Точка исхода

1

Первое, что я могла вспомнить – тишина. Она предвещала нечто ужасное, это я точно знала, но никак не могла понять, откуда. Меня колотило от страха. Тишину нарушал приятный мужской голос. Он проникал в сердце и успокаивал.

– Возведи стены, – всё повторял он. – Умоляю, возведи стены.

Я видела их. Двое. Они лежали на дне ямы и тоже чувствовали приближение неминуемой опасности. Побледневшее лицо девушки касалось его плеча. Он поглаживал её тёмные локоны. Она была очень похожа на меня.

Почему?

Это была я?

– Возведи стены, умоляю тебя, – разбивал тишину тот же настойчивый голос. – Возведи для себя новые стены. Клянусь, я найду тебя и снесу их. Только возведи стены. Сейчас. Умоляю.

Я не знала, что происходит, но было стойкое ощущение, словно то же самое уже происходило. Возможно, не со мной, возможно, не одиножды.

– Спой для меня, пожалуйста, – раздался тихий мягкий голос девушки. Я была уверена, что это мой голос.

А затем я проснулась. И очень долго лежала в своей постели, вдыхая знакомый аромат. Никак не удавалось понять, кто я такая, где нахожусь и для чего я здесь. Всё вокруг было вполне реальным, осязаемым, но отчего-то казалось, что я до сих пор не в своей комнате, словно я этому месту не принадлежала никогда. Очень хотелось вновь провалиться в сон. Желательно в тот же самый. Я что-то не успела понять. Должна была, но не смогла.

– Ты чего до сих пор лежишь? – послышалось откуда-то издалека. – Не слышала будильник?

В руках у меня был телефон, на дисплее 7:02. В комнату заглянула девушка, старательно выпрямляющая свои длинные волосы утюжком.

– Спишь что ли ещё? Азалия! Тебе же к первой паре, забыла? Сама ж вчера просила будить тебя до победного! Так что вставай, а то сама с кровати столкну!

Высказавшись, она снова исчезла за дверью. Только теперь я осознала, что пахло шампунем моей соседки. Кажется, авокадо и фисташка. Нехотя поднялась и нащупала свои мягкие розовые тапочки. Клементина суетилась у зеркала, рядом, на полочке заряжался её телефон, играл рок.

– Ты чего как пришибленная? Голова раскалывается? А я говорила не ехать с ними вчера. Много пили?

А затем понеслась вереница вопросов от Клементины. Я ничего не понимала, потому спокойно готовила бутерброды на завтрак и дожидалась своей очереди задавать вопросы.

– Чего молчишь-то?

– А что было вчера? – бестолково спросила я, проигнорировав вопрос Клементины.

– У, мать, с тобой всё хорошо?

Я ничего не помнила. Мысли находились в беспорядке, от чего шла кругом голова. Хотелось расспросить соседку обо всём, что творилось вчера, чтобы хоть как-то упорядочить собственные воспоминания.

– Лучше всех. Просто ответь, с кем я вчера уезжала?

Через отражение в зеркале Клементина бросила на меня такой взгляд, словно я была безнадёжно больна.

– Ясное дело, с Натаном и этими… Как их? Трио дурачков. Привёз тебя точно Натан, я по голосу поняла. Было уже поздно, вставать не хотелось.

Постепенно я начала вспоминать прошлый вечер. Но были ли воспоминания моими? Я была в кафе вместе с двумя девушками и двумя парнями. Блондина звали Натаном, в этом я была уверена, а вот остальные трое казались чужими.

После завтрака отправилась в универ. Пешком до остановки, затем в автобус, девять мучительных остановок в душном транспорте – маршрут предельно знакомый, но в то же время какой-то непривычный, словно я давно им не пользовалась и за это время он слегка изменился.

С Натаном встретилась в корпусе перед первой парой. Он был моим одногруппником, а с недавнего времени бойфрендом. Я его узнала сразу. Увидела и не смогла отвести взгляд. Ладони мгновенно вспотели, а ноги стали подкашиваться. Он подошёл ко мне сам, сияющий с добродушной улыбкой и взял за руку. Плечистый, симпатичный, выше на голову Натан приковывал женские взгляды, я никак не могла этого не замечать.

– Как ты? Оправилась после вчерашнего? – шёпотом спросил он меня уже в аудитории, пока преподаватели пытались разобраться с расписанием и выяснить, наконец, кто из них сейчас должен вести у нас пару.

– Ты про кафешку с ребятами?

– Нет, потом.

С некоторым усилием я начала припоминать, как кто-то, после того, как нас выгнали из кафе, предложил прогуляться по заброшенному особняку, который громоздился на окраине города, сразу за опустевшим районом. Его давно планировали снести, но отчего-то всё никак не сносили.

– Ты про особняк?

Он медленно кивнул, не сводя глаз со спорящих преподавателей.

В тот особняк мы отправились впятером на автомобиле Натана. Было уже темно, потому помнила я только длинную тропинку сквозь заросли сада и тёмный контур здания с облупленными стенами до боли знакомыми. Подобное чувствуешь, когда всё детство прожил в одном доме, а затем, спустя полжизни, возвращается. Нечто далёкое, чуждое, но такое родное и доброе. Внутрь вошли, освещая себе путь фонариками на смартфонах. Я первая осмелилась подняться на второй этаж, остальные переругивались и выясняли отношения внизу у лестницы. Кажется, Натан пытался их вразумить. Там, на этаже я что-то увидела. Что-то, что не ожидаешь увидеть в пустующем особняке. И мне стало плохо. Могла ли я потерять свои воспоминания из-за этого?

– Всё хорошо, – как можно беспечней выпалила я. – Видимо, просто очень устала тогда, вот и упала в обморок.

Натан не ответил, лишь улыбнулся, а затем неожиданно спросил:

– Чем займёшься после пар? – по тому, как он ерошил свою светлую макушку, я поняла, что нервничает. – А хочешь, поедем в тот парк, как ты хотела? Он же теперь открылся. Там, говорят, супер стало. Или хоть до дома подвезти, если ещё нехорошо? А в парк завтра тогда рванём.

– Натан, а давай в особняк?

От моего предложения он слегка оторопел, уставился на меня, будто впервые видел, и от такого его взгляда стало как-то не по себе.

– Зачем это?

– Я там кое-что ценное оставила, – сразу нашлась я. – Мама с собой перед отъездом дала. Это цепочка.

– Цепочка? – Натан в недоумении изогнул бровь, как он это обычно делал, когда сомневался в правдивости слов.

– Да, она на удачу. Пожалуйста.

– Ладно. Заедем за цепочкой от мамы.

В какой-то степени это была не ложь: меня действительно преследовало чувство, словно в особняке осталось нечто важное.

Несмотря на осень, было жарко даже в футболке. Я не могла представить, как Натан не парился в коричневом трикотажном пуловере. Кондиционера у него в авто не было, а опущенные стёкла едва спасали. По пути мы заехали за кофе и сладкими булочками. Со своей я разобралась сразу же, Натан же постоянно о чём-то рассказывал и за всё время успел только выпить кофе. Я его почти не слушала, лишь кивала головой, когда он очередной раз прерывал повествование, спрашивая интересно ли мне.

В голове всплыло слово «мар». Крутилось в мыслях и не давало покоя. Что оно означало, так и не поняла. Ответ был рядом. Я должна была знать. «Мар». Что такое «мар»?

Очнулась лишь, когда машина остановилась и Натан констатировал: «Приехали». Встретили нас чёрные резные ворота и поросль на ограде. Особняка я ещё не видела, он скрывался где-то в недрах сада. Натан провёл к дыре в ограде, через которую мы прошлым вечером и проникли на заброшенную территорию особняка. Он шёл неспешно, озирался по сторонам, то ли рассматривал запущенный сад, то ли ожидал засады. Я же еле сдерживала свой порыв пронестись по дорожке к самому входу и вломиться на второй этаж. В мыслях всплыло новое слово - «дифирамб», но я не понимала, почему оно крутится у меня в голове. С чем оно связанно? Почему именно это слово?

Особняк был серым, невзрачным с облупленным фасадом, заросшим зеленью. Уродливый и пустой.

Натан закурил. Терпеть не могла, когда кто-то курил. Не выносила вони табака. Перехватив мой суровый взгляд, Натан примирительно поднял ладони и заверил, что покурит снаружи, а если что случится, зайдёт за мной и отобьёт от всех монстров и призраков.

Внутри на удивление оказалось не так ужасно. Чисто и пусто. Стоило войти, как тут же обдало холодом. Лучи солнца яростно пробивались сквозь запылённые окна, освещая просторный зал. Здесь должно быть иначе. Я была уверена, что знаю, как должно быть, но ни одна деталь не вспоминалась. Тело покрылось мурашками. Тут находился кто-то ещё, прямо сейчас, вместе со мной. Кто-то наблюдал. И это не Натан. Я стала вглядываться во все тёмные углы, стараясь не издать лишнего звука. Однако никого так и не увидела. Медленно продолжила двигаться вперёд, к лестнице.

Вдруг что-то скрипнуло. На втором этаже отчётливо слышался звук воды. Потолки и стены коридора будто расширились, раздавалось эхо. Нахлынуло внезапное чувство тревоги и страха, меня знобило, было трудно дышать, будто что-то тяжелое сдавливало грудь. Мне показалось, что я стала маленькой и беспомощной. Пространство всё расширялось, наполняемое звуком воды. Негде было укрыться, нечем защититься, собственная ничтожность пугала, я думала, что вот сейчас точно сожмусь настолько, что растворюсь в пустом пространстве. Что-то происходило, а я не могла заставить себя сделать хоть шаг. Зачем я решила приехать? Почему стены продолжают отдаляться? Если они разойдутся слишком далеко, потолок рухнет?

Внезапно какая-то тень резво пересекла коридор и прошмыгнула в одну из дверей. Увиденное, как по щелчку, вывело меня из оцепенения. Постепенно я стала приходить в себя, приступ паники утих, наконец, удалось свободно вдохнуть. Коридор стал обычным. Я поспешила к комнате. Вновь раздался скрип, вода перестала течь, тихонько приоткрылась дверь. У противоположной стены стояла страшная ободранная ванна, наполненная до краёв, а из неё торчали обнажённые колени. Мелкой поступью я приблизилась и увидела человека. Совсем бледный, одутловатый, с головой погружённый под воду. Всё ждала, что вот сейчас он точно откроет глаза и вынырнет, но он продолжал лежать без движения.

Откуда в заброшенном особняке утопленник? И куда пропал тот человек?

– У них не было своего голоса, - раздалось эхом в коридоре. – Но их всё равно отчётливо слышали. Ясны и смелы были их сонаты. А нежный, ласковый лунный свет поддерживал массовый апофеоз.

Серость плиток давила, стоял запах гортензии, но цветов я нигде не видела.

– Не ведали певцы, кем являлись они, и все людские эмоции были им чужды, - продолжал голос. – И было их счастье в единении и в сонатах чужих голосов. Их всегда ожидали, всегда превозносили, одаривали щедро и осыпали хвальбой, но людские обычаи были им чужды.

Я двинулась к двери, осторожно выглянула в коридор. Он по-прежнему пустовал.

– Каждый любил их, все благословляли. Звучали сонаты, ликовал народ. А с восходом солнца исчез бледный лик, столь прекрасный и пьяный, разрушив мезальянс, и стихли тогда все сонаты. И забыли о них, и более некому вспомнить их.

Я обернулась, однако ни утопленника, ни ванны больше не было. Мне очень хотелось увидеть рассказчика: я метнулась к лестнице, но заметила лишь поднимающегося ко мне на этаж Натана.

– Азалия! Почему так долго?

Он подбежал ко мне и легонько встряхнул за плечи.

– Не нашла?

Я неопределённо покачала головой, однако Натан, видимо, решил, что моё лицо растерянное и печальное из-за потерянной цепочки. Он нежно приобнял меня и повёл на выход, а я не могла никак взять в толк услышанное и была разочарована тем, что ничего нового не всплыло в памяти.

Мы уже шагали по неровной каменной дорожке через сад, когда я обернулась, чтобы ещё раз окинуть взглядом особняк целиком. И сердце затрепыхалось в груди: в окне на втором этаже показался силуэт в белой маске.

2

Вечером, будучи уже в своей кровати, я едва выдержала разговор с мамой: она как никогда настойчиво допытывалась, как прошёл день, как поживает Натан, общаюсь ли с соседкой, не ссоримся ли и когда приеду домой. Досаждала она звонками ежедневно, всегда в одно и то же время и задавала одни и те же вопросы. Мне это жутко не нравилось. Разумеется, она волновалась, я это понимала, но её настойчивые расспросы и требовательный тон в голосе отбивали всё желание отвечать.

