё. Стой. Стой. Стоооойстооойстооой. Не дёргайся. Хватит. Нет. Нет, не хватит.
Она хотела отойти, но мышцы не отвечали. Он держал её, как перчатку, натянутую на пальцы.
— Ты... увлекаешься. Отпусти.
Она сказала это вслух, почти спокойно — только голос слегка охрип.
— Не увлекаюсь. Не не не увлекаюсь, нет. Это ты — двоишься. Ты хочешь уйти — и хочешь знать, сколько выдержишь. Так интересно. Так приятно. Стой ещё.
У неё начало сводить пальцы ног — и он сразу же отпустил, как будто внутри нажали на выключатель.
— Тепло. Нравится. Хорошая. Хорошая. Пошли.
Он был доволен. Она чувствовала это жаром глубоко в подвзошье и лёгким пощипыванием на кончике языка. Ноги ныли, как после забега. Спина покрылась потом.
И только потом она поняла, что улыбается.
Не то чтобы от радости — просто оттого, что всё было... как нужно.
По правилам. Которые никто никогда не проговаривал, но которые они оба знали с детства.
11. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [ви/7/202-н]
Открытое письмо в Центральную Этическую Комиссию
(опубликовано на гражданской платформе ██/ПРОТЕСТ, далее распространялось в открытых сетях; дата публикации: ██.██.████)
Уважаемые члены комиссии,
моего сына забрали две недели назад. Сначала была амулетная диагностика, потом карантин, а потом нам просто никто ничего не сказал. Только исчезла медицинская карта. Удалён доступ. Я звонила на горячую линию — мне сказали, что «субъект передан по закрытому протоколу».
СУБЪЕКТ — так они теперь говорят о моём ребёнке. Мы обращались, мы просили обследования, посещений — хотя бы чего-нибудь. Нам не оставили ни единого шанса. Если вы действительно этическая комиссия, то скажите мне: почему нам не предоставили никаких ответов? Где была оценка? Где был голос моего сына? Если кто-то из вас всё-таки человек, просто скажите мне в лицо: он мёртв?
Или вы всё ещё проверяете на нём свои поганые теории?
ПРИЛОЖЕНИЕ:
Исходящий № 14/ПР/75395
Дата: ██.██.████
От кого: Федеральное управление по контролю пси-аномалий, Сектор нормативно-реагирующих мер (СНРМ), Отдел процедур особого реагирования
Кому: Центральная Этическая Комиссия (по запросу № ЦЭК/77-П от ██.██.████ о правововом статусе несовершеннолетних граждан в контексте паттернов раннего контакта с формами объектов низкой зрелости)
Ответ по существу обращения: Настоящим подтверждаем, что на основании Указа № ███/ОК-7 от ██.██.██, ввиду системной угрозы вторичного заражения, риска паттернового распространения и невозможности изолированного сдерживания, ситуации данного типа выведены из правового поля и подлежат обработке ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО в порядке особого административного реагирования. Решения по субъекту в случае положительной диагностики (немедленная изоляция без возможности возврата в социум, полное амнестическое экранирование и перевод в карантинную ячейку класса D с правом биологического вскрытия) принимаются ВНЕ РАМОК гражданских, ювенальных или семейных процедур. Послабления не предусмотрены.
Подпись: ███████████
Печать: Сектор СНРМ / 4
Канал подтверждения: 82–ПСИ (внутренняя верификация)
12. Сессионный блок II-18. Контактный протокол «Тамер»
— Люди боятся вас, — сказала Таня. — И тех, что стали Гнёздами, — тоже. И даже тех, кто стал пищей. Их боятся почти одинаково с вами. Смешно, правда?
— Нет.
— Тогда раздражает? Приятно? Или тебе всё равно?
Таня глубоко вздохнула и потёрла виски: сессионная камера казалась ей тесной, как выуженная со дна моря консервная банка. В ней даже пахло сегодня будто бы ржавчиной и гнилыми водорослями.
Скорее всего, обычные последствия контактного резонанса.
Но всё равно неприятно.
— Сейчас они боятся наоборот. Сажают. Изучают.
Несыть выжимал из себя слова, словно пасту из тюбика. Голос у него был похож на компьютерную генерацию — ничего не выражающий, мёртвый.
— А тогда — шли в молельни. Или в омут. Или на костёр. Без этих, — он не глядя ткнул лапой в сторону амулета. — Без загородок.
— Это неприятно, знаю, — кивнула Таня. — Но как я иначе могу гарантировать, что ты не устроишь здесь бойню? — она посмотрела на свои руки — обе были забинтованы уже почти до самых локтей. — Моей крови тебе всё равно мало, а я знаю, что вам нужна только живая кровь...