Хотелось побыстрее накрыться одеялом, заснуть и вернуться в тот же сон. Однако всю ночь я проворочалась, раза четыре вскакивала, гуляла до холодильника или туалета, а уснуть смогла только под утро.

Неделя выдалась насыщенной. Мы с Натаном всё-таки посетили открывшийся парк, кормили белок, плавали на лодке, дурачились так, словно нам было по 10 лет. Ходили к набережной, встречались с нашими общими школьными друзьями – трио дурачков, как о них отзывалась Клементина. Они оказались весёлыми ребятами: Эмма, Сева и Марта. Девушки обе короткостриженые и схожие по очертаниям лица. Обе одного роста, чуть ниже меня, громко и заразительно смеялись над всеми выходками Севы. А тому дай только повод покрасоваться. И в караоке петь выходил чаще всех, да и нас с собой звал, но в основном один скакал по всему залу и отжигал покруче рокеров на концертах.

Сны мне больше не снились. А в конце недели со страшной силой потянуло в особняк. В голову закралась мысль, что именно там все мои ответы, там всё важное осталось.

Добираться пешком через весь город было слишком далеко, метро в ту сторону давно не ходило, а в автобусах до сих пор было чересчур душно и несло потом. Натан согласился отвезти. Пусть и не понимал, от чего это меня так заинтересовало то место, но расспросами не мучал. Да и ему нравилось проводить время вот так: ехать вместе со мной вдвоём, слушать тихую ненавязчивую музыку и разговаривать обо всём, что делается в мире, универе, дома и на душе.

Как только мы прибыли на место и вышли из машины, лицо его переменилось. Он вдруг замолчал, стал резким и тихим. Таким Натана я видела первый раз, растерялась, не зная, как с ним себя вести. На всякий случай тоже молчала. Войдя в сад, мы почему-то заблудились. Натан был уверен, что дорожка, ведущая к главному входу в особняк, была только одна, но шли мы по ней слишком долго и никак не узнавали маршрут. Заросли сгустились, пробираться становилось всё сложнее и сложнее, а в воздухе стоял аромат гортензии. Вся зелень чарующе светилась в лучах солнца, пестрели прекрасные цветы, пространство казалось безграничным и таким нереальным. Меня словно уносило в другую вселенную, далеко-далеко от территории особняка. Стоит закрыть глаза и начинаешь искренне верить в то, что попал в какое-то иное измерение.

Внезапно мы увидели что-то бирюзовое. Человек! Это точно был человек. Он мелькнул прямо перед нами и растворился в зелени. Натан его окликнул, но никто не отозвался, тогда он сошёл с тропы и двинулся вслед за неизвестным. Я осталась стоять на месте в ожидании возвращения Натана. Он довольно быстро скрылся из виду, зелень была слишком густая и высокая, того гляди заплутаешь, а бегал Натан куда лучше меня, потому догонять не хотелось. Через некоторое время послышался чей-то голос.

– Азалия? – донеслось из-за спины.

Я обернулась и чуть не уткнулась в белую маску песца. На ней красовалась широкая улыбка, но какая-то неприятная, лукавая.

– Ты Азалия? Ты на неё очень похожа. Я подумал, что если увидишь меня, то вернёшься.

Мы были одного роста. На улице жарко, а он одет в бирюзовую безразмерную футболку с капюшоном и в тёмно-серые джоггеры. Сначала маска меня напугала, но фигура показалась смутно знакомой, как когда идёшь по городу и вдруг видишь на противоположной стороне улицы своего приятеля. Ты ещё не видишь лица, но осанка, рост, одежда тебе всё уже рассказали. Вот и сейчас я испытывала нечто подобное.

– Как досадно, что в нашу первую встречу мы окружены гортензиями. Тебе известно, о чём говорят эти цветы?

Я лишь помотала головой, про себя размышляя, откуда он мог знать моё имя. Голос его был очень знаком. Парень нагнулся, сорвал один цветок и покрутил его в своих грязных рабочих перчатках, рассматривая.

– У них множество весьма противоречивых значений. Они могут говорить о скромности и искренности, а могут о безразличии, бездушье и недоступности. Посмотри, форма розовых гортензий напоминает бьющееся сердце. Правда, похоже?

– Мы знакомы?

– О, наконец, ты заговорила. Я хотел услышать твой голос. Так ты Азалия?

– Да. А ты?

– А я нет, – он усмехнулся своей шутке и вручил мне цветок гортензии. – Можешь звать меня Песцом.

– Так ты меня знаешь или нет?

– Я знал одну Азалию, однако она меня давно забыла. За мной тут один парень шёл, но, кажется, потерялся. Пошли, найдём его, – он не стал дожидаться моего ответа, сразу сошёл с тропы.

– А о чём говорит твой цветок? – невпопад поинтересовалась я, следуя за ним.

– Хм. Скорее всего, что-то в роде: «Я хотел бы увидеться с тобой вновь».

Песец оглянулся и бережно обхватил за запястье, чтобы случайно не отстала и не потерялась.

– Слушай, мы встречались раньше?

– Было дело, но давно, и потому вряд ли ты могла меня запомнить, а я вот не забыл.

– А это случаем не ты вчера в особняке ходил? Я маску видела. И кто-то рассказывал про сонаты.

– Ах, это. Ты всё-таки услышала, я рад. Да, это я был в особняке.

­Он ловко и быстро пробирался сквозь бесконечные зелёные леса, при этом помогал проходить мне, постоянно оглядывался и крепко сжимал запястье.

– А в чём смысл твоей истории про сонаты?

­– Хм. В моих рассказах не заложен определённый смысл, их нужно чувствовать, а не понимать. Вот ты что почувствовала?

– Грусть, тревогу, прохладу… и импульс.

– Импульс? – он усмехнулся. – Интересно. А хочешь, я ещё что-нибудь расскажу?

Было в той истории нечто завораживающее, таинственное, но очень близкое, поэтому мне хотелось услышать что-то подобное.

– Конечно, давай.

– Они были одним целым, но в разных телах. Они были одним целым, но сами того не осознавали. Они были одним целым, но не могли увидеться. Их по-разному звали, но части их имени сплетались, образуя одно. Они чётко и ясно слышали мысли друг друга в головах так, словно те были их собственными. Они могли желать разного, но приходили к компромиссу. Они с рождения были связаны невидимыми нитями и при том никогда не пересекались. Они чувствовали нити, сжимали нити и прикасались друг к другу с помощью нитей, сами того не осознавая. Они проклинали себя, не ведая, что навлекают беды на другого. Они вместе дышали, взаимно ненавидели и себя же утешали. А однажды, когда нити вдруг стали душить, они единогласно приняли решение. Нити разорвали, нити вытянули, нити сплели и выбросили. И тогда вырвало их сами из параллелей. И встретились они лицом к лицу. Так внезапно, так простодушно. И узнали тогда друг о друге, но мир не прощает ошибок. И исчезли они из-за сей эпидерсии.

Он замолчал, и я с досадой поняла, что рассказ закончился.

– Какие-то печальные у тебя истории.

– Всё зависит от восприятия, – пожал он плечами. – Лично я считаю, что таково было их спасение. Что ты чувствуешь?

– Тоску, смятение и какое-то опустошение.

Мы выбрались из сада прямо к особняку. На крыльце с телефоном в руках стоял Натан. Внезапно из моего динамика раздался надрывный звонок. Натан увидел нас и сбросил вызов.

– Привет. А мы тебя искали, – помахал ему Песец моей рукой.

– Замечательно, – произнёс он тоном человека, испытывающего тихое, но опасное раздражение.

Песец в два шага преодолел ступени и добродушно подал руку для пожатия:

– Я Песец.

– Вижу, – Натан скрестил руки на груди и обрушил с высоты своего роста каменный взгляд.

– Я представился, это Азалия, а ты?

– А я не вижу необходимости называть тебе своё имя.

– Это элементарная вежливость. Ну да ладно. Хотите чай? Пойдёмте, с третьего этажа красивый вид!

– Вид на что? На зелень? Спасибо, я уже вблизи насмотрелся.

Песец растерянно замер на пороге, Натан продолжал сверлить того взглядом, а мне вдруг стало стыдно за его грубое поведение. Как любящая девушка, я должна была поддержать Натана, но как человека меня потянуло на сторону радушия, и я последовала за Песцом в особняк.

– Не стоит, – подловил меня на входе Натан.

– Ненадолго зайдём.

Он тяжело вздохнул. Ему ничего не оставалось, кроме как подняться с нами на третий этаж. Не бросать же меня одну чёрте где с незнакомцем.

Мы устроились в мягких креслах в просторном каминном зале. В сравнении с уродливыми коридорами, это место выглядело чистым, уютным, нетронутым временем. Стены блестели свежей краской, полы начищены, все окна распахнуты настежь и пропускали приветливые лучи солнца. Затем вернулся Песец с двумя чашками чая и учтиво протянул их нам. Натан, предназначенную для него чашку, сразу же отставил в сторону и вновь вперился взглядом.

– Давно тут околачиваешься? – кажется, Натан был намерен прожечь его насквозь.

– Трудно дать однозначный и правильный ответ, ведь время – слишком абстрактное и относительное понятие.

– А в днях?

– А в днях я не считал, ­– беспечно развёл руками Песец.

– Бомж что ли? Или сбежал?

Незаметно под столом я легонько хлопнула Натана по коленке, призывая остудить свой пыл, он едва заметно кивнул. Но Песца его вопросы ничуть не смущали, он в той же расслабленной манере терпеливо объяснял:

– Я бы назвал себя анахоретом, пребывающем в навязчивом состоянии фрустрации. Так сказать, отделённый от мира, многодумный и разочарованный в себе, собственных силах и жизни.

– Ты не кажешься разочарованным, – заметила я.

Маска живо повернулась в мою сторону.

– Не все чувства на поверхности. Всё самое нежелательное и пугающее обычно заточают внутри и предпочитают не выбрасывать наружу каждому встречному.

– Однако свою страшную маску ты почему-то не заточил, – продолжал Натан, но чуть более сдержанно.

– Страшную? Хм. Не замечал, что она страшная, – он увидел мою пустую чашку. – О, Азалия, тебе понравился чай? А хочешь, ещё принесу?

Песец с готовностью подскочил, в растерянности я согласилась, и он вышел из зала вместе с моей чашкой.

– Как считаешь, он обкуренный или психически неуравновешенный? – прошептал над ухом Натан, едва Песец скрылся.

– Не знаю. Он мне не показался неуравновешенным. Вроде нормальный.

– Нормальные в заброшках не скрываются. Спорим, у него с головой непорядок, или в семье проблемы. Может, выгнали. А может и вообще в розыске.

– Мы этого не знаем. Вдруг у него свои вполне оправданные причины здесь находиться.

– Да. Вполне оправданные маньячьи причины.

– Почему маньячьи?

– Видела его образ? Не хватает огнестрела, тогда вообще шикарно было б. Может, пойдём отсюда? Не нравится мне этот тип.

– Я догадалась.

– Поехали, к Севе смотаемся, он меня уже сообщениями засыпал. Захватим девчонок, вместе развеемся. Или, хочешь, – он подвинулся ближе, нагнулся и, касаясь кончиком носа моего уха, заговорщицки прошептал, – хочешь, поедем ко мне? Ты ведь хотела разведать, как я устроился. Парни сегодня весь день где-то тусят. Так что никого не будет.

Я усмехнулась этому его таинственному, многозначительному тону.

– Да ладно, Натан решился сопроводить меня в свои роскошные апартаменты?

– Ну, наш колхоз сложно назвать апартаментами, а из роскоши там только душевая кабина на этаже. А ещё наша общая плита, прямо в комнате.

– Вау, общая плита. И прямо в комнате. Звучит заманчиво, – я повернулась в его сторону, и наши лица оказались очень близко, а в зале невообразимо душно.

– Тогда решено? Поехали?

Потянулась к его губам, он шутливо отпрянул, затем наклонился, куснул за нос и, извиняясь, сам поцеловал. Робко и быстро. Таким был Натан, которого я полюбила. Мягкий и озорной, с симпатичным светящимся лицом и золотыми искрами в глазах.

Неожиданно что-то громко разбилось, заставив нас вздрогнуть и обернуться. В дверях застыл Песец, у его ног разлетевшиеся белые осколки, по полу растекался чай.

– Ты чего? Руки кривые? – бросил ему сдерживающийся от смеха Натан.

– Нет, – спустя какое-то время с некоторым усилием отмер Песец. – Это само. Так. От неожиданности, должно быть…

– Ясно. Ну, спасибо за чай, но нам пора.