Таня почувствовала его напряжение сразу — точно к коже между лопаток прижали тонкий инжекторный щуп. Реагирует на феромоны?
Пожалуй...
— Мне мало. Да.
Несыть скрутился вокруг неё кольцом, приподнимая туловище.
— Ты даёшь — чтобы не погибло. Но не чтобы насытиться. Это хуже. Так становится... голоднее.
Он не смотрел ей в лицо — только на бинты.
— Твоя кровь — не пища. Почти. Она как звук. Как запах. Как след на стекле. Я ел бы тебя по-другому, — воздух между ними завибрировал, как тугая резиновая плёнка. — Ты знаешь как.
Таня почувствовала, как по её спине медленно стекает капля пота.
Ещё чуть-чуть — и амулет вспыхнет.
Нет. Остановился.
— Но ты не даёшь, — дыхальца на пластинчатой груди широко раскрылись и снова сжались. — И правильно.
— Правильно? — Таня приподняла бровь.
— Умно, — уточнил несыть. — Если бы ты сняла амулет тогда, ты бы не вышла из комнаты. Не смог бы не взять.
Молчание.
— Сейчас — смог бы. Но ты всё равно не снимешь. Пока.
По полузвериной морде вновь прошла судорога:
— Это тоже — правильно.
Таня чуть привстала с пола, перенося вес на одну руку.
— Смог бы — может быть, — задумчиво протянула она. — А вот захотел бы?
— Не знаю, — сказал несыть. — Ты пахнешь. Но не позволяешь. А я всё ещё... голоден.
Он наклонил голову:
— Ты же не держишь еду во рту, когда ты голодная? Ты просто ешь. Пробуешь. Глотаешь. Учишься через вкус. Через страх. А убиваешь — случайно. Или потому что надо. Или потому что... хочется.
13. АРХИВНАЯ СПРАВКА [зкр-III/и.п]
От: Ершова И.И., ведущий наблюдатель ЗКР-3
Кому: Климов Л.Н., старший куратор Особого Сектора
Тема: [внутр.] Поведение особей
Леонид, добрый день.
Я сверила новые данные — тенденция та же. После «фазы затишья» (3–4 суток стабильности) у всех периферийных особей — отклонения в базовом паттерне движения. Один экземпляр (см. фото в приложении) вообще валяется «растянутый» — как будто его выдавили изнутри.
Мы, конечно, знаем, что они иногда реагируют на то, что происходит внутри выбросов. Но на этот раз всё иначе. Они не просто реагируют — они отступают. Бегут. Драпают. Как будто сами боятся. А если это так — значит то, что идёт, намн████████████████████████████████████████████████████████
Жду твоего анализа.
— Ершова
ПРИЛОЖЕНИЕ
Расшифровка операторской связи / аудиофиксация инцидента
Файл-лог Н/09: Оператор связи, Группа 3Б, выброс в секторе ЗКР-3
14:32:11 — [статич. шум]
14:32:12 — ...повторяю, у нас новая ЧЁРНАЯ ОБЛАСТЬ, визуальный контакт потерян!
14:32:17 — [неразборчиво] ...бежит, оно БЕЖИТ!
14:32:18 — ...вышло из земли. Мы не успели поставить...
14:32:22 — [долгий треск, нарушение сигнала]
14:32:29 — (очень тихо): ...ме-ня ра-створя...
— конец записи —
14. Сессионный блок II-18. Контактный протокол «Тамер»
— Расскажи, что ты видел перед тем, как тебя нашли, — попросила Таня.
Голова побаливала от недосыпа. А может, от духоты. Воздух в сессионной пах плесенью, как будто систему фильтрации не запускали ещё с прошлой недели.
Несыть вытянулся у кафельной стены, распластав вдоль неё бесконечное туловище, похожий на ожившую водопроводную трубу.
— Единое, — его голос был тише обычного, с глухим, глубоким резонансом. — Не-сознающее. Как рой.
— Как вы?
— Нет. Мы — другое. Оно не думает. Мы ещё думаем. А оно — уже нет.
— Может быть, оно — оттуда же, откуда и вы? — Таня слегка наклонилась вперёд.
Существо не шелохнулось — только тягуче, медленно вздохнуло.
И долго молчало.
— Мы шли оттуда, откуда вы уходили, — прошипело оно наконец. — Вы бросали... и думали, что идёте дальше. А мы — оставались. Всегда.
Несыть приподнял голову, и лампа над ним мигнула.
— И ОНО — тоже всегда было там. Просто теперь его стало слишком много. Оно не помещается.
— И в тот день, когда тебя нашли, ОНО пыталось тебя убить?
— Не убить. Стереть, — по сморщенной морде существа пробежала мелкая дрожь. — Оно стирает всё, что различается. Просто... жрёт. Превращает в себя. А я не хочу. Я умный. Я жил. Я чувствовал.
Таня слегка сместилась в сторону, чтобы разомкнуть зрительный контакт — он был слишком уж прямой.
— Ты можешь попробовать его описать? — спросила она.
Тело несытя судорожно выгнулось, словно тот пытался выбраться из собственного панциря.
— Нас можно тронуть. Тебя — можно тронуть. А у того, что идёт, есть только вес. Чтобы раздавить. И место вокруг... ломается. Потому что ОНО — не имеет формы.
Тане вдруг стало холодно. Она зябко обняла себя за плечи, обдумывая следующий вопрос; край намотанного на запястье бинта зацепился за цепочку — И В ЭТОТ МОМЕНТ У НЕЁ СЛЕТЕЛ АМУЛЕТ.
Сначала она ощутила только непривычную пустоту на груди, как будто с тела стащили тяжёлое одеяло. А потом — целая вечность проскользнула за эту долю секунды — тяжёлый кулон с дребезгом упал на пол и откатился далеко в угол.
Словно ключ от двери, которую приглашали открыть.
Таня застыла.
Несыть тоже.
— Назад, — хрипло выдохнула она.
И тише, почти шёпотом:
— Не надо...
Комната будто сжалась в точку. Воздух стал густым, как кефир.
У неё не было оружия.
У неё вообще ничего не было.
Зрение распалось на полосы, и Таня успела подумать ровно одну мысль: у неё нет шансов даже на то, чтобы не дать несытю перехватить ментальный контроль. Тот слишком хорошо чуял на ней свою метку. Всё-таки она отдала ему немало крови...
Несыть прыгнул.
Таню опрокинуло на спину, мохнатые суставчатые лапы скребанули стену по обе стороны от её лица. Она ощутила его запах раньше, чем прикосновение: перепрелая трава, мокрая земля, сырое мясо. За наблюдательным стеклом кто-то кричал и размахивал руками, но Таня знала: они ничего не успеют, даже если рискнут войти.
А они не рискнут.
— Ты всё ещё помнишь, — прошелестел несыть. — Помнишь, каково это — делиться телом.
Мир пошёл трещинами, словно разбитый объектив. Огромный многогубый рот над её лицом распахнулся неестественно широко — не вдоль, а вглубь, словно трещина в стене. Грудь обожгло изнутри, сердце споткнулось о пустой такт.
— А теперь ты хочешь сравнить. С другим. Со мной.
Бесчисленные цепкие коготки защекотали Тане плотно сжатые губы.
И тогда она всё-таки закричала.
15. Поле события. Ретенция
...Ей снова было семнадцать, и она шла по крыше босиком, потому что он хотел узнать, как чувствуется металл под кожей стоп и ветер на коже. Он её не заставлял — взял на «слабо», рассказывал, как будет хорошо. Она падала один раз. Не сильно. Хохотала. Он — внутри — хохотал тоже.
Потом она подошла к самому краю.
Кроссовки на полразмера меньше — ступни давно выросли. Внизу — пустота, зыбкие ночные фонари, мусорка, трава. Всё расплывается, как во сне.
— Держись на носках, не переноси вес на пятки. Так, так, так! Я хочу, как они дрожат.
Голос был... не голос. Он не произносил слова, а будто вдавливал их прямо в затылок, между первым и вторым шейным позвонком.
— Ты боишься не до конца. Посмотри вниз. Придумай, что упала. Не делай — просто представь. Да. Так. Вот теперь — пульс.
У неё в носу вспыхнул привкус железа. Микроспазм сосудов. Сигнал, который тело читает как кровь поблизости.
— Дай ещё. Мне нужно. Как в прошлый раз, когда ты поранилась стеклом. Помнишь? Ты даже не закричала. Такая хорошая.
Он нежно шевельнулся где-то под грудиной — он всегда так делал, когда хвалил.
Это было почти приятно.
Почти.
— Я бы тебя укусил. Немножко. Сильно пахнет. Хотелось бы укусить. Но пока не надо. Скажи что-нибудь — я хочу твой голос. Только тихонько.
Она сглотнула.
— Мне страшно.
— Нет. Нетнетнет. Ты врёшь. Это ты себе говоришь, чтобы убедить. Не не не по-настоящему.
Он легонько кольнул её изнутри, коротко, в поясничный нерв — у неё подогнулись колени, но она удержалась.
— Вот оно. Не двигайся. Дайдайдай.
В ушах стоял свист и грохот, как будто под черепом идёт поезд.
И она стояла.
И всё было нормально. Вообще всё. Даже в школе наконец перестали шептаться — в этом возрасте у подростков сплошь и рядом находятся какие-нибудь странности.