Он поднялся, подал мне руку, и мы оба прошли мимо Песца. Тот ещё немного потупился, а потом припустил за нами по лестнице. Не отставал, собирался что-то сказать, но не решался, молчал. Проводил по садовой дорожке до самой дыры в ограде. Вдруг нерешительно окликнул меня. Натан двинулся к машине, я немного задержалась.

– Азалия, ты придёшь ещё? Пожалуйста. Я так и не успел ничего путного рассказать, – Песец протянул мне цветок гортензии, тот самый, что я благополучно оставила в зале на столе. – Я хотел бы увидеться с тобой вновь.

Машинально взяла цветок. Натан просигналил, поторапливая меня, и я поспешила к автомобилю, оставив Песца без ответа. Он называл меня по имени. Не мог же он просто угадать? Возможно ли вообще угадать столь редкое имя?

– Слышал, да?

Натан кивнул.

Ему отчего-то не понравился Песец, впрочем, он всегда с подозрением относился к незнакомцам. Он слишком быстро меня увёл. Нет, прийти сюда, определённо, нужно было: любопытство распирало, хотелось расспросить Песца и ещё послушать какие-нибудь истории.

– Отвезёшь меня завтра? А потом можем ещё куда-нибудь отправиться. Хоть к Севе, хоть просто пошатаемся где-нибудь.

– Азалия, ты уверена, что хочешь вернуться? Ты ведь его не знаешь. Может, он из дурки сбежал, а теперь тут обосновался и скрывается.

– Последний разочек. Только узнаю, чего он хотел, и сразу уедем.

– Боже, какая же ты иногда… Словно дитё малое.

– Натан, ты ведь рядом будешь и защитишь в случае чего.

– Естественно, я буду рядом, – сказал он так, словно то являлось само собой разумеющимся фактом и никак иначе быть не могло. Натан закурил и привалился к окну, чтобы до меня не доходила вонь табака. А я рассматривала гортензию и не без удивления заметила, что она, в самом деле, походила на бьющееся сердце.

Сначала мы заехали за кое-какими продуктами и «чем-нибудь сладеньким». Общая комната оказалась большой, но сильно забитой всем на свете: старый диван, матрасы, сумки с вещами, здесь же импровизированная кухня, скромный столик, куча табуретов и всюду хлам. Пока Натан составлял свои продукты на полку в холодильник, я пыталась расчистить место на столе, чтобы спокойно попить чай. Заметив мои четные попытки, Натан подошёл и услужливо сгрёб всё барахло на пол.

– Сами виноваты, я их предупреждал, надо было убирать свои вещи со стола, – простодушно улыбнулся он, перехватив недоумённый взгляд. – Тебе как обычно? Две ложки сахара?

– Да.

Раскрыли пачку печенья, достали маленький тортик, Натан поставил передо мной бокал с изображением новогоднего носка для подарков, а себе взял тёмный, огромный с гантелями.

– Единственные нормальные бокалы. В шкафу ещё куча с дамочками топлес. Решил, что тебе не очень понравится.

– И ты абсолютно прав.

– В общем, вот, – он обвёл рукой всю комнату. – Как-то так я и живу. А ночую там. Вон серая дверь. Там у нас две кровати, чья-то раскладушка и даже спальный мешок.

– Замечательно. Зато не одиноко.

Натан усмехнулся и принялся резать тортик.

– Я, кстати, подработку нашёл. Азалия, я тут подумал, а ты бы хотела снимать квартиру со мной?

От такого предложения чуть не подавилась.

– Не пугайся так. Я ж не тащу силками, просто спросил, хотела бы.

– И вовсе я не напугана. Просто это быстро как-то, – я уставилась на нарисованный новогодний носок, не хотела видеть лицо Натана, тогда точно бы раскраснелась. – Мне самой переварить нужно, с мамой созвониться, посоветоваться. А что я Клементине скажу? Не могу же я её в начале учебного года одну с оплатой бросить.

– Ты не бросишь, предупредишь. У неё ещё будет время найти соседку, мы пока квартиру найдём, пока решим всё.

Судя по уверенному и спокойному тону голоса, Натан для себя уже всё решил.

– Подумай, ладно? Если что, с мамой твоей могу поговорить. Может, когда в город соберёшься, отвезу тебя, познакомишь с родителями. Я уже давно мечтаю свалить из клоповника и тараканьего курорта. И тебя, Азалия, очень люблю, было бы замечательно жить вместе в съёмной квартире.

Клементине я ничего не сказала, маме тем более. Вернулась и рухнула на кровать.

3

Натан ждал меня у подъезда на десять минут раньше назначенного времени, потому пришлось второпях побросать в рот вафли, запить всё кофе и вылететь во двор. В тот день он был необычайно весёлым, говорил о всякой ерунде, тема с квартирой не поднималась. Об особняке и Песце он тоже молчал, просто вёз меня и всё. Возможно, не хотел лишний раз об этом думать. Пережить побыстрее и, наконец, остаться со мной наедине, увезти куда-нибудь подальше от этого места и весело провести выходной день.

Сад был обычным, как в наши первые визиты, а Песца мы долго не могли найти, чему Натан был, несомненно, рад, да и не скрывал особо своего ликования. Мы уже возвращались к машине, когда со спины Натану крепко прилетело лопатой по голове, и парень рухнул на землю. Над ним возвышался Песец с нарисованной глумливой улыбкой. Я чуть не задохнулась от возмущения и неподдельного ужаса, так и уставилась изумлённо на него не в силах что-либо произнести.

– Пусть больше не приходит, – кивком указал на Натана Песец.

– Ты с ума сошёл?!

– У меня ещё были кирка, перфоратор и циркулярная пила. Я выбрал лопату.

– Зачем ты его огрел?

– Он эгоцентрик, а я просто хочу спокойно с тобой поговорить.

– Говорил бы, Натан тактичный, он не перебивает и держит своё мнение при себе.

– Да-да, как раз вчера в этом убедился. Ещё уши греет, а я хочу с тобой визави.

– Визави с маньяком? Даже не приближайся.

– Чего это я маньяк?

– Посмотри на себя: в маске песца, вооружён лопатой, обитаешь в дремучем саду на территории заброшенного особняка, с одного удара вырубаешь парней и уводишь дам в неизвестном направлении! Он хоть жив ещё?

– От такого удара никто не умирал.

Песец сделал шаг ко мне, я испугалась и закричала, как ненормальная:

– Стой там! Не подходи!

– Азалия, честно, я не маньяк, – он послушно замер на месте и бросил лопату. – Давай поговорим. Азочка. Пожалуйста. Я всю ночь обдумывал, что и как тебе скажу. Совсем не спал. Не мог.

Так или иначе, я согласилась его выслушать. Уехать без Натана я не могла, а Песец клятвенно обещал, что не тронет меня, да и, если быть совсем уж честной, закралось необъяснимое чувство, будто мы с ним уже знакомы, так что я рассчитывала хотя бы выяснить, кто всё-таки под маской и откуда ему известно моё имя. Лопату забрала себе и, от греха подальше держась на расстоянии примерно двух метров, следовала за Песцом по дорожке вглубь сада.

Он привёл меня к одинокой некогда изящной, но ныне поросшей зеленью беседке. Парень плюхнулся на скамейку, я присаживаться не стала, покрепче сжала лопату, готовясь в случае чего дать отпор.

– Азалия, скажи, тебе когда-нибудь казались привычные вещи ненастоящими? – интонация голоса стала совсем мягкой, будто он сдерживал добродушную улыбку.

– Не знаю. Нет.

– Или хотелось уйти от реальности и просто закрыться в маленькой комнатке, чтобы больше тебя никто не смог потревожить?

– Нет.

– Жаль. Мне вспомнилась одна история, я считал, что тебе подобное знакомо. Но ты всё равно послушай. Хорошо?

Я машинально кивнула, и Песец затянул свою историю таинственным голосом, подавшись чуть вперёд.

– Она не знала, кто она. Она не знала, откуда она. Она не знала, существовала ли раньше. А если да, то когда, где и в каком виде? Она обладала разумом. Могла думать и размышлять, но вокруг неё было пустынно и темно, а многие вещи утратили свои имена и смыслы, потому мысли её были тривиальны. Она находилась в ловушке, но не знала, что это – ловушка. Она не боялась по трём простым причинам. Первая – она знала, что где-то рядом была ещё одна её часть. Вторая – она знала, что не всегда была здесь. И третья, самая важная – она верила, что непременно выберется.

Она не знала, что сама построила для себя ловушку. Здесь было неприятно, но ей нравилось и в то же время хотелось сбежать. Она грезила о необъятной и неизведанной наружности, сидя внутри. И однажды клетка рухнула. Она побежала вперёд, без оглядки. Вокруг были цвета и формы. Слишком много. Слишком пёстро. Слишком возвышенно. Слишком для той, чей разум закрылся и ограничился минимальными и простыми истинами, которые считались единственно верными лишь для неё одной.

И тогда она впервые испугалась по-настоящему. Ей негде было укрыться, нечем защитить себя. Над ней, под ней и вокруг неё витало много нового. Притягательного, но пугающего своей неизвестностью. Вместо того чтобы открыться и принять, она испугалась. Ей предложили впустить наружность в себя и стать частью бесконечности, а она отказалась. Тогда создала она для себя новую клетку. Она плакала, и крик её, и слёзы её утопали внутри неё. Беззвучным было её дыхание, а потому её вторая часть, брошенная в одиночестве где-то уже совсем в другом месте, не могла найти её, не могла воссоединиться, не могла спасти.

– Это что-то странное.

– Тебе понравилось?

– Да, – честно призналась я. – Ты был прав, в этом есть что-то знакомое. Но почему такой плохой финал?

– Почему плохой? Не бывает плохих финалов. Финал есть финал. Если он кому-то не понравился, не значит, что он плохой. Любой финал всего-навсего ставит точку в повествовании.

Он кивнул на скамейку напротив себя.

– Я не трону. Честно. Ты садись, не бойся, а то у меня шея затекла.

Я всё же присела, но лопату не оставила.

– Смотри как здорово. Правда, мы будто в клетке?

Я осмотрелась: внутри беседка действительно походила на замысловатую птичью клетку, а из-за поросли плохо просматривался сад и особняк.

– Я хотел бы стать твоим другом. Можно?

– Даже не знаю. Ты моего парня лопатой огрел.

– Я извинюсь.

– Думаешь, это исправит твой странный поступок?

– Может нет. Да и не так оно важно. Принимать мои извинения или нет, это уже ему решать, а хуже не будет. Давай забудем о существовании этого типа на время. О, Азалия! – он так внезапно встрепенулся, что я чуть не задела его лопатой. – Ты голодна? А хочешь чай или перекусить? Пойдём на веранду, она такая красивая, почти целая. Я тебе ещё что-нибудь расскажу. О, или спою! Правда, я пою без голоса. Надеюсь, ты всё же услышишь.

Игнорируя наличие лопаты и мой боевой настрой, он взял меня за запястье и потянул наружу. Сопротивляться было невозможно: Песец заражал позитивными эмоциями, к тому же мне стало любопытно, как это петь без голоса. Маска глупо улыбалась, Песец скакал передо мной, возбуждённо жестикулируя, и взахлёб рассказывал, сколько интересных мест есть в особняке. Он был похож на счастливого ребёнка в детском магазине, которому суровые родители, наконец-таки, согласились купить самую классную игрушку в мире. И меня отчего-то смешила эта его непосредственность.

Песец провёл меня на кухню, а пока суетился с чаем, отвечал на мой вопрос, объясняя, как он понимает, что такое дифирамб.

– Это песнь такая. Экстатическая песнь о возвышенном. Хм, как бы понятнее выразиться? В общем, сильно преувеличенная восторженная похвала. А с чего такой интерес?

– Просто. Вдруг само собой вспомнилось слово. У тебя бывает такое?

­Песец задумчиво покрутил пустую чашку в руках.

– Нет. Точно нет.

– А ты знаешь, что такое «мар»?

– Осмелюсь предположить, что это я, – заметив непонимание на моём лице, он протянул руку для рукопожатия. – Привет, меня зовут Мартен. Для друзей просто Мар.

Я усмехнулась и пожала ему руку.

– Да ладно, не могла же я знать твоё имя. Так не бывает.

– Ну, меня ведь на самом деле так зовут. Честно. А иное значение слова мне не известно, – он откашлялся и театрально произнёс. – Вы не представились. Хотите, я угадаю ваше имя? Вы похожи на цветок: столь же прекрасны и нежны. Вам бы очень подошло имя Азалия.

Он говорил так наигранно и выразительно, словно актёр в драматическом театре, я не выдержала и расхохоталась. Мартен подхватил мой смех.

– Кстати, – продолжил он, успокаиваясь. – Ты знала, что Азалия означает умиротворяющая и бесконечная?

– Правда? А что означает Мартен?

– Кажется, эмоциональный и неуравновешенный.

Смех накрыл меня новой волной.

– Прямо про тебя. Очень подходит.

– Разве? ­– он задумчиво почесал в затылке.

– А почему ты сразу не представился? Зачем было называться Песцом?

– Песцы пушистенькие и миленькие, а моё имя неприятное и горчит.

– Неправда. Мне нравится твоё имя.

– Я очень рад это слышать.

С чашками чая мы перебрались на веранду. Сама веранда действительно оказалась очень красивой. Приятно пахло тёплым деревом, рамы блестели лаком. Стёкол не было, потому на веранду беспрепятственно врывался прохладный ветерок. Растения в огромных горшках ползли по рамам вверх и убегали на крышу. Мартен устроился на подлокотнике кресла, я села в другое напротив, приложив лопату к стене. Это развеселило Мартена:

– Тебе так сильно полюбилась лопата? Она, кстати, ничейная, можешь забрать.

– Ты обещал спеть. Без голоса.

– Сейчас?

– Давай. Я хочу послушать.

Мартен шумно отпил, поставил чашку на столик и чуть приподнял маску, чтобы я видела сомкнутые губы. У него был острый подбородок, бледная, словно мрамор, кожа. Он замолчал, и весь мир затих вместе с ним. Какое-то время я не слышала ни звука, а когда тишина стала давить на уши, послышался отдалённый гул. Пронёсся на одной ноте, низкий, глухой. Затем раздались новые звуки, звонкие, мелодичные. Они не походили ни на один существующий музыкальный инструмент, но были мне столь близки и знакомы. Казалось, будто я уже слышала их где-то раньше, очень давно, очень далеко отсюда, когда-то в прошлой жизни. И от того появилось необъяснимое чувство ностальгии. Подобные звуки нереально сымитировать обычными голосовыми связками. Как это выходило у Мартена, я не догадывалась, а издавал их именно он, в том я была уверена, ведь чётко слышала, что все звуки исходят из него. Он не открывал рта, дышал спокойно, а мелодия всё лилась и лилась, заполняя собой пространство. И была она настолько проникновенна и сладостна, что тело моё покрылось мурашками.

Мне начало казаться, что стены ребят, как в багнутой игре, веранда растворялась, и сад, и особняк вместе с ним. А небо было реальным. Просторным, необъятным. Пространство расширилось, как тогда в коридоре, я снова почувствовала себя крохотной и беззащитной перед бесконечностью. Стоит сойти с кресла, как я потеряюсь. Выпаду из реальности. Мгновенно и безвозвратно. Тогда мне стало тревожно, закрался страх. Мартен словно почувствовал это: звуки стали затихать, веранда встала на место. Песнь стихла, а сторонние звуки вернулись, задул ветер. Парень опустил маску и поинтересовался:

– Ты услышала? Как тебе?

– Это невозможно, – выдохнула я. – Как ты это делаешь?

– Очень просто, нужно только петь не голосом, а чувствами. Ты и сама так же можешь.

– Не могу, потому и спрашиваю.

– Что ты чувствуешь?

– Мне хочется заплакать.

– Почему?

– Это ты мне объясни.

Мы долго сидели на веранде. Мартен одну за другой рассказывал свои ирреальные истории, спрашивал моё мнение о них, а после сам объяснял с той тщательностью и неторопливостью, с какой взрослые втолковывают дошколятам самые простые истины. Я потеряла счёт времени. Время вообще казалось чем-то несуществующим. С Мартеном было просто общаться, слова сами собой находились. Он мог поддержать любую тему, мог и рассуждать о серьёзных вещах, и отшучиваться с детской непосредственностью. Даже молчать с ним было комфортно, он совсем не напрягал.

Внезапно посреди рассказа он замолчал, вскочил с подлокотника, подхватил лопату и куда-то припустил, я за ним.

– Мартен! Что случилось?

– Он очнулся, – бросил мне через плечо.

И после его слов я окончательно вернулась в реальность. В ту реальность, где существовал Натан, мой возлюбленный на секундочку. В ту реальность, где я считала Песца беглецом из психушки. В ту реальность, где я опасалась Мартена.

На улице оказалось пасмурно. Натан сидел на ступенях у главного входа в особняк, привалившись к стене и потирая затылок. Он уж было достал телефон, но, как только услышал наши шаги, спрятал его обратно в карман. Обернулся, увидел меня, вооружённого лопатой Мартена и скривился так, точно его заставили съесть нечто невообразимо кислое.

Я знала, что Натан всегда относился к окружающим несколько настороженно, даже холодно, но в компании друзей и родных он менялся, становился чутким собеседником, умеющим выслушать и посочувствовать. Эта доброта не лишала его раздражительности, некоторой придирчивости и ворчливости.

А ещё я знала, что Натан был ревнивым и обладал врождённым инстинктом собственника. И он вспылил.

– Ах ты, лисья морда!

– Ну-ну, спокойно, – тут же заскочил мне за спину Мартен. – Я с миром. И даже извиниться хотел. Извини.

– Я тебе сейчас знаешь, куда извинения засуну?!

– А вот этого не надо. Я уже извинился, а лопата всё ещё у меня, так что, если начнёшь махаться, я тебя ею ударю повторно, но на сей раз это будет считаться самообороной.

– Лопата – это перевес.

– Ты видел мои мускулы, а вернее их полное отсутствие? Так что она справедливо уравнивает силы.

– Азалия! – вдруг вспомнил о моём присутствии Натан. – Пошли, мы уезжаем.

Я двинулась к нему, но Мартен остановил меня.

– Погоди, Азочка. Ты ведь ещё придёшь, правда? Пожалуйста, приходи.

– Она не придёт, отцепись! – дал ответ за меня Натан, но Мартен его не слушал.

– Я буду ждать тебя. Возвращайся, ладно?

Натан был не самым терпеливым человеком, он зашагал ко мне, схватил за руку и повёл к ограде.

Было уже слишком поздно, чтобы куда-нибудь ехать, да и Натан, кажется, обижался. То делал вид, что рассматривает нечто предельно важное в окне, то ругал «понапокупавших права криворуких водителей», то разговаривал с кем-то по телефону и злился. Словом, делал всё, лишь бы не общаться со мной. Подбросил до подъезда, провожать не стал.

В квартире меня поджидала соседка. Она весь день провела дома, и её распирало желание со мной поговорить. Клементина пристроилась у окна на кухне и расспрашивала, пока я возилась у плиты. Как услышала про таинственного Песца под маской, переключилась на него, а мне не очень хотелось о нём говорить из-за Натана, однако отделаться от взбудораженной Клементины, просидевшей сутки в четырёх стенах, было за гранью моих возможностей.

– И что, поедешь к нему? – не унималась соседка.

– Не знаю. Не хочется.

– Почему? Я бы поехала, он забавный. Ты видела его лицо? Симпатичный? Круче Натана?

– Тина, ты не слушала меня? Это всё нереально странно. Все истории и та песня. Так не бывает. Я понимаю, что не бывает, но ничего объяснить себе не могу.

– Так, а может он этот… как его называют… – она вылетела из кухни, а через мгновение вернулась с планшетом в руках, что-то вбила в поисковик и закончила мысль. – Во, может он тульпа?

– Кто?

– Ну, существо, созданное силой мысли. Просто визуализация, но при этом способна самостоятельно действовать и обладает собственным сознанием.

– Не может он быть тульпой. Натан ведь его видел.

– Он мог подыгрывать из любви к тебе.

Я задумалась и тут же встряхнула головой, отгоняя глупые мысли.

– Ты его не знаешь, Натан бы не стал.

– Любовь с людьми и не такое делает. Знала бы ты, как люди могут меняться. Ладно. Расскажешь мне ещё о Песце?

4

Я находилась в крошечной пустыни, окружённая стеклянными стенами. Оставаться на одном месте было нельзя, ведь песок постоянно пребывал в движении. Меня била дрожь, я бежала. Не знаю, зачем и куда. Просто бежала. А когда заканчивались силы, продолжала путь уже шагом, но никогда не останавливалась: песок затянет. Я была чем-то сильно обеспокоена, никак не могла взять себя в руки и перестать трястись. Кажется, я что-то искала. Наверняка, оно было крошечным, раз, пробегая круг за кругом в стеклянном заточении, я ни разу не встретила это. Или, быть может, всё-таки встретила, просто не узнала? Не понимала, что это оно и продолжала искать.

Песок шевелился, но при том не являлся чем-то живым, напротив, он был пуст и мёртв, как эти прозрачные стены. Что за ними? Там ведь что-то было. Почему же я тогда ничего не видела? За ними рос мир. Рос, плакал и смеялся, а я не слышала, всё искала нечто важное. Стены вздымались всё выше, потолок давно исчез, если он вообще когда-либо существовал. К горлу подступил неприятный комок, меня затошнило.

Мне снились гигантские песочные часы. Я пребывала в заточении внутри них. Песок нещадно убегал, а мои и без того призрачные шансы отыскать желаемое утекали вместе с ним. Стоит ли подождать, пока песок не закончится? Пока не перевернутся часы. Пока не запустится цикл моего безвыходного паттерна.

Паттерн?

Я забыла значение этого слова.

Я подорвалась с кровати, ощущая, как одеяло с простынёю липли к вспотевшей коже. Постель казалась слишком жаркой, матрас – слишком жёстким.

Ещё вечером я плавала в сомнениях, но на утро твёрдо решила больше ни в какой особняк не соваться.

Будильник, подъём, завтрак, Клементина, путь, университет, аудитория, Натан, лекции: всё привычное, но бессмысленное, повторяющееся изо дня в день. Словно и не моё. Чужая жизнь. Интересно, имели ли все мои привычные действия когда-либо смысл?

Клементина воодушевлённо что-то рассказывала, периодически тыча мне в лицо экран телефона. Натан делал вид, будто вчера никогда не было. Седой сморщенный преподаватель в старомодном сером костюмчике выводил неразборчивые слова на интерактивном экране. Я ничего не слышала и не понимала. Только улыбалась, кивала или делала сосредоточенное лицо. Все слова перемешивались, проносились мимо меня и улетали куда-то вдаль, утекали, как песок во сне.

А после я затерялась в тумане. Казалось, что снова погрузилась в сон или какие-то свои раздумья, однако здесь было холодно, а во снах температура не чувствовалась. И запахи. Они окружали меня. Мерзкие, кисловатые, как от гнили, ржавчины и разложения. Хотелось только одного – найти выход.

Туман кололся, щипал кожу. Он обступал и не позволял пройти. Предельно мутный и тягучий, как кисель. Дрожа от холода, я обхватила себя руками, тряслась, едва переставляла ноги.

В тумане что-то было. Влажные тёплые куски, вполне реальные. Под ботинками что-то хлюпало. Стоило мне обратить на это внимание, как туман расступился, обнажая горы мяса. Вот что испускало вонь! Бесформенные трупные куски окружали меня. Они были людьми: я различила взвороченные головы, выпотрошенные тела, вывернутые в неестественном положении конечности. «Ты ошиблась, – раздалось в моей голове. – Не люди. И никогда ими не являлись. Бездушные». Рядом никого не было. В глазах стало темнеть, ноги подкосились, и, кажется, я всё-таки потеряла сознание.

– Как ты себя чувствуешь?

Я очнулась от яркого солнечного света, нещадно бьющего мне в веки. Чувствовала аромат гортензий, над ухом раздавался голос:

– Азочка, ты в порядке?

Меня окружала зелень и пёстрые красивые цветы, нежно окутывал свежий осенний ветерок, касался щёк и ерошил волосы. Сама я лежала на коленях у неизвестного юноши. Подобных голубых глаз я не видела ни у кого из своих знакомых. В них отражалось небо, а их свет завораживал и зазывал вглубь. На лице красовалась чёрная тряпичная маска с зигзагообразной улыбкой, из-под капюшона выбивались бесцветные волнистые прядки и рассыпались, мешая глазам. Парень смутился, водрузил на нос прозрачные защитные очки, но взгляда не отвёл.

– Наконец-то, пришла в себя! Ты меня так напугала.

Внезапно я узнала его голос, живо вскочила на ноги и, как ошпаренная, отпрыгнула в сторону.

– Какого чёрта я опять здесь?!

Это был тот же сад, тот же особняк, а передо мной – невозмутимый Мартен в тёмно-серой толстовке с бирюзовым рисунком.

– Ты сама вернулась. Честно. И вела себя странно. Напугала. Я целые сутки прождал, но тебя не было, а сегодня вдруг…

– Что произошло? – бестолково перебила я.