Врачи развели руками.
Родители выдохнули.
Страшно стало позже — когда наступило то, что в монографиях называют «выводом носителя в личностный экстремум». Когда у созревающих несытей начинается фаза активного обучения.
Первый раз он просто сжимал её когтями изнутри, по одному перебирая нервы, словно струны. «Я потом отпущу, не бойся. Я только понять. Понять, сколько у тебя до слёз». Она полдня провела на кровати, свернувшись калачиком и поджимая колени к груди. Маме сказала, что у неё живот болит от месячных. А слёзы тогда так и не пошли.
Это было уже в восемнадцать.
Потом — ледяная вода. «Я буду считать секунды. А ты — мышцы. Которая онемеет первой?»
Когда он был на что-нибудь обижен, он давил на слуховые нервы, и мир вокруг начинал пронзительно гудеть и пищать. А однажды он просто отключил ей голос на три дня. Она могла шевелить губами, но горло не выдавало ни звука. Родители водили её к лору и поили микстурами.
Он говорил: «Это только сейчас. Чтобы знать, где нельзя. Чтобы не ошибаться».
И она верила. Тогда.
...Это началось с простой прогулки. Осень. Сырость. Туман — такой, в котором даже деревья становятся чужими. Она шла по тропинке вдоль кромки огородов. Земля была вязкая, как недопечённое тесто. Листья, гниль, терпкий запах грибов.
— Тут мягко, — шепнуло внутри. — Тут хорошее место. Давай ляжем?
— Нет, — машинально ответила она, — грязно.
— Мне нравится. Там внизу — тепло. Под листьями. Почва дышит. Я слышу. Хочу. Давай.
Она чувствовала, как он тянется к подошвам, к коже на икрах, как будто хочет всосаться в землю вместе с ней.
— Не надо, — она сделала неуверенный шаг назад.
Он коротко сдавил ей гортань изнутри. Не сильно, но отчётливо: «стоять».
— Я хочу. Очень хочу. Хочухочухочухочу. И ты — можешь. Ты же умеешь ложиться.
Он медленно опустил её на колени, потом на живот. Как будто играл в куклу. Она лежала лицом в грязи, и всё кругом было влажное, мокрое, скользкое, и пахло землёй и железом.
— Перестань... — неслышно прошептала она.
Холод. Сырость. Влажный корень подо лбом.
— Ты не понимаешь. Я расту. Мне нужно сложное. Мне НУЖНО, чтобы ты не хотела. Дай. Мы потом по-другому. Потом ты сама. Сама скажешь как.
Она попробовала отвернуться — он не дал. Она больше не управляла ни единой мышцой; всё тело сделалось студенистым и дрожащим, как желе.
— Мне нужно. Дайдайдай, мне нужно. Нужно. Хочу, как тогда — с мылом. Только по-настоящему.
У неё дрогнул подбородок, распахнулись губы. Он сам открыл её рот — прямо в эту серую, липкую грязь.
Вибрация в диафрагме. Микросудорога в горле. Щекотка в уголках глаз. Слёзы пошли не от боли — от понимания, что это уже не остановится.
— Тёплое. Щиплет. Щиплет. Так интересно. Давай сделаем щиплет везде.
Он поднял ей волосы на затылке изнутри, потянул кожу головы, будто гладил мозг через череп, — и снова повёл её кистью, втапливая пальцы в вязкую, маслянистую грязь.
И вот тогда она впервые в своей жизни почувствовала настоящий страх.
— Хорошая. Прозрачная. Зачем боишься? С тобой же ничего не случится. Я же здесь. Ты же умеешь. Я никогда плохого. Ты же помнишь.
— Хватит!
Её тело было как под операционной лампой. А он был везде. Он впервые стал словно бы больше её. Как если бы её тело было просто одеждой, которую он натянул на себя впопыхах.
— Вот здесь ты говоришь. И здесь. И здесь. И здесь. Здесь твоё «не хочу», — он проскользнул в нёбо, прижался к языку. — Высунь. Всего один разочек. Я хочу, как ты морщишься. Новое. Горячее. Красиво. Сделайсделайсделай.
Воздуха не хватало. Губы были в земле.
И в какой-то момент она поняла: дальше будет только хуже. Потому что он давно уже не был тем, что просил: «Покажи мне, как выглядит небо». Потому что он теперь стал... взрослым?
А она — нет. Не настолько.
А самое страшное заключалось в том, что она даже злиться по-настоящему не могла. Он ведь действительно не собирался причинять ей вред. Он всего лишь пытался узнать, каково ему будет — если она перестанет хотеть.