– Просто дал тебе шампунь, и ты отключилась. Думаю, помогло. Будешь ещё? – с этими словами он нашарил в траве бутылочку шампуня с изображением лайма и с улыбкой продемонстрировал её мне.

Глаза мои в момент округлились, я невольно перешла на крик:

– Совсем сдурел?! Ты реально меня этим напоил?! Меня же сейчас наизнанку вывернет, а виноват в этом ты! – схватилась за живот, но меня не тошнило.

– Спокойно. Это другим нельзя, а тебе, наоборот, очень полезно. Кстати, чай я тоже шампунем разводил. Ты не замечала разве?

Я едва сдержалась, чтобы не отвесить ему оплеуху.

– Азочка, ты не злись, хорошо? Я бы не посмел тебе навредить. Смотри, ты очнулась, здорово ведь.

В голосе Мартена я всё отчётливее слышала интонацию врача, уверяющего безнадёжно больного, что вот сегодня он «выглядит» молодцом.

– Что происходит? Что не так с этим местом?

– С местом всё в порядке, это с нами не так.

– Ты что-то знаешь? Только честно.

– Ну, если честно, то я знаю всё.

– Расскажи! Прямо сейчас! – злость просто затопила меня, и невозможно было удержать напор.

– Расскажу всё, что захочешь, только сначала присядь, ладно? Обещаю, я тебя не трону, мне просто так комфортнее.

Несколько секунд топталась в раздумьях, затем послушно опустилась напротив него, наивно решив, что он серьёзно мог всё разъяснить.

– Я тебя уже знал до встречи в саду. Ты меня тоже. Очень многое обо мне знала. Сейчас забыла и меня, и прошлую жизнь, и саму себя отчасти. Это не твой мир, это твои стены. Мы вместе сбежали от Возвышенных, вот только по иронии судьбы застряли в паттерне.

– Что это?

– Паттерн? Хм. Довольно сложный и абстрактный термин. В данном случае, под ним я подразумеваю зацикленность определённого события. Всё повторяется, всё предсказуемо. Нас всегда находят, ты возводишь новые стены, чтобы спрятаться, я умираю и воскресаю, чтобы тебя найти. Ты закрываешься и забываешь, а я проникаю внутрь и рушу стены, освобождаю тебя из собственного плена, Возвышенные опять-таки находят нас, и всё запускается по-новой.

– И зачем же? Почему нас ищут?

– Хм, понимаешь, мы не должны были сбегать. Мы вообще не должны были никогда встретиться и не должны были… – он тяжело выдохнул. – Влюбиться.

– Чего?!

– Ты стёрла себе память, но я не забыл. Я тебе пока ни разу не соврал. Ты очень дорога Возвышенным, однако не покорилась им, а я в принципе нарушил всё, что мог нарушить, потому нас преследуют. Если найдут, расплавят, как дефективных, а я не готов исчезать, да и ты тоже.

– Ты болен? – осторожно поинтересовалась я.

– Если разочарование в жизни и любовь – это болезнь, то да, болен.

– И каким образом, я должна в это поверить? У меня ведь есть прошлое, родители, друзья.

– А ты уверена, что это именно твоё прошлое? У тебя есть воспоминания из детства? Как выглядит твоя семья? Откуда ты родом? К чему стремишься?

Я открыла рот, чтобы возразить, но с ужасом осознала, что не могу ответить ни на один его вопрос. Напряглась, пытаясь вспомнить, и ничего. Только тот самый первый сон о двоих, застрявших в яме.

– Может, всё-таки будешь шампунь? Этот почти закончился, но у меня ещё есть. Кажется, сочный цитрус и ваниль, тебе должно понравиться.

Пить шампуни я не собиралась.

– Почему я постоянно возвращаюсь? Не хотела ведь.

– Могу предположить, что у меня магнетические свойства, и ты ко мне притягиваешься. Или... О, помнишь, цветок гортензии? Я тогда сказал, что хотел бы увидеться с тобой, ты цветок же забрала, – он прервался на смех. – Извини. Я себя слышу и понимаю, что в голове лучше звучало, но быть может, этот цветок волшебный.

Взглядом я отыскала свою сумку, подхватила её и судорожно принялась перебирать вещи. Гортензия была с собой, почему-то всё ещё живая, слегка помятая, но практически такая же, как в день, когда её сорвал Мартен.

– Что, больше склоняешься ко второму варианту? – хитро прищурился он.

Я проигнорировала вопрос, только швырнула гортензию ему на колени.

– Теперь совершенно точно не вернусь. Была рада познакомиться, скорее всего, когда-нибудь вспомню эти встречи и посмеюсь. Прощай.

И только я собралась уйти, как вдруг Мартен подорвался с места, перегородил мне дорогу и ошалело впился голубизной глаз.

– Ты не поверила? Азочка, я ведь не умею лгать! Останься! Ну, пожалуйста!

– Ты любишь выдумывать всякие непонятные истории. Про сонаты, нити, стены. Вот и сейчас всё выдумал! А у меня реальная жизнь есть. Мама есть, она мне звонит каждый вечер. Натан меня знает. Клементина тоже. Я всего лишь потеряла память, когда увидела что-то в особняке. Мы тогда выпили лишнего, я впечатлительная. А ты просто тульпа. Не вижу смысла верить в выдумки какой-то тульпы. Не ходи за мной, тебя не должно быть. Особняк заброшенный, мне здесь неуютно, так что незачем больше сюда приезжать.

Гордо расправив плечи, я прошла мимо, застучала подошвой ботинок по садовой дорожке. Мартен не унимался, семенил за мной, однако я ему больше не отвечала: Клементина говорила, что если игнорировать тульпу, то она быстрее пропадёт.

В следующие дни всё шло совершенно обычно, за исключением некоторых моментов. Например, время от времени комнаты начинали искажаться, но это быстро проходило. Продолжали сниться часы и прочая бессвязная ерунда, подобная рассказам Песца. В остальном же я жила совершенно обычной жизнью, по одному и тому же сценарию, без происшествий. Мне хотелось верить, что всё как-то само собой нормализуется, но Клементина продолжала настойчиво твердить о том, что следует записаться к психологу.

Я планировала съездить в город к родителям, дабы убедиться, что ещё не окончательно сошла с ума. Хотелось увидеть их лица, родной дом, свои детские снимки, посидеть, повспоминать вечерком вместе с роднёй прошлое. Однако из-за загруженности по учёбе пришлось отложить поездку на следующие выходные.

В «шикарных апартаментах» Натана я побывала второй раз. Его соседей не было. Натан развалился на стуле за столом и скучающе наблюдал за тем, как я готовила на нас ужин.

– А ты знаешь, что такое паттерн? – как бы невзначай спросила я с тоном любопытного ребёнка.

– Без понятия, – пожал плечами Натан. – Что-нибудь из мифологии? Сейчас загуглим и выясним, – он с готовностью подхватил свой телефон.

– Но так ведь каждый может, это скучно. Куда интереснее рассуждать о понятиях и растолковывать их своими словами.

– Не вижу ничего интересного, а ты в последнее время стала странно себя вести.

– Натан, можешь рассказать какую-нибудь историю?

– Историю? Что ж… Ну, вот в школе был один случай. Я тогда в началке ещё учился. Мы с пацанами дворовыми к гаражам бегали – были у нас на окраине города заброшенные гаражные ряды, все разворованные и в траве заросшие. Мы раньше граффити увлекались, там и рисовали. И вот один раз прибегаем такие на наше место, а там… Ой, не, это нельзя девушкам рассказывать. Слишком дурные подробности не для нежных ушей.

И он принялся вспоминать что-то другое, а я пожалела о том, что вообще попросила. Рассказчик из Натана был никакой, да и истории ничем не примечательные. Он рассказывал, затем сам же начинал смеяться, не дойдя до шутки, затем прерывался на совершенно другие воспоминания, от чего рассказ его выходил спутанный.

Впрочем, вскоре Натану это надоело, и он нашёл себе новое развлечение: подходил ко мне со спины вплотную, резко дотрагивался ледяными пальцами так, что я всякий раз вздрагивала, потом ржал и ласкался, извиняясь. Смех мой звучал натянуто, неестественно. Продолжались его бестолковые игры до тех пор, пока я не закончила с готовкой. Блюдо он назвал «Пережаренное мясо и каменные картофелины», однако лопал за обе щёки.

После этого вечера Натан значительно потеплел и, казалось, окончательно позабыл тот день, когда его крепко приложили лопатой. Продолжал липнуть ко мне даже во время лекций. Как-то на последней лекции специально увёл меня в конец аудитории, как что преподавателя я практически не слышала. Неожиданно дверь с грохотом распахнулась, в аудиторию вошёл Мартен в своих защитных очках и тканевой маске. Он отсалютовал мне баллончиком с краской. Все взгляды устремились на него, а несколько девушек принялись фотографировать на телефон.

– Что это ещё такое? – возмутился преподаватель.

Я уж было дёрнулась, чтобы подойти к Мартену, но Натан придержал меня за плечо.

– Смотри, Азалия, меня все видят! – прокричал ликующий Мартен так, словно между нами было не два ряда столов, а, по меньшей мере, огромная пропасть. – Теперь убедилась? Я не тульпа!

– Азалия! – вскинулся сморщенный преподаватель. – Сейчас же выпроводите его за дверь и объясните, что нельзя срывать занятие!

Как по команде, я подскочила, в два шага оказалась рядом с Мартеном и чуть ли не пинками вытолкала в коридор под оживлённые свисты одногруппников.

– Зачем пришёл? – гневно прошипела я.

Неподалёку толпилась группка студентов, которая с интересом стала за нами наблюдать.

– Как «зачем»? Доказать, что я настоящий, а мои слова вовсе не пустой трёп.

– А другой момент подобрать не мог? Знаешь, как тупо и стыдно?

– Почему? Это же не твоя жизнь, ­– он махнул на дверь аудитории. – Не твоя параллель. Не наша. Пойдём, я покажу, – Мартен привычным движением схватил меня за запястье и куда-то повёл через весь коридор. – Тебе больше не нужны стены, я ведь рядом, чувствуешь? Я решил, я их разрушу. Мы вместе выйдем из паттерна, обещаю. И, наконец, сольёмся в дифирамб.

– Ты когда-нибудь оставишь меня в покое? – я резко одёрнула руку и остановилась.

– Нет. У меня же аддикция.

– Что, прости?

– Зависимость.

Он не обернулся. Дошёл до стены и в приподнятом настроении принялся выводить бирюзовой краской прямоугольник в человеческий рост. Его действия не ускользнули от появившегося на лестничном пролёте препода, который тотчас начал ругаться и пугать парня отчислением, что Мартену как раз не грозило. Группка студентов по-прежнему наблюдала и, посмеиваясь, обсуждала нас. Из ближайшего кабинета выползла толстая незнакомая преподавательница в очках, стала выяснять, что происходит. Но Мартен не обращал на них никакого внимания. Его маска улыбалась, а сам он говорил негромко, но задорно, и только со мной.

– Это дверь в экспансию. Если расширять границы изнутри, стены неслабо так разносит. И это лучший способ, как мне думается. Пойдём со мной.

Довольный своей идеей он протянул мне руку, но я никуда не собиралась идти, и уж тем более не планировала ни с кем сливать в дифирамбы. Люди продолжали тарахтеть в фоновом шуме, а Мартен выжидающе тянул мне руку.

– Азалия, пойдём. Пожалуйста. Азочка, – горячая мольба в голосе его просто выбивала из колеи.

– Знаешь, что, Мартен? Я тебе уже в особняке своё мнение высказала. Я хочу, наконец, избавиться от бредней и жить нормально.

К нему подскочил зам декана, их обступили крикливый старик и одутловатая женщина, а я поспешила обратно на лекцию. За мной он не побежал, хотя наверняка проводил взглядом. Уже тогда я осознавала, что так просто мне от этого типа не отделаться.

5

В тот вечер я впервые за долгое время использовала тушь для ресниц. Соседка носилась от шкафа к шкафу, увлечённо подбирая мне наряд для клуба (среди моих собственных вещей ничего подходящего не имелось). В конечном счёте, выбор пал на вишнёво-розовое платье с короткой пышной юбкой и чёрным лифом. К нему великодушная Клементина подобрала короткие чёрные перчатки и сапожки.

В клуб меня позвала троица тусовщиков – Эмма, Сева и Марта. Натан упирался, впрочем, Марта была мастером убеждения и заверила меня, что обязательно уломает его прийти. Добираться мне пришлось самой на метро, кутаясь в ветровку. Неоновая вывеска клуба мигала в вечернем полумраке.

– Ух ты! Тебе очень-очень идёт! Будто и правда воздушные лепестки противоречивых цветов!

Обернулась, но из-за потухшей на мгновение вывески не сразу заметила силуэт. Разумеется, это был Мартен собственной персоной. И как он меня постоянно находил? В слух этого не сказала, лишь спросила, подняв брови:

– Что ты здесь делаешь?

Прозвучало это несколько резко.

– А разве не очевидно? Завоёвываю твоё сердце и сношу стены.

– Сердце тебе моё зачем?

– А как по-другому? Пока не примешь меня, не отвергнешь параллель, а значит – не выйдешь из ловушки.

Он был в очередной толстовке, на сей раз чёрного цвета, но с бирюзовыми спиралевидными всполохами на рукавах и груди, которые светились в темноте. На его тёмной маске ярко выделялась светоотражающая улыбка. Я ожидала, что совсем скоро он снова объявится. И если быть честной, то мне и самой хотелось его видеть. С ним было комфортно и весело, однако лишь до тех пор, пока он не начинал перегибать, заставляя меня делать что-то странное или поверить во всякую ерунду.

– Так, а лопата для чего?

– Она мне будет помогать. Это моя гарантированная лапидарность, – Мартен вздёрнул нос и любовно воззрился на свою лопату.

– Что?

– Краткость, сжатость, выразительность слова.

– Но сюда нельзя с лопатами.

– Если пожелаю, меня не заметят, лопату тем более. Я не могу постоянно играть по правилам чуждой параллели, иначе стены не разрушить. А пока вокруг твоих глаз стены, ты не узришь моего неба, – с этими словами Мартен поймал меня за запястье и уверенно зашагал внутрь.

Двое дожидались меня внутри, не хватало только Марты. Сева и Эмма с удивлением окинули взглядом Мартена, задержались на его «лапидарности». Сева в своей привычной манере с наклеенной улыбочкой протянул руку и представил себя и Эмму, Мартен же в ответ что-то отсалютовал, и по выражению лица Севы, можно было догадаться, что эти двое точно поладят. Эмме он, вероятно, тоже понравился: она сразу же схватилась за его руку и утащила за столик. Меня же сопроводил Сева. У столика было всего два мягких кресла друг напротив друга, каждый на три персоны. Эмма усадила Мартена рядом с собой, мы с Севой разместились напротив. Трое общались между собой так, словно всю жизнь были знакомы, а я тут случайно прибилась к их весёлой компании. Отчего-то Эмма вдруг стала меня раздражать, а смех её казался глупым и явно наигранным.

Обстановку слегка разбавило появление Марты и Натана. Он поначалу лениво сопротивлялся, а как заметил присутствие Мартена, пулей подлетел ко мне, устроился рядом и демонстративно приобнял. Натянул свою самую роскошную улыбку, шутил со всеми, перешёптывался со мной.

Затем Сева позвал Марту потанцевать, за ними следом поднялась Эмма, вцепилась в Мартена и утянула на танцпол. Мне тоже жутко хотелось подвигаться, музыка была зажигательная. Кое-как растолкала Натана. Танцевал он сегодня как паралитик, так что было немого стыдно рядом с ним находиться. Я подстраивалась под ритм и высматривала средь скачущей толпы пару Мартена с Эммой. Безуспешно. Тогда неожиданно влез Сева, пихнул Натану Марту со словами: «Смена партнёров». Они гармонично смотрелись со стороны: Марта в вызывающем ярко-жёлтом платье и выразительный Натан в кожаной куртке и жёлтой майке. Сева мне заговорщицки подмигнул, не переставая отплясывать, завёл вглубь толпы, в противоположную сторону, подальше от Натана и Марты. Передал меня ещё кому-то, сам попутно подцепил очередную вычурную красотку и исчез. Я подняла взгляд на нового партнёра и утонула в безмятежности голубых глаз.

– Я с тобой сейчас ровно на семьдесят процентов, – лукаво прищурился Мартен.

– Как это?

– Я разделил своё тело, оставшиеся тридцать процентов пытаются скрыться от Эммы. Она оказалась весьма настойчивой дамой.

Только сейчас я заметила, что он слегка просвечивал. Или же мне показалось?

– Ты теперь призрачный?

– Скорее транспарентный.

– Не понимаю, ты в двух местах сразу?

Мартен рассмеялся.

– Я могу и в десяти разных местах быть, причём каждая моя часть продолжит спокойно и независимо заниматься своим делом, и все части будут одновременно мной.

Я прикоснулась к нему, он был вполне осязаем. Мартен расценил мой жест по-своему: подхватил меня и закружил в танце. Он двигался иначе, совершенно непривычно для этого мира, но при том чувствовал музыку, плавно и умело подстраивался под неё, никого не задевал и ловко управлял мной. Окружающие на него косились в лёгком недоумении. Он вовсе не выглядел нелепо, напротив, завораживал. Мартен погрузился в свою стихию. Вскоре я привыкла к его движениям и подхватила стиль танца. Это удавалось легко, словно всю жизнь только так и танцевала. Чувствовала себя частью музыки, невесомой, нереальной. Втянулась настолько, что синхронизировалась с ним, и теперь толпа вокруг нас застыла, образовался маленький кружок, в сердце которого извивались наши тела.

– А теперь я уже на сто процентов с тобой, – сообщил Мартен.

Он больше не просвечивал.

Наблюдатели исчезли, пространство залил чарующий иссиня-фиолетовый свет, к музыке присоединились новые ноты, знакомые до ноющей боли в груди. Мы находились в совершенно другом месте. Бескрайнем, таинственном. Наедине. Мартен пел. Пел без голоса, как делал это не так давно на веранде, однако теперь его песнь звучала бодрее и проникновеннее. Его песнь вызывала новые, ни с чем несравнимые чувства. Бирюзовые рисунки Мартена светились, а моё платье нежно мерцало и оставляло за собой розовые линии. Кругом заискрились тёплые огни.

– Мартен, что это?

– Не знаю, но похоже на фосфены.

– А можно без сложных слов?

– Это такие пятна, когда глаза закрываешь и пальцами давишь.

Я не смогла удержаться от смеха. То ли от того, что сравнение было глупым, то ли от простодушной интонации Мартена. А может быть от всего сразу.

– Я не про огоньки, а про место.

– О чём ты? – говорил он, как обычно, спокойно и немного ласково. – Нет тут никакого места. Здесь и пространства-то никакого нет. И я не уверен, что существует слово, способное определить это положение.

Он прижал меня к себе и попытался поцеловать, но забыл, что на лице маска. Едва коснулся губ и живо отпрянул, смущаясь. Я захохотала, Мартен тоже. Происходящее походило на сон наяву. Что-то вроде того тумана, только намного красивее и приятнее. Я уже ничего не могла объяснить, да и думать о том не хотелось. Только танцевать и наслаждаться.

Внезапно влез Натан, схватил Мартена за шиворот и поволок вон со сцены. Я поспешила за ними, пробираясь сквозь толпу и прикидывая, что могла сделать или хотя бы сказать.

- Оставь его, Натан!

- Не суйся, я быстро, – гневно бросил мне он.

- Азочка, тебе не нужно меня защищать, это я тебя должен, – обернулся Мартен. – Позволь мне самому разобраться. Ладно?

Натан хорошенько встряхнул его, напоминая о своём присутствии.

- Какого чёрта ты танцуешь с моей девушкой? – он сделал ударение на слове «моей».

- Азалия не против.

- Она занята!

- А она тоже так думает? Или ты решил один и за всех сразу?

- Она меня любит!

- Такого не может быть, ведь вы разные виды. Не отрицаю, ты мог влюбиться в её оболочку, так и не узрев сущность, но это не твоя вина, все люди слепы. А Азалия может любить тебя, ну, скажем, как своего верного щенка. У тебя были питомцы?

- Я не щенок! И она мне не хозяйка!

- Ты ничего не понял, я для сравнения.

- Слышь, умник, – Натан выходил из себя. – Как в тебе помещается столько уверенности, коротышка? Тебя она типа может любить?

- Может. По-настоящему. Потому что я такой же, как она. Но ты не сможешь увидеть разницу, её нужно уметь чувствовать.

- Азалия, ты ведь со мной? Или с этим? Обкуренным? – Натан повернулся ко мне, и от такой внезапности я растерялась. Взгляд его показался страшным, будто Натана терзала внутренняя боль.

- Зачем ты ставишь её перед выбором? Она и так отправляет вполне чёткие сигналы, а слова, кстати, не всегда соответствуют реальному положению дел.

- Так, хватит! Азалия, собирайся, я довезу тебя до дома.

- Не нужно, тут на метро совсем близко, – запротестовала я. В тот момент Натан пугал как никогда прежде, поэтому оставаться с ним наедине у меня никакого желания не было.

- Видишь, вот тебе ещё один сигнал, – довольно щёлкнул пальцами Мартен.

- Замечательно! – злость в нём кипела, точно вода в невыключенном чайнике. – Топай куда хочешь! Давай! Но знаешь, что? На улице темень, а ты в достаточно откровенном платье! Даже если тебя изобьют или изнасилуют, не звони мне!

Взмокший, раскрасневшийся он с силой отшвырнул Мартена, но тот сумел удержаться на ногах. Широкая сутулая спина Натана растворилась в массе танцующих людей, и я почувствовала некую лёгкость. Словно меня долго душили и сковывали, а теперь вдруг резко освободили. Свежо и просторно. Я не последовала за ним. Он ушёл, и это казалось правильным. Если подумать, ничего особенного я к нему никогда и не испытывала, а отношения наши были чем-то ненастоящим, словно меня поставили перед фактом, что мы встречаемся, а я послушно играла свою роль. Ещё с того вечера, когда я готовила ужин в общежитии, он стал казаться мне каким-то далёким. Возможно, расставание наше было неизбежно с самого начала.

Мартен осторожно, будто я была чем-то хрупким, приобнял меня за талию, уткнулся лицом в волосы и на ухо проговорил:

- Азочка, хочешь, я тебя провожу? Я могу защитить.

Свою сумку и ветровку я забрала, а вот лопата Мартена растворилась где-то в недрах клуба, однако он не сильно-то её и искал. Сказал, что это хорошо, что разрушительная и мощная лопата войны зарыта. После клуба мы не особо спешили. Шли через небольшой скверик с красивыми аккуратно постриженными кустами. Мартен говорил об ушедших днях, о забытых сонатах и покинутых океанах. Я ловила каждое слово и невольно в мыслях отдалялась от реальности.

Затем пробирались мы тёмными дворами к метро, где околачивались подозрительные и, возможно, опасные типы. Они галдели, гоготали, дрались меж собой, но нас не замечали. Мартен сказал, что это из-за того, что мы сейчас эфирные. Я, разумеется, не поверила, однако рядом с ним мне не было страшно.

В метро как никогда было пусто и спокойно, лишь надоедливый голос диктора разрывал тишину, проносясь неразборчивым эхом.

– Сними маску, – потребовала я в вагоне.

– Не могу.

– Почему это?

– У меня лицо слишком страшное, а я хочу, чтобы ты меня полюбила. Хотя бы душу.

– Когда по-настоящему любят, принимают целиком, со всеми странностями и недостатками, – выпалила я, но при том сама не до конца верила в эту мысль.

– В нашу первую встречу я был без маски, тебе не понравилась моя внешность. Ты назвала меня уродливым. И само собой я имею в виду не сад с гортензиями, а самую-самую первую встречу в стеклянной комнате.

– Я этого не помню.

– Знаю. Поэтому рассказываю.

– А если я скажу, что хочу поцеловать тебя?

Мартен вздрогнул и уставился так, словно пытался понять по моим глазам, сказала ли я правду или же схитрила. Быстрыми движениями стянул с себя капюшон и маску, полностью открыв мне бледный лик. Неестественно бледный. Тонкий нос, выразительные скулы, бесцветные колечки волос и короткостриженые виски – так выглядел настоящий Мартен. Если бы меня в тот момент кто-то спросил, я бы со стопроцентной уверенностью сказала, что уже встречала его. Более того, я совсем не удивилась, увидев его без маски, я знала, как он должен выглядеть, таким и представляла его лицо. Но почему? Мартен не выдержал разглядывания, засмущался.

– И?… Как я?…

– Ты соврал. Ты же не страшный совсем. Пф, а ещё утверждал, что не лжёшь мне.

Его уголки губ растянули в улыбке.

– Я только озвучил твоё изначальное мнение, так что ложью это не считается, – Мартен вдруг засмеялся. – Извини. Я, когда волнуюсь, начинаю всё больше заливаться. Глупо, правда?

Ничего не ответила, но мне действительно нравилась эта его черта.

– Так… ты… ещё хочешь… меня поцеловать?