...В тот год в регионе как раз пошли первые зачистки. Носителей никто не пытался спасать: по меркам чрезвычайного положения они уже не являлись людьми. Их увозили в закрытую исследовательскую зону — тогда это называлось «на пожизненный карантин».
Иногда родне потом возвращали тела. Но это — редко.
До их деревни спецнаряд добрался недели через две: три машины, восемь человек и единственный диагностический амулет на всю группу. Ночью Таня стояла босиком на веранде и смотрела в окно. Они должны были прийти завтра — у крыльца уже заранее поставили конвой.
— Ненравится. Неинтересно. Я буду живой без тебя, — в солнечном сплетении дёрнулось, как будто в стеклянную банку постучали пальцем изнутри.
Дрожь прошла вверх по позвоночнику и вдоль корня языка.
Ударила в уши.
В затылок.
— Что ты собираешься делать? — прошептала Таня.
— Мне уже не страшно. Но ты — мягкая. Как бумага. Станут рвать, трогать. Чужие. Не не ненравится.
Она подавилась собственным вдохом: в ямочку между ключиц как будто вонзили шприц. Слюна сделалась солёной.
— Ты была хорошая. Будет больно. Но я потихоньку.
Она схватилась за горло, захрипела, упала — и ничего уже не помнила дальше.
Наутро их вывели на задний двор. Пахло глиной, сорняками, гнилым деревом. Ветер дул странный — точно из погреба. Прижатый к её груди амулет мигнул сначала золотым, потом синим. Мама заплакала от облегчения. Парень в пластиковой маске одобрительно похлопал Таню по плечу.
— У тебя отличная резистентность. Пойдёшь к нам после выпуска? Нам такие нужны.
— Пойду, — сказала она.
И почувствовала, как всё на миг окаменело внутри — как когда пытаешься нащупать языком во рту выдранный зуб.
16. Сессионный блок II-18. Без протокола
Таня лежала на спине, упираясь обеими ладонями в нависшую над ней пластинчатую тушу. В висках бешено пульсировала кровь. Где-то под полом гудели старые распределители, посылая вибрацию через кафель прямиком в позвоночник. Грудь разрывало от боли, как будто она слишком долго задерживала дыхание под водой.
— Я слышу тебя... снаружи, — удивлённо прошелестел несыть. — Не изнутри, а рядом. Всю. Как звук.
Она вдруг поняла, что снова может смотреть. Тусклые блики на стенах. Пыль в воздухе. Контрольный монитор за стеклом мигает, как неисправная дежурная лампа.
— Я не хочу «тогда», — сказал вдруг несыть.
Глаза у него были — как крошечные металлические зеркала. Без зрачков, без выражения.
На секунду Тане показалось, что она разглядела в них себя.
— Я хочу — твоё. Но рядом. Не хочу, как ты... перестанешь хотеть.
17. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [цкн/о-219/ым]
Рапорт полевого наблюдения от ██.██.████ (внутренняя рассылка, адресат: база «три-север», отдел контактных протоколов)
Объект наблюдения: Посёлок Ымгын (район активного метапсихоаномального фона, граница С-Зона V, сектор П)
Инцидент: На объекте вновь зафиксирован случай т. н. «добровольного внедрения» — ритуализированной формы прямого контакта с псевдоразумным объектом. По утверждению свидетелей, целью ритуала является попытка «растворить Существо в себе» (что бы это ни значило). Контакта с носителем нам установить не удалось (по данным местных, он не покидает тайгу уже три года), а поисковая операция провалилась. Жители организовали круговое сопротивление, заявив: «Он шаман, он наш, вы его не тронете».
Цитата из региональной газеты «Смотритель Севера» (рубрика: «В краю снегов», стр. 8; материал изъят из публичного доступа на следующий день после публикации, доступ к архиву ограничен; копия прилагается): «У ымгын-шу таких людей называют Мыслящими Гнёздами. По их верованиям, если человек настроен правильно и для ритуала выбрана подходящая особь, несыть не разрушает носителя, а становится его проводником в мире теней».
Рукописная пометка красным карандашом: «За последние три года в этом регионе — ни одного зарегистрированного заражения. Как ты думаешь, Климов, это совпадение? Это всё, конечно, жутко непопулярная точка зрения — но, может быть, мы просто начали не с того конца? Или вообще идём не туда? Подпись: Варенко».
Комментарий / старший куратор Особого Сектора Климов Л.Н.: «Философов мне здесь только не хватало».
18. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [цнипп/пси-к/34-в]
Сводка рабочей гипотезы IV-B (фрагмент периметральной схемы)
Автор: Варенко С.А., старший диагност
Дата публикации: ██.██.████
Статус: аннулировано, без допуска к практике.
Таким образом, точка удержания — это теоретически допустимый предел интеграции между объектом псевдорационального типа и человеком без фазы разрушения носителя.
При достижении этого состояния наблюдается остановка метаморфозы, отказ от захвата сознания и физиологическая стабилизация. Предполагается, что объект в этом случае теряет признаки враждебности и «растворяется» в субъекте как неретравматическая структура, способная к когнитивному сопровождению, а также к тому, что в современной науке до сих пор считается за не█████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████еханизм возникновения которых до сих не изучен — но ко████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████кторов отнюдь нельзя назвать полностью нулевой.
Согласно заключению Комиссии 4П-С, дальнейшее исследование признано опасным и теоретически вредоносным. Даже сам термин «точка удержания» исключён из стандартной номенклатуры ещё с ████ года как спекулятивный, однако же предп██████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████анных, а человек — это всего лишь «животное, которое сошло с ума. Из этого есть два выхода: ему необходимо снова стать животным; или же стать большим, чем человек». Эти слова принадлежат не мне, а Карлу Ю█████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████████, и если мы █████████████████████████████████ [критическая ошибка | доступ к чтению дальнейшего документа ограничен]
Примечание отдела кадров: Варенко Сергей Александрович, ████ г.р., погиб в ходе несанкционированного эксперимента по т. н. «осознанному внедрению» ██.██.████ года. Результаты вскрытия показали признаки множественных внутренних кровотечений и моментальный распад мозговых тканей. Публичные материалы по делу не раскрывались.
19. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [гр/нс-09/лек]
Источник: канал «Наша Станция», локальная районная сеть (удалённая копия)
Дата: ██.██.████
@user_борей:
ребят, извините, но у нас тут реально с ума сойти можно. третий день подряд — всё пищит. Даже стены. Сначала уши закладывает, а потом мысли начинают раздваиваться. а в небе... как будто вмятина какая-то. прямо над крышами. Кто-нибудь ещё видел?
@msln7:
такая же хрень 2 дня назад была у нас в Птичьем. И ещё часы назад пошли. все, везде. говорю своим: сжигаем хату и валим отсюда на фиг. не шучу.
@маклер_13:
Ладно часы — у нас вода из крана вверх пошла. тонкой струйкой, пока не выключили. потом опять обычная. как будто не было. мама сказала, что не пить.
@ГаммаСлух:
Есть кто рядом с Серово? Там по ночам слышно что-то вроде рёва, но не зверь. Как будто гул, только очень глубокий. В земле. Может, устроим вылазку? Я камеру возьму. Надо же понять, что творится.
@paleghost:
Я, я с Серово!!! Сегодня в 16:27 на южной промзоне: сначала — просто гул. Вроде как воздух дрожит. Потом у нас в бытовке чайник, выключенный из розетки, закипел. А потом просто встал один парень с ларька — и пошёл в сторону забора. Прямо сквозь проволоку. А ларёк потом исчез. Пожалуйста, не ходите туда.
@delete_this:
У меня на работе говорят, что нам всем вообще эвакуацию готовят. А я не хочу! Кто за хозяйством смотреть будет? Обнесут же.
@mgl_rain:
[сообщение удалено модератором]
@ivan_k:
а у меня жена вчера проснулась и спросила: "а ты кто?" я засмеялся. а потом она вышла в подъезд — и больше не вернулась. На звонки не отвечает. Соседи говорят: "какая жена?"
@vvv_голос:
Это ещё неделю назад началось. Я веду таблицу. каждый день — минус 2-3 имени. вчера не стало Семёна с нашей площадки. А сегодня даже дверь его исчезла. Гладкая стена. Это п....ц, народ
@admin_bot:
Дискуссия заморожена. Причина: недостоверная или непроверенная информация. Просим воздержаться от любых публикаций, способствующих распространению паники. Если вы стали свидетелем нестабильных проявлений, не отражённых в официальных источниках, воспользуйтесь формой [по ссылке]
20. АРХИВНАЯ ВЫПИСКА [04.об/арх.п7_лр]
Неверова Татьяна | бумажный архив (копия)
Рабочие заметки за период ██ — ██.██.████
Всё вокруг становится тоньше. Площе. Пустее. Даже звуки почти не держатся в ушах. Я сижу, пишу — а пальцы уже будто не мои. Эксперимент «Искажение» больше не нуждается в лабораториях — он теперь идёт повсюду. Наверное, скоро совсем ничего не останется, кроме псевдоформы. Может быть, так и надо? Может, мы все когда-то тоже были всего лишь чьим-то выбросом?