– Я просто хотела увидеть твоё лицо, а ты повёлся, – хитро прищурилась я. Отчего-то настроение было игривое, хотелось просто шутить, веселиться и ни о чём не думать, и потому я совсем не заметила, что он на самом деле расстроился.

– Но так ведь не честно, Азочка!

На нужной станции я выскочила из вагона, он поплёлся за мной, скулящий, как голодный бездомный щенок на улице. До самого дома Мартен рассуждал о личностях и масках, рассказывал свои небылицы, а я только уклонялась от вопросов, дразнила и подтрунивала. У подъезда он остановился, выпустил мою руку и тихо спросил, косясь куда-то в сторону:

– Ты всё ещё не веришь?

Я не знала, как ответить. Он был забавным, очень странным, обожал делиться своими выдумками. Согласна, истории у него получались достаточно интересные, но почему я должна была в них верить? Обижать мне его не хотелось, потому смолчала.

– Хорошо, не отвечай, я это и сам чувствую. Готов поклясться, что совсем недавно твои стены уверенно расшатывались, а сегодня вновь твёрдо стоят.

Он всё-таки огорчился.

– Я стараюсь. Честно. Но почему всё никак не удаётся?

– Возможно, ты слишком сильно стараешься, – как бы невзначай отмахнулась я, вот только Мартен уцепился за мысль.

– Возможно, так.

И он исчез.

6

Мартен перестал меня преследовать. Вот так просто, одномоментно. Исчез и всё. Исчез, а почему? Этого я не могла понять, как бы ни старалась.

Вещи стали блекнуть. Они теряли свои наименования, менялись смыслами, порой утрачивали порядок и назначение, иногда и вовсе пропадали. Мои вещи перестали быть моими. Из книг пропадали слова, надписи на упаковках стирались. А если и оставались, то разобрать их я была не в состоянии.

Я прокручивала в голове истории Мартена. Только они не путались. Нашла блокнот, записала их. Как смогла, как запомнила.

Больше не посещала занятия в университете, ни с кем из друзей не виделась, за исключением Клементины, хотя, не уверена, что она была мне подругой. Телефон давно отключила, чтобы лишний раз не трезвонил, когда со мной пытались связаться Натан, Марта или мама. А как только отключила, сразу потеряла. Больше не видела его, не вспоминала.

Шаталась по улицам огромного города, такая крохотная и подавленная. Бродила и бродила, неспешно. Я искала, ждала чего-то особенно, но ничего не происходило, да и видела я мало чего, ведь глаза мои затягивал кисельный туман. Временами сталкивалась с прохожими, ненароком забредала в какие-то совершенно незнакомые места. Всё путалось, проносилось мимо. Дребезжали окна, проламывались дороги, что-то падало и звенело в ушах. Чувствовала, как постепенно схожу с ума. Я уже не понимала, что реально, а что нет. Видела то, чего быть не могло, принимала за ложь то, что происходило всегда и на протяжении веков оставалось неизменным. Везде и всюду меня сопровождал навязчивый аромат гортензий. В какой момент всё вдруг начало терять смысл?

Плутала в городе, но снова и снова возвращалась к воротам особняка. Сад отцвёл, в здании никого не было, все цветы завяли.

– Песец! Чтоб тебя, лисья морда!

Кричала я.

– Мартен, вернись! Ты слышишь?! Мар!

Звала я.

– Нечестно так исчезать…

Шептала я.

Отвечал мне лишь осенний ветер.

Не помнила, когда последний раз я хоть что-нибудь ела. Чувствовала усталость и голод, однако есть не могла: от любой еды меня тошнило. Почему? Раньше ведь подобного не происходило.

Я не знала точно, сколько дней вот так провела. Время слабо ощущалось, сутки сливались в один бесконечный день, все события сгущались. Неразборчивый ком. Ком из выдумок и реальности, утративший смысл, цель и направление. Где же истина? Что настоящее? Будь рядом Мартен, он бы ответил. Казалось, он мог объяснить всё на свете.

Но Мартен исчез.

Я вернулась в квартиру – давно в ней не появлялась – вместе со мной ворвался аромат гортензий. Нужно было успокоиться и привести себя в порядок. После горячей ванны переживания смоются с души точно как белоснежные хлопья пены с тела. Вымученная и уставшая, я набрала полную ванну воды и задержала взгляд на полочке с гелями для душа и шампунями. Тех, что считались якобы моими, было всего два, оба практически пустые. Когда они успели закончиться? Полка Клементины же ломилась от изобилия. Я развела пену, закрыла щеколду (соседки в квартире не было, но она могла вернуться в любую минуту и заглянуть в ванную комнату), схватила первый попавшийся шампунь с полки Клементины и погрузилась в воду. «Авокадо и фисташка», – гласила надпись на баночке. Мне нравился запах. Выдавила немного содержимого себе на ладонь и попробовала. Шампунь на удивление оказался очень вкусным и приятным.

Внезапно щеколда звякнула, дверь распахнулась, а я так и замерла с открытым шампунем Клементины в руках.

– Какого чёрта ты врываешься?! – закипела от возмущения.

В ванную комнату беспардонно вломился Мартен, виртуозно увернулся от запущенного в него шампуня и примостился на край ванны. Я прикрывалась руками и пряталась в пене, лихорадочно озиралась по сторонам, ища, чем бы в него ещё запульнуть, но при том ловила себя на мысли, что вот именно сейчас очень рада ему.

– Не смущайся так, я уже видел твоё тело раньше, – без маски и капюшона он расплывался в улыбке и светился от счастья. – Ты, наконец-то, начала мне верить. Пробовала шампунь? Вкусно, правда?

– Сейчас же выйди, ­– выпалила я, однако прозвучало крайне неубедительно.

Мартен и не думал уходить, вместо этого он опустился на кафель, скрестил руки на краю ванны и в наглую впился в меня завораживающими голубыми глазами.

– Разве ты не хотела меня увидеть? Искала, звала по имени.

– Ты слышал и не пришёл?!

– Я понял, что поторопился и необходимо дать тебе время. Поток информации ведь немаленький. Ты должна была всё переварить, а я давил и мешался.

– Мартен! Чтоб тебя! Я одновременно и обнять, и прибить тебя хочу. Как такое возможно?

– Без понятия, – беспечно развёл руками он, продолжая улыбаться.

– Ты исчез!

– Я же говорил, что меня не заметят, пока я сам того не захочу.

– Ты всё время был рядом! – осенило меня.

– Верно.

–Гортензии! Точно же! Ты весь ими пропах.

Он усмехнулся, поднялся, и прежде, чем я успела возразить, забрался ко мне в ванну прямо в одежде, сжал мои плечи и быстрым движением погрузил в воду с головой. Я открыла глаза уже полностью охваченная стихией. Здесь было как-то спокойно и пусто. Меня окружал океан. Океан без обитателей. Мартен находился где-то рядом. Я ощущала его присутствие, но самого не видела.

– Прошу меня простить за подобную эскападу, – его слова раздавались прямо в моей голове. – Вода – лучший проводник, как мне думается. Чувствуешь некое умиротворение? Океан, свет, опустошение… мой голос.

Мне было спокойно здесь, все тревожные мысли испарились сами собой, хотелось как можно дольше оставаться в безмятежном океане и ни о чём никогда больше не беспокоиться.

– Я тут уже бывала?

– Мы оба были здесь когда-то, это наше общее воспоминание. Тут мы дали друг другу новые имена. Это именно ты нарекла меня Мартеном. И здесь я впервые открыл тебе свою душу. Ответа, правда, не последовало, но ты обняла меня, а это уже многое значило.

Наконец, он решил показаться: возник из неоткуда прямо передо мной худой до изнеможения, местами покрытый мелкими серыми пятнами. Я почувствовала, как сильно забилось сердце. Мне уже приходилось его видеть, но никак не понимала, где и когда.

– Я подумал, так будет честно, – оправдывался он, краснея.

Подобный момент уже происходил. Когда же? Где я могла видеть тело Мартена? Он точно это знал. Только он и мог мне рассказать.

– Ты уже видел моё тело? Что это значит? У нас… что-то было? – я осеклась и разозлилась на себя за это свое любопытство, но поделать ничего не могла, вопросы вырвались прежде, чем я подумала.

– Вовсе нет. И почему же ты обо мне такого мнения? Я не настолько скабрёзный.

­– Скабрёзный?

– Ну, пошлый. Меня не особо сильно волнует физический контакт, моё влечение платоническое. Для меня куда ценнее духовная связь, для тебя, кстати, тоже, я это знаю. Единственная и фатальная цель любви – потеря индивидуальности. Любить – значит пожертвовать своим эго, принять другого полностью и объединить мысли, чувства и черты характера в одно целое. Решиться на подобное практически никто не может, но многие о том грезят. И я не исключение, – последняя фраза прозвучала очень тихо.

И тут я вынырнула из воды, жадно вдыхая воздух. Пены в ванне стало в два раза меньше, а на мне верхом сидел Мартен в промокшей одежде. Отдышался, пришёл в себя и уставился прямо в глаза. Внутри меня защекотало, щеки стали горячими, я не могла перестать улыбаться. В тот момент очень сильно хотелось прижаться к нему и больше никогда не отпускать, чтобы вновь не исчез. Вдруг дверь в ванную комнату открылась, пропуская соседку по квартире. Её брови взлетели вверх, а рот произвольно открылся. Клементина тихо ойкнула и поспешно выскочила.

– Вы что, совсем?! – недовольно заклокотала она за дверью. – Азалия, предупреждай в следующий раз! Или хоть запирайтесь!

Мартен залился смехом и что-то выдал неразборчивое в своей манере. Я же просто продолжала улыбаться, сгорая от странной неловкости. Он всё ещё хохотал, когда попытался выбраться из ванны, но я торопливо придержала его за руку:

– Подожди. Ты снова исчезнешь?

– А ты этого хочешь?

– Нет.

– Тогда не исчезну. Я и сам не хочу.

Мартен вылез из воды и, клятвенно пообещав подождать меня снаружи, скрылся за дверью. Я быстро ополоснулась, обмоталась полотенцем и прошмыгнула в комнату. Дверь в кухню была прикрыта, они сидели там и о чём-то говорили, пока я судорожно перебирала вещи, соображая, что надеть. Остановилась на простой чёрной футболке и лосинах, окрашенных под джинсы.

Задержалась перед дверью, но голоса притихли, словно знали, что их слушают. Я вошла. Клементина что-то варила себе на ужин, Мартен сидел у самого окна лицом к ней. Он уже обсох, словно и не нырял никуда. Увидел меня, сразу вскочил со стула и расплылся в улыбке.

- Азочка, Тина сказала, что ты что-то пишешь. Можно почитать, пожалуйста?

- Нельзя. Это не интересно.

- Мне всё интересно. Покажешь?

- Зачем? Это твои рассказы. Ты и сам их знаешь.

- Правда? Ты всё-всё записала?

- Ну, так… не дословно. Как запомнила, так написала.

- Здорово! А давай вместе почитаем. Если хочешь, можем подправить, чтоб дословно было.

Был уже поздний вечер, но Клементина разрешила ему остаться. Мы заперлись в комнате, вместе лежали на кровати. Он читал и комментировал мои записи, а я с карандашом в руках с готовностью вносила правки. Помимо историй в блокнот я записывала ещё и свои сны, их Мартен тоже прочитал.

– Ты спишь целиком, поэтому сны видишь, – отметил он, когда закончил.

– А ты разве нет?

– Я сплю такими крошечными частями, что со стороны может показаться, будто всегда бодрствую. Сны просто не успевают образоваться.

– А я так могу?

– Вполне.

– Мы сильно отличаемся?

– Хм. Даже не знаю, как точно сформулировать. Мы одного вида, но разных классов. Отличаемся по некоторым внешним признакам. Кроме того, у нас разные предназначения.

– А можешь поподробнее?

– Таких, как я, не создавали ради великих свершений. Мы были подопытными, не более. У меня даже возникло подозрение, что не все обладали разумом. Большинство умирало так много раз, что походило на бесформенную кучу гниющих останков. Их называли пустыми и отправляли на расплавку. Нас заражали самыми страшными болезнями и проверяли, насколько эффективны новые медицинские препараты. Каждая смерть была мучительной, выжимающей и внутренности, и душу. Всегда больно, всегда страшно. Из-за болезней и препаратов боль растягивалась надолго, и пока с телом происходили невообразимые метаморфозы, я ничего не мог поделать. Никак не облегчить себе страдания. Иногда нас убивали свои же. Из-за помутнения рассудка или прочих побочных эффектов. Но делали они это неумело и не до конца. Приходилось ползать, изнывая от беспомощности и боли, в ожидании смерти. Некоторые убивали себя сами, чтобы скорее воскреснуть и не страдать.