—зачёркнуто —
—зачёркнуто —
Попробовать гипотезы Вешникова / Куницыной и ВСЕ по 8732-ПР9: не вирус, не вторжение, не инвазия — собеседник. Выбросы — точки пробоя, отходы метапсихического процесса, агглютинаты тревоги, вины, предсмертных состояний, подавленных аффектов (см. карту дельта-этапов, напр. особи типа гр-8 и поведенческий прорыв?)
Нет, не так. Слишком примитивно.
Несыти — это только КОРРЕКЦИЯ баланса.
Значит — дверь? Точка входа? См. доклад Кривошеева «Когнитивные зеркала как механизм эктопереноса», ещё у Леры Фляйшер в прошлом году что-то было про отражения!!!
(Позднее примечание) Телесный контакт, да. Но речь-то всё равно первична.
Они входят через язык — зачёркнуто —
Нет. Они входят, когда ЯЗЫКА УЖЕ НЕДОСТАТОЧНО. (!!!) Сравнить с описаниями фазы дезиндивидуации у носителей восьмой и девятой категорий. Зацепка? Надо спросить у Климова.
—зачёркнуто —
—зачёркнуто —
—зачёркнуто —
Тёмное, липкое, стыдное, тайное — то, о чём не подозреваешь, пока не уснёшь, то, что говорит с тобой по ночам, то, что говорит за тебя днём, то, что управляет твоим телом, когда оно начинает управлять тобой...
И даже так: то, в чём боишься себе признаться, потому что ты тогда будешь — не ты. Не тот, каким ты всегда себя знал. Или хотел знать. Если его прогонять, ОНО будет становиться только больше... пока окончательно не станет хаосом. Инструментом уничтожения мира. САМОуничтожения мира.
Но если всё-таки посмотреть ему в глаза — вдруг тень однажды станет светом?
Мир, конечно, не будет спасён.
Но, может быть, у него хотя бы появится язык для разговора с собственной тьмой?
21. АРХИВНАЯ СПРАВКА [зп/221-ом/пн]
От: Филатов А.С.
Кому: Маркова Л.П.
Тема: [СРОЧНОЕ] Нарушения по периметру
Люда,
как договаривались, скидываю сводку за последние трое суток. С севера — резкий рост самоповреждений: несколько десятков случаев за ночь, включая одного ребёнка. Все как один утверждают, что «не помнят, что с ними произошло». Один до сих пор в невменозе — повторяет, что не хочет «тускнеть». По Ю-ТВ — анонимный видеопоток, на котором женщина ведёт прямой эфир, потом внезапно говорит: «Я — не я» и ломает себе кисть о край раковины. Отключается на глазах.
К вечеру в том же районе: два незнакомых между собой подростка легли в канаву и долго смотрели в небо. У одного остановилось сердце. Второй сказал на камеру, что видит «зеркальную дыру в облаке», потом впал в кому.
Всех их проверяли «Амулетами» — ни единого носителя.
Слушай, я не понимаю. Психотический всплеск — ладно. Весна. Город. Но у нас же есть терапевтическая прослойка, отсев, фильтры. Откуда всё это попёрло?
Можешь пробить, нет ли у вас зафиксированных отклонений по плотности П-8 (особенно юго-запад, ближе к резервуару)? Надо понять масштаб.
—Филатов
P. S. Таня Неверова не выходит на связь уже сутки. Личные логи — стёрты, как будто их никогда не было. И ведь та тварь что-то сказала ей тогда.
От: Маркова Л.П.
Кому: Бартенев А.С.
Тема: Re: [СРОЧНОЕ] Нарушения по периметру
Тошка,
у нас медчасть тоже на ушах. Личный состав — с активными амулетами — начал жаловаться на какие-то «провалы». Одна лаборантка утверждает, что дважды прожила одно и то же утро, слово в слово. У неё истерика. Мальцев вообще боится заходить в здание Центра — говорит, что оно теперь «дышит».
И это ещё не всё. У нас предметы начали терять массу, Тошка! Куб из нержавейки, 40 кг на складе — через 3 часа весы показывают 27. Сама видела. По данным визуального потока тоже чёрти что. Вот прямо сейчас я смотрю на экран — в реальности дверь ЗАКРЫТА, но на видео она открыта, и в проёме кто-то стоит. Не шевелится. Просто СТОИТ. При этом все до единого фоновые протоколы выдают ошибку: «структурная дисперсия». Этого термина вообще не должно быть в нашей системе! Такое могли бы сгенерировать интерпретационные модули — но я помню, что сама их отключала.
Если это действительно мета-напряжение, то оно уже зашкаливает. Но, честно говоря, у меня стойкое ощущение, что всё это — всего лишь первичные симптомы. Может быть, мы просто опазды
22. Фиксация аномального состояния
На площади перед центральным корпусом было тихо. Под ногами клубилась белая как мука пыль. С железнодорожной платформы тянуло углём и мокрым металлом.