Мне это так надоело. Я не желал превращаться в ходячую гниль, устал от припадков и мучительных ожиданий новых пыток. Один засохший мне рассказал о том, что находилось за пределами уровня. Он был единственным, кто сбежал, но по некоторым причинам вернулся. Он видел всё своими глазами. Говорил со мной вечерами в общей камере. Тогда я захотел выбраться, хотел увидеть, хотел почувствовать. И я сбежал. Желал лишь отдохнуть от всего, ненадолго выйти, а затем вернуться. Просто посмотреть на то удивительное, что существует за пределами уровня. Думал, мне станет легче, думал, я успокоюсь, как только сам всё увижу. А когда попал на верхние этажи и встретил тебя… Не смог больше… Я понял, что… Ты ведь, такая… – он впервые стал так запинаться, теряясь в выборе слов. – А знаешь, что? Я лучше впущу тебя в свою память. Ты сама всё увидишь. Ты всё поймёшь.

Мартен сел напротив меня, скрестил ноги по-турецки, взял мои руки в свои и прислонился лбом к моей голове.

За происходящим я наблюдала от его лица.

Меня окутал тёплый воздух, хлынул поток смутно знакомых, приятных запахов. Оранжевое прорезиненное покрытие под ногами смягчало шаги. Стеклянные стены поблёскивали в ровном свете искусственного солнца. Вокруг ходили обнажённые тела. Все красивые, безупречные. Лица улыбались, но в глазах стоял холод. Они все общались между собой, иногда оборачивались на Мартена и машинально кивали, приветствуя. Однако потом искажались в недоумении и удивлении. Я понимала, почему: Мартен ведь не был безупречным, как они. Напротив, с такой кожей он походил на заразного пациента.

Он остановился, а я почувствовала, как ускорилось биение его сердца, и все внутренности свело от волнения. Он замер, уставился на одинокую фигуристую девушку. Такая хрупкая, нежная, аккуратная. Тело её было нежным, совершенно чистым, без каких-либо шрамов или родимых пятен. Девушка в задумчивости смотрела вдаль, куда-то за пределы стеклянного зала сквозь прозрачную стену в черноту коридоров. Мартен робко подошёл к ней, остановился в нескольких шагах. Пересиливая нервное смятение, мягко и тихо, чтобы не напугать, заговорил с ней. Она ответила, так же негромко. Я ощутила, как от её голоса внутри Мартена что-то колыхнулось, и затеплилось приятное чувство. Они общались, ему даже удалось заставить её рассмеяться. Но когда девушка вдруг обернулась, зелень её глаз потускнела, лик исказился в отвращении.

– Какой ты уродливый.

Это всё, что сорвалось с её уст.

Я даже подумать не могла, как больно может уколоть всего одна фраза. Девушка убежала. Мартен всё равно проследовал за ней. Охраны здесь не было: Владельцы не привыкли к тому, что на этаже могут разгуливать чужаки с низов. Мартен прошмыгнул за ней в какое-то помещение. Здесь тоже было тепло и уютно. Они разговаривали, пока другие спали. Я их слов не слышала, видимо, Мартен сам уже позабыл, о чём велась беседа. Девушка была недосягаема, безупречна, но очень близка ему по духу. Мартен чувствовал в ней что-то родное, магнетическое. Она прониклась, привыкла и снова стала ему улыбаться.

Я пришла в себя, встретилась глазами с Мартеном, тёплыми, искрящимися. И заплакала.

– Азочка, ты чего? Что-то не так? Не плачь, пожалуйста, – он не знал, как себя вести, растерялся.

– Прости, – выдавила я, пытаясь остановить слёзы. – Почему я всегда забываю?

– Это твоя защита. Ты находишь новую параллель, скрываешься за стенами собственного разума и следуешь правилам очередного мира. А чтобы эффективно слиться, необходимо забыть прошлое и придумать логичный сценарий.

– Как я могла забыть? Это ужасно неприятно. Прости.

Он привлёк меня к себе, приобнял и успокаивающе прошептал:

– Это не твоя вина. И я уже привык.

Я поцеловала его, он не был против. Мартен ответил на мой робкий поцелуй своим, но с большим жаром. Его поцелуй вызвал знакомое чувство, столь сильное и яркое. Он уже делал так раньше несколько раз. И тогда-то я вспомнила. Почти всё вспомнила. Вспомнила своё происхождение. Вспомнила, кто такой Мартен. Вспомнила, что безумно любила его.

Я являлась ребёнком красоты и блаженства. Мои отцы – Возвышенные. Меня взрастили для самой важной цели – я должна была жить. Жить по их Законам, быть послушной, исполнительной марионеткой. Запереть свой разум и опустошить голову. Жить и перенимать их истины, порядки, следовать их цели, а в конце – слиться с ними, стать ими. Но не смогла. Отвергла, убежала. И с кем? С подопытным из низов. Дитя совершенства унизило Возвышенных, своих благодетелей, своих отцов. Столь чистые и прекрасные существа не могут себе позволить быть осквернёнными, потому преследуют. Ищут меня, желают забрать, а если не выйдет – расплавить обоих, как побочный продукт системы, и забыть. Обоих, верно. С Мартеном они уж точно церемониться не станут: слишком много он правил нарушил, слишком много узнал, слишком многому научился. Нет ему теперь места в их совершенной системе.

Мне захотелось бежать без оглядки. Бежать, а куда?

– Мартен, выпусти меня! – взмолилась я, не узнавая своего голоса.

– Не понял.

– Выпусти из клетки! Сломай эти треклятые стены, прошу!

– Азочка! Конечно, сейчас! - он сразу же подскочил, словно только этого и ждал, из неоткуда извлёк баллончик и принялся старательно выводить краской дверь. – Твои стены уже расшатаны, осталось сделать финальные толчки. Азалия, пойдём со мной в лиминальное пространство сквозь эту дверь. Наш резонанс снесёт всё подчистую. Я освобожу тебя.

Мартен поставил меня напротив импровизированной бирюзовой двери.

– Ты можешь её открыть.

Я прикоснулась к ней ладонью, упёрлась в стену, ничего не произошло.

- Что мне нужно делать? Что сделать, чтобы освободиться?

- Всё очень просто, Азалия. Поверь во все мои слова. Просто поверь, что всё абсолютно реальное и возможное.

- И что этот мир неправильный?

- Он правильный, и тоже реальный, но чужой. Тебе нужно поверить во всё и совместить это в сознании. Всё возможно, всё реально, всё происходит в одно время: все параллели, все линии, все исходы. Они пересекаются, но в тоже время разделены. Как плотный клубок с прозрачными, но прочными нитками.

– А что станет с этой параллелью?

– Да ничего особенного. Что с ней сделается? Продолжит существовать. Просто нас вычеркнет из истории, словно никогда и не было здесь. Нас забудут.

И после его слов на меня нахлынуло осознание того, что всё, что раньше являлось прочным и понятным, на самом деле было несущественным и хрупким, ничего не стоящим, ненужным, как пустая баночка от шампуня. Я поверила в рассказы Мартена. По крупицам возвращались недостающие фрагменты памяти. Вернулись яркие, запоминающиеся моменты. Не все добрые и радостные. Были и воспоминания о томной однообразной жизни в душных залах под опекой Возвышенных, о неприятных разговорах с пустыми, о бесконечных плутаниях по леденящим кровь коридорам межмирья, о голодных месяцах в спутанных и забытых параллелях, о множественных смертях Мартена.

Нарисованная дверь отозвалась, засияла. Я толкнула её, и она послушно с тихим шипением распалась, приглашая войти. И мы вошли. Одежда осталась снаружи, в той параллели, коей и принадлежала. Мартен торопливо схватил меня за руку, как будто боялся отстать или разделиться. Здесь не было запахов, не было звуков, не было цветов, не было света и черноты, не было пола и потолка, да и в принципе не разобрать, где верх, а где низ. Всё это лишнее, совершенно не нужное. Здесь не было ничего, но в то же время находилось ВСЁ! Бескрайний океан, содержащий в себе все миры и все времена, все варианты событий и всех возможных и невозможных существ, поверхностные, предельно ясные истины и глубоководные тайны, разрушающие рассудок.

Мартен крепко держал мою руку и плавно плыл вглубь. Мы стали частью чего-то большего, чем были сами. Мы не нуждались в словах, чтобы общаться, мы и так слышали все мысли друг друга. Понимали, чувствовали друг друга, как если бы были одним существом. Оставалось пожертвовать индивидуальностью и слиться воедино. Слияние – потеря приватности, потеря эго. Мы оба к этому стремились уже очень-очень давно.

Вдруг в голове пронёсся строй чужих голосов. Громких, неразборчивых. Вспыхнуло острое чувство страха, колючее и холодное. Мартен тоже слышал, тоже чувствовал. Появился свет. Он дал понять, что нас нашли.

В мгновение ока мы оба очутились в саду заброшенного особняка под одеялом ночного неба. Сухая трава неприятно впивалась в тело, перешёптывалась листва, ветер предательски разносил этот шёпот, я вдыхала сладковатый аромат гортензий. Нас затянуло в ближайшую параллель, ту саму, откуда мы выбрались. Наши тела обмякли, сил на то, чтобы подняться и бежать, не хватало. Сторонний шум в голове стих, и мы оба понимали, что Возвышенные вскоре придут за нами. Вот мы и вернулись в точку исхода. Снова здесь. Обречены на паттерн.

Мартен первым нарушил тишину:

– Почему ничего не получается? Почему они всегда нас находят? И почему так скоро? Азалия. Возведи стены. Умоляю. Мы ещё раз попробуем сбежать.

Ментальная связь прервалась, потому мы снова использовали голос для общения.

– Ты же и сам прекрасно знаешь, что это не сработает. Они во много раз превосходят нас. Мы не можем вечно проделывать тоже самое, а они вполне. Давай просто останемся здесь. Просто вместе. Просто примем судьбу.

– Нет, нет, нет, Азалия! Никакая это не судьба, а наказание. Даже не думай, – он дрожал и то едва слышно произносил слова, то срывался на крик. – Если Возвышенные нас поймают, то сразу уничтожат. Пойми! Тела оплавятся и начнут разлагаться, воскрешения больше не будет, сознаний не будет, душ не будет, нас не будет. Пойми. Ничего не будет. Это ужасно! Самый худший финал!

– Разве не ты настаивал на том, что финал есть финал, что не бывает плохих концов?

– Можно я заберу свои слова назад? Я не хочу такого конца. Только не сейчас.

– Мартен, ты ведь так жаждал выйти из паттерна.

– Это не то! Давай попробуем снова. Ты возведёшь новые стены, я погибну и воскресну, а затем найду твою клетку и разрушу её. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Я знаю, ответ уже очень близко. Ты тоже это чувствуешь? Мы найдём способ сбежать от них, найдём место, где сможем спокойно существовать. Не могут же они быть вездесущими. Мы так много раз пытались, что теперь точно найдём решение! Должны!

– Мартен, послушай, – я успокаивающе прижала его к себе, коснулась щекой его щеки и почувствовала горячие слёзы. – От Возвышенных нигде не скрыться. Нет такой параллели, где бы нас не нашли Возвышенные. Мы останемся и встретим их. Пускай расплавят, пускай уничтожат, но разлучить всё равно не смогут. Даже если попытаются отковырять оплавленные тела, исчезали ведь мы вместе, и с этим фактом они уже ничего не сделают, – я ласково поглаживала его свободной рукой по спине, он успокаивался. – Так мы выйдем из паттерна и сольёмся, как ты мечтал. Как в той первой истории.

– Про сонаты?

– Да.

Тщательно скрывая дрожь в голосе, Мартен всё же нашёл в себе силы произнести:

– Тогда я согласен.

Я их не вижу, только ослепительно яркий свет, да и Мартен заверяет, что Возвышенных невозможно узреть. Я ожидала, что будет больно, но ничего не чувствую, кроме лёгкого покалывания. Мартен со мной рядом. Только он. Настоящий и тёплый. Он не сводит с меня глаз, а я с него, сожалея лишь о том, что невозможно остановить момент или хотя бы замедлить. Смотрю до тех пор, пока веки не начинают плавиться. Тогда мы оба закрываем глаза и сильнее прижимаемся друг к другу. Он издаёт тихий гул, как тогда, на веранде, и песнь чувств его сладостно растекается, отражаясь в воздухе, почве, растениях и во мне. Я подхватываю эту песнь и тоже плачу. Больше нас никто не сможет разлучить, больше не будет страданий. Я больше не забуду, он больше не почувствует боль. И никто ни в одной параллели не услышит наш немой, но вечный дифирамб.