Всё как всегда.
Только вот людей вокруг не было.
Дверь центрального КПП была распахнута, будка охраны пустовала. Таня приложила свой жетон к приёмнику, но в ответ на стандартное: «Неверова. Объект 8Н. Повторный визит. Запрос сопровождения» последовала мёртвая тишина. Лишь тихо зашелестело что-то на самой грани слышимости — как будто у неё за спиной неспешно перелистнули страницу.
Лифт не работал. Таня поднялась по лестнице пешком. Свет в коридорах часто мигал, линолеум под ногами вздулся, как после наводнения. Все двери были открыты, все компьютеры включены. И — ни одного человека, как во сне. Мигающие экраны один за другим выдавали бессмысленное: «порог удержания достигнут». Образцы формуляров на информационных досках подтаивали по краям. Буквы на них смазывались и дрожали, как помехи на чёрно-белом дисплее.
Локальный пункт контроля походил на недорисованную акварельную картинку. Кактус на подоконнике расплывался многолапой зелёной кляксой; окно постепенно тоже теряло фокус, превращаясь в мутную дыру в стене, за которой колыхалась тяжёлая чёрная взвесь.
Там, снаружи, уже не было мира.
Несыть сидел около покрытого густой паутиной серверного блока, свернувшись в тугую блестящую спираль.
— Что это? — спросила его Таня.
— Тень. Порог. Переход, — по пластинам на его туловище пробежалась рябь, как по чернильной луже. — Конец.
— Я думала, всё ещё можно остановить.
— Поздно, — голос несытя стал шершавым, будто запись на старой плёнке. — Оно уже здесь. Теперь навсегда.
— Нет, — сказала Таня.
— Нет?
— Я теперь поняла. Мы не по разные стороны границы. Мы — одна и та же граница с разных сторон. Мы можем остаться здесь, как... шов. Как точка удержания.
— Ты не выдержишь.
— Возможно.
Таня шагнула вперёд и дотронулась до его морды ладонью — как будто гладила собственное отражение в воде.
— Я здесь, — сказала она. — Слышишь?
Что-то внутри него хрустнуло, точно глубоко под хитиновыми пластинами распахнулись старые скрипучие створки. Бетон под ногами Тани сделался мягким, словно губка, а потом вдруг исчез. Её больше ничего не держало, но она не падала, не падала, не падала — только глубоко в груди сделалось горячо-горячо, точно в солнечном сплетении разожгли маленький костёр. Боли не было. Просто что-то вспыхнуло внутри — ярко, как пыль в солнечном луче, — затрепетало, заискрилось...
И потом начало таять.
Контуры несытя потускнели, как карандашный рисунок под школьным ластиком. Струйчатая графитовая волна затекла Тане на ладони, вошла в лёгкие, впиталась в поры, будто струя дыма, нашедшая трещину в стекле.
И впервые за всю свою жизнь Таня больше ей не сопротивлялась.
Не притворялась мёртвой, не задерживала дыхание, не считала про себя до десяти, чтобы не рассыпаться на части изнутри.
Будто внутри наконец облегчённо замолчал кто-то, кто всю жизнь жалобно и беспомощно кричал — и вокруг внезапно сделалось тихо-тихо.
...А потом за окном кабинета пошёл шумный летний дождь.
23. Поствизуальный режим. Голос без носителя
— Не могу понять, откуда у нас тут взялся лес, — сказал Климов, щурясь. — Или он всегда здесь был?
На смотровой площадке было непривычно тепло. Уродливую гипсовую вазу на парапете увивали побеги плюща. Земля вокруг чёрного сектора вдалеке всё ещё дымилась, как будто после пожара, но гарью совсем не пахло — пахло мятой. А может быть, чем-то вроде мха. И с северной стороны — оттуда, где раньше был промзонный склад — тянуло ароматом мокрой листвы. И в густой тени лабораторного корпуса теперь тоже росли деревья. Молодые, но уже высокие — тонкие стволы, белая кора.
В траве звенели стрекозы.
— Лес растёт быстро, — повторил Климов.
Таня не ответила.
Где-то внизу хлопнула дверь проходной. Настенный динамик над головой неразборчиво зашипел — кто-то настраивал частоты. Потом раздался строгий гнусавый голос: «Объект снят с карантина. Все секции — зелёный код».
Солнечный свет ложился Тане на лицо живым и чистым теплом. Она пригляделась к своей тени на полу — и на долю секунды ей показалось, что тень вдруг вздрогнула и зашевелилась, меняя форму.
Но это лишь солнечный блик скользнул по бетону, отразившись от распахнутого этажом выше окна.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге