То, что внутри тебя

Глава 1

— Да, мам, я понял. Постараюсь приехать.

— Ты только это… не грусти. Бабушка все-таки уже старенькая была, да и опухоль… Ты же знаешь.

— Мам, ну я же не маленький, все понимаю. Ладно, мне пора.

Павел с облегчением повесил трубку. Он был даже рад, что мама ошиблась, думая, будто он переживает. На самом деле он бабку терпеть не мог с самого детства. А голос… Совсем не печальный, усталый просто. Уже несколько дней Павла мучила бессонница. Что он только ни делал, все без толку. Засыпал буквально на пятнадцать минут и просыпался, потому что снились какие-то мутные сны, слишком похожие на начало кошмара.

А еще от недосыпа стало чудиться всякое. В темноте и тишине ночи будто слышались чужие голоса, скользили неясные тени. Звуки, которые раздавались порой, не были похожи ни на что знакомое. И с каждым днем становилось хуже. Теперь виделось что-то странное и при свете дня. Надо бы к доктору, да все некогда.

Решив ехать на похороны на поезде, он преследовал конкретную цель — надеялся, что под мерный стук колес все-таки удастся поспать. В детстве это всегда срабатывало.

На перроне народу было много. Перед Павлом девушка пыталась втащить на ступеньку огромный чемодан.

— Давайте помогу. — Он подтолкнул снизу, и девушка втянула багаж в тамбур. — Павел, — представился и улыбнулся.

— Ольга, — ответила она и смущенно опустила глаза. — Спасибо.

— Да не за что.

Она еще что-то пробормотала, странно посмотрев на него, но слов он не разобрал. И бормотала все время, пока они шли к своим местам. «Странная какая-то». Павел пожал плечами. В конце концов, какое ему дело? Завтра утром сойдет с поезда и никогда больше ее не увидит.

Оказалось, что они едут в одном купе на соседних верхних полках. Павел помог Ольге водрузить чемодан на багажную полку, закинул рюкзак на свою и с наслаждением вытянулся. На его счастье, полка была уже застелена.

Он огляделся: повсюду витала незаметная аура советского поезда. Бегали дети, несмотря на поздний час, кто-то громко смеялся, чувствовались запахи домашних котлет, пива и сушеной рыбы… Столько лет прошло, а ничего не изменилось.

Однако заснуть так и не удалось. Мешали то ли непривычная, почти забытая обстановка, то ли богатырский храп соседа снизу, то ли мелькание станционных фонарей в окнах, то ли духота в вагоне, несмотря на март снаружи… И даже покачивание не помогало расслабиться.

Павел закрыл глаза в надежде, что организм возьмет свое, и вдруг услышал неясное бормотание, которое становилось все громче. Посмотрел на Ольгу и отшатнулся. Она явно спала, но глаза были открыты и будто подернуты какой-то белесой дымкой, а с губ слетали слова-песнопения. Разобрал лишь пару слов, что-то о черном лесе. Она словно молитву читала. «Или заклинание», — подумал Павел и одернул себя. Ну какое заклинание? Дьявола, что ли, вызывает? Ага, в поезде самое место.

Он протянул руку, пытаясь потрясти Ольгу за плечо и разбудить, но в этот момент поезд качнулся, и Павел чуть не упал с полки. Девушка внезапно схватила его за плечо и громко прошептала: «Летописец, скоро придет твое время!»

Испугавшись, спрыгнул на пол, нашарил обувь, накинул куртку и пошел к тамбуру. Вспомнил, что наушники остались дома. Сейчас они бы очень помогли. Достаточно было бы повернуться лицом к стене, и все. Может, у проводника есть?

Около бойлера стояла такая жара, что Павел еле подавил желание оставить куртку в вагоне.

— Нет, наушников нет. Есть кофе, чай, кроссворды. Даже шахматы. На станции в ларьке спросите. Стоять долго будем, успеете.

Павел приободрился и все время до остановки наслаждался в тамбуре относительной тишиной. Сна ни в одном глазу.

***

Станция была объята туманом, что наползал со стороны полей, все ближе подбираясь к небольшому городку. Павел спрыгнул с подножки вслед за проводником и направился к ларькам, подсвеченным тусклыми лампочками.

— Стоянка полчаса, — услышал позади, кивнул не оборачиваясь и ускорил шаг.

Из восьми ларьков работали только три. Он отказался от предложенных в первом игральных карт. Во втором заспанная дородная тетка, дыхнув перегаром, послала его по известному адресу. В третьем молоденькая продавщица виновато пожала плечами, а потом просияла.

— У меня дома есть.

— Так поезд...

— Он долго стоит, а мы быстренько сбегаем. Тут минуты три всего идти.

Говоря все это, она вышла из ларька и собралась его закрыть, а потом вопросительно посмотрела. Павел оглянулся на поезд — тот стоял и трогаться не собирался. Пожал плечами и неуверенно кивнул.

Девушка щелкнула замком и быстрым шагом направилась к домам. Городок спал, туман уже стелился под ногами, скрывая разбитый асфальт.

По ощущениям они шли гораздо дольше трех минут, петляли между домами, уходя все дальше от станции. Он боялся спросить из вежливости, долго ли еще, как вдруг услышал хриплое бормотание диспетчера. Оглянулся и вдалеке увидел отходящий поезд. Павел заозирался и застыл в растерянности: девушки нет и в помине, а он стоит посреди абсолютно пустынной улицы по колено в тумане. Ни в одном доме не горит свет, только где-то жалобно скрипит калитка. И что теперь делать? Денег в кармане кот наплакал, документы остались в рюкзаке, который преспокойно лежит в поезде, а телефон… Павел вытащил аппарат: темный экран подсказал, что тот сел окончательно и бесповоротно. Накатила паника. Он закричал, и крик эхом прошелся по улице. Ни в одном доме свет так и не зажегся...

Некстати в голову полезли воспоминания из детства. Наверное, потому, что было темно и тихо. Точно как в его комнате…

— Папочка, не надо, пожалуйста!

— Сам виноват, гаденыш! Будешь знать, как отца не слушаться!

Первый удар пришелся по щеке, и в голове зазвенело. Маленький Павлик зажмурился, но второго удара не последовало. Он тихонько приоткрыл один глаз и увидел, как мама бросилась наперерез отцу, а тот схватил ее за волосы, крича:

— Тварь, всю жизнь мне испортила! Если бы не ты и твой выблядок, я бы сейчас академиком был. Все вы, гады, виноваты.

Отец орал, продолжая бить мать, а Павлик забился в дальний угол, немигающими глазами глядя на разворачивавшееся перед ним действо. Этот случай был не первым, и мальчик был уверен, что не последним. Пьяный отец переставал себя контролировать, а пьяным он теперь был почти постоянно.

Однажды мама набралась смелости и вызвала милиционеров. Отца забрали, а потом поместили в психиатрическую больницу. Паше на тот момент исполнилось десять. Мама пыталась что-то объяснить, но он сказал, что все понимает. Мама извинялась, говорила, что не хотела, чтобы так вышло. Через два месяца, когда стало ясно, что мужу ничего не поможет, подала на развод. Сказала, что не хочет иметь ничего общего с этим человеком.

Как ни странно, но Павел не винил отца. Он винил алкоголь. Помнил, что когда-то папа был другим: дарил игрушки, водил в парк и на аттракционы. Они вместе ловили рыбу, а потом жарили ее на костре, ходили в походы с ночевкой, где рассказывали страшные истории на ночь. Именно с тех пор страшилки стали его любимыми «сказками». А когда отец стал пить, других сказок и не осталось. И по сравнению с тем, что творилось дома, любые страшилки были добрыми.

Он прекрасно помнил, как по ночам часто просыпался от стука в стекло. Сначала пугался спросонья, а потом понимал, что это ветка тополя, росшего под окном. Он наблюдал за игрой света и тени, представлял, что темнота — его лучший друг и играл с ней в прятки. Иногда сон так и заставал его в шкафу или под кроватью. Зимой было еще интереснее. Снегопад превращал все вокруг в нечто нереальное, а фигуры людей — в призраков. Но и тогда он не боялся. Реальность была куда страшнее выдуманных чудовищ.

Со временем он стал сам придумывать страшилки и даже записывать их в отдельную тетрадку. Однажды ее нашла бабушка, прочитала и долго смеялась. «То же мне, писатель!» — сказала она. В этот момент у Павлика впервые проклюнулись ростки ненависти к этой женщине.

А еще он очень любил играть с игрушечным поездом. Это был подарок отца, еще до всей этой истории с пьянством и психбольницей. Он смотрел, как поезд бежит по пластмассовым рельсам, горят огни, раздается гудок… Павлик представлял, что он внутри вагона, там тепло, светло и совсем не страшно.

Он рос, мама работала, пыталась дать сыну все необходимое и поэтому пропадала на работе. А Паше приходилось сидеть с незнакомыми женщинами, приходящими нянями, какими-то дальними родственницами. Те иногда приводили с собой своих отпрысков, оставляли детей играть, а сами смотрели кино или сериалы. Ни одной из них не было дела до молчаливого мальчика, который не доставлял особых хлопот, просто тихо играл, читал или что-то писал в потрепанной тетрадке. Да и ему было плевать на этих теток. Он сам вполне мог о себе позаботиться: сделать уроки, помыться, разогреть еду, которую мама оставляла для него в холодильнике. Другие дети ему были не нужны. Более того, они ему мешали. Поэтому он часто читал им свои страшилки, дети пугались и убегали к мамам. А Павел был рад, что его оставили в покое.

А вот оставаться с бабушкой он терпеть не мог. То, как она посмеялась над его рассказами, навсегда запечатлелось в памяти. А еще она почти всегда приводила с собой другого внука — сына старшей дочери. Избалованный, болезненный мальчик ни на минуту не оставлял Пашу, постоянно чего-то требовал, а если не получал — угрожал пожаловаться бабушке. Угроз Паша не боялся, поэтому делал все, чтобы двоюродный брат больше не приходил. И вот однажды рассказал ему самую страшную свою историю. Тот сильно испугался и даже описался, а потом с плачем побежал к бабушке. Та устроила Паше выволочку, провела воспитательную, как ей казалось, беседу, а потом сказала, что такое поведение заслуживает наказания. Достала коробку с игрушечным поездом и железной дорогой и отдала — подарила! — брату. Как ни кричал Павел, как ни требовал вернуть игрушку, как ни просил — все бесполезно, бабушка была непреклонна.

С того самого дня Павел возненавидел ее всей душой. С годами это чувство не прошло, лишь усилилось. Потому что бабушка никогда не считала, что поступила тогда жестоко. Наоборот, всегда вспоминала тот случай и говорила, что это судьба наказала Павла.

И вот теперь он стоял и смотрел на уходящий поезд. Его поезд! Если бы не оставшиеся в нем вещи, и не переживал бы даже. Не помри бабка (наказание и ее настигло!), не оказался бы в этой глуши. А может, судьба? Может, не стоило ему ехать? Кто знает, но из этой передряги теперь надо как-то выбираться.

Павел огляделся: вокруг ни души, дома словно призраки, пустынно, как на кладбище в полночь. Он поежился. Решил, что вернется на вокзал, а там решит, что делать. Можно пересидеть до утра — надежды, что кто-то работает круглосуточно, уже не было, — а потом попробовать купить билет или хотя бы найти зарядку для телефона.

Он уже пошел по улице, как вдруг понял, что понятия не имеет, куда идти. Следуя за девчонкой из ларька, не смотрел по сторонам, думал только о том, чтобы найти наушники и наконец-то выспаться. Закрыл глаза, припомнил, где видел уходящий поезд и решительно зашагал по темным улицам.

Ни в одном из домов свет не горел. Промозглый ветер завывал в подворотнях, и Павел зябко повел плечами. Еще и крошево снежное посыпалось, словно зима решила вернуться. Где-то продолжала мерно скрипеть от ветра калитка, и звук этот словно стоял на месте, хотя Павел шел. По логике звук должен был удаляться или приближаться, но нет.

Павел поймал себя на мысли, что город не выглядит сонным. Мертвым — вот подходящее слово. Покосившиеся заборы, заколоченные дома. Дворы, поросшие бурьяном в человеческий рост. Глаза уже привыкли к темноте, да и луна изредка бросала свет из-за туч. Он шел уже долго, но никакого вокзала не наблюдалось. Постарался припомнить хоть что-то на пути, но в памяти сохранилось лишь облупленное здание станции, на котором даже не было названия, только темнели какие-то плохо различимые пятна, да ларьки, прижавшиеся друг к другу как кутята. Над ними горели тусклые лампочки — это он помнил точно. Потому привстал на цыпочки и постарался разглядеть эти фонари. Ничего. Беспросветная тьма. Туман, стелящийся по земле. И воздух, тяжелый, давящий.

Невдалеке в свете луны мелькнули рельсы. «Наконец-то», — подумал Павел и прибавил шаг. Но, дойдя до них, нерешительно замер. Ни платформы, ни здания вокзала, ни ларьков. Только старые заколоченные дома, стоявшие вдоль ржавых, заросших травой путей. Он даже присел и провел рукой — не показалось, рельсы и правда покрылись ржавчиной. По ним явно давно не ездили поезда. «Но как же…»

Додумать он не успел, внезапно услышав какой-то шум, и в надежде обернулся. Никого. Лишь вдалеке блеснул огонек. Приободрившись, Павел зашагал в ту сторону. Огонек приближался, хотя калитка все так же скрипела где-то рядом. Примерно через пятнадцать минут запыхавшийся Павел оказался у покосившегося дома, в окне которого мерцало слабое пламя. Как огонек свечи — а в том, что это свеча, сомнений не было, она стояла на окне — мог быть виден с такого расстояния, он уже не задумывался. Лишь открыл калитку, шагнул на крыльцо и постучал в дверь.

— Заходи, Летописец, — раздался скрипучий голос.

Павел поежился: точно так же его назвала девушка из поезда, которая лепетала что-то о черном лесе. Стало не по себе. Но на улице было слишком холодно и… как-то жутковато, поэтому он вошел и закрыл за собой дверь.

— Присаживайся, — послышалось из дальнего угла, скрытого тенью. В нем угадывалась фигура, но разглядеть лицо было невозможно. Первой мыслью было, что в доме старик, но силуэт был слишком массивным, да и голос не старческим, дребезжащим, а скорее хриплым, словно человек простужен.

Павел сел на единственный стул и увидел, что перед ним стоит тарелка с исходящим паром хлебом. Только сейчас понял, что проголодался. В доме приятно пахло выпечкой, было очень тепло, поэтому он стянул куртку, оставшись в одной рубашке. После холода улицы кожу приятно покалывало.

— Голоден? — Хозяин дома словно угадал мысли. — Угощайся.

Пока Павел отламывал куски горячего хлеба и запихивал в рот, запивая молоком, стоявшим тут же, незнакомец молчал. А гость, наплевав на все правила приличия, громко прихлебывал и громко дышал через рот, когда попадался особенно горячий кусок. Насытившись, откинулся на спинку и осоловело прикрыл глаза. Бессонница, донимавшая его последние дни, внезапно куда-то исчезла. Павел точно знал, что, засни он сейчас, выспится как младенец. И он уже было закрыл глаза, как вновь услышал голос хозяина дома.

— Я давно тебя жду.

— Меня? — непонимающе повторил Павел.

— Этот город — ловушка для таких, как ты.

— Каких?

— Это тюрьма. Попавший сюда не вернется. — Из угла послышалось хихиканье, от которого мурашки побежали по коже.

— Но… я хочу вернуться. Там мама, друзья…

— У Летописцев нет семьи и друзей. Их семья — птицы с зубами. Их единственный друг — изоляция. Смирись.

— А если я не хочу мириться? — сонно спросил Павел, чувствуя, что погружается в дрему.

— Тогда слушай…

— Что?

— Поезд.

Человек выбросил вперед руку с вытянутым указательным пальцем. Последнее, что Павел увидел — длинный кривой коготь. Последнее, что услышал: «Но лучше не ходи в Черный лес…» Сон сморил его неожиданно, он так и остался сидеть на стуле.

Глава 2

Он проснулся так же неожиданно, как и заснул, и впервые за несколько дней почувствовал себя отдохнувшим. За окном вставало солнце, слышны были птичьи пересвисты, но никаких признаков цивилизации все еще не наблюдалось. Ни голосов, ни лая собак, ни топота детских ног.

Он встал, потянулся и только тут сообразил, что в доме никого нет. Огляделся: повсюду были раскиданы вещи, но в абсолютном беспорядке, как после взрыва. Фотографии, запечатлевшие кадры на пляже; игрушечная мартышка, валявшаяся в углу; кусок мыла и грязная тряпка рядом; обрывки старых газет, остатки засохшей еды и толстый слой пыли. Было ощущение, что в доме давно никого не было. Но ведь кто-то с ним разговаривал. Не могло же такое присниться?

На столе лежала корка почти засохшего хлеба, в кружке на дне плескалось прокисшее молоко — это Павел понял по запаху. Но ночью продукты были свежими — это он помнил точно. Так когда успели испортиться? Закралась мысль, что время в этом странном месте идет иначе, не так, как в обычном мире, но Павел прогнал ее. Никогда не верил в подобную чепуху и смеялся над всякими гороскопами, верой в сверхъестественное, видения, предсказания, гадалок и ясновидящих. Современный умный человек просто не мог воспринимать это иначе — он был уверен в этом.

Еще на столе лежала записка.

«Если хочешь попасть домой, придется пройти через Черный лес. Чтобы он тебя пропустил, нужно отдать ему то, что он хочет. Был бы ты ребенком, лес пропустил бы тебя и так. Но ты уже взрослый, поэтому придется чем-то пожертвовать. Ты готов? Если да, то найди лавку под названием «Егорка-с-горки». Там тебе подскажут, что делать дальше. Но учти, что она работает только ночью. Иди на звук поезда...

P.S. Но я бы не советовал ходить через этот лес, иначе можно потерять себя».

Павел мало что понял из этой записки, кроме одного: чтобы выбраться из этого дурацкого города, придется найти какую-то лавку, которая работает ночью. Он готов был на что угодно, чтобы вернуться домой. Но до ночи было далеко: солнце только встало. Чем заняться, Павел не знал, а потому решил поискать еду. Наверняка должен быть погреб с запасами, у всех в деревнях такой есть.

После недолгих поисков он обнаружил подпол, из которого дохнуло затхлым воздухом, спустился и оглядел полки. Конечно, ни сала, ни колбас не увидел. Зато полно консервов. Это лучше чем ничего. Схватил несколько банок и вернулся в комнату. Оглядываясь в поисках ножа или чего-то, чем можно открыть банку, наткнулся взглядом на выгоревшее фото, лежавшее не на полу, среди остальных, а аккуратно, на полочке рядом с кухонными принадлежностями. Явно фото из отпуска: человек, одетый как турист — в панамке, шортах и фотоаппаратом на груди — обнимает смеющуюся женщину. Было видно, что они счастливы. Кто эти люди, Павел не знал и знать не хотел. Но рядом увидел большой нож. Правда, тот немного заржавел, но для того, чтобы открыть банку, вполне годился.

Поев, Павел плюхнулся на топчан, служивший кроватью, в воздух поднялся миллион пылинок. Но ему было уже все равно: бессонница отступила, и он забылся блаженным сном.

Встал Павел как раз перед закатом, опорожнил еще одну банку консервов, а еще парочку рассовал по карманам на всякий случай. Вышел на крыльцо — было все так же тихо, лишь неугомонная калитка скрипела и скрипела. Этот звук начинал действовать на нервы. Туалета Павел не нашел, поэтому просто зашел за дом и стыдливо огляделся, хотя знал: никого нет.

Уже темнело, и тут он услышал поезд. Дернулся, посмотрел в сторону рельсов — ничего. Никакого состава не было и в помине. Звук, казалось, доносился с другой стороны. Павел чертыхнулся и пошел в ту сторону.

С прошлой ночи ничего не изменилось: такие же пустынные улицы, покосившиеся дома, разбитые дорожки. Ни людей, ни животных. Было странно и… жутко. Впереди послышался паровозный гудок, и Павел с удивлением обнаружил, что звук идет из трубы дома, на котором висела вывеска «Егорка-с-горки». Она была прикреплена к железной арматуре двумя кусками цепи и болталась на ветру, скрипя. Павел понял, что за звук преследовал его ночью. Скрипела не калитка, а эта чертова вывеска.

Сплюнул и вошел внутрь. За прилавком, в котором были выставлены разные флаконы — и больше ничего — сидел изможденный человек средних лет. Не старый, но побитый жизнью и явно от нее уставший. Он поднял глаза, как-то бесцветно кивнул и спросил:

— Чего желаете?

— Я… не знаю, — честно ответил Павел. — Меня сюда послал человек, но как его зовут и как он выглядит, не имею ни малейшего представления. — Развел руки и пожал плечами, словно извиняясь.

— А что он сказал? — все так же шелестяще поинтересовался продавец.

— Он не сказал. Он написал. Если я хочу отсюда выбраться, то должен пройти через Черный лес. Но тот меня не пустит, если я ему не дам того, чего он хочет. Бред какой-то…

— Э нет, молодой человек, — внезапно оживился продавец и резво вскочил, — это не бред. Значит, выбраться хотите? — Оценивающе оглядел Павла и вынес вердикт: — Да, лес вас просто так не пустит. Но я знаю, что вам надо. Вот! — Он протянул руку и сгреб с прилавка несколько флаконов. Внутри плескалась какая-то субстанция, темная и светлая. В каких-то — похожая на белоснежное зимнее покрывало, в других — непроглядная тьма.

— Что это?

— Это воспоминания. Лес кормится детскими воспоминаниями. Без них через него не пройти. И раз вас послали ко мне, значит, своих вам не хватит. Но я вам продам.

— И сколько это стоит?

— Да всего-ничего. За все это, — он раскрыл сложенные ковшиком ладони, в которых покоилось больше десятка флакончиков, — я прошу лишь десять тысяч рублей.

— Но у меня столько нет, — промямлил Павел.

— Готов обменять на телефон.

Павел задумался, но решил, что это хорошая сделка — гаджет все равно сел, в лесу его зарядить будет негде, а деньги ему еще пригодятся, когда он выберется из этой передряги. Во что он влип и где вообще находится, думать не хотелось совершенно. Как говорится, меньше знаешь — крепче спишь.

— Согласен.

Павел протянул телефон продавцу, взял у него флакончики и высыпал во внутренний карман.

— И что теперь?

— А теперь идите на звук поезда.

— Но он шел отсюда, — непонимающе возразил Павел.

— Не волнуйтесь. Он будет идти оттуда, откуда нужно.

Павел уже шагнул к двери, как вдруг обернулся и спросил:

— А откуда эти… — Он кивнул на флакончики на прилавке.

— Воспоминания?

Павел кивнул.

— От моих детей. — В ответ на удивленно поднятые брови продавец пояснил: — Нужно же их на что-то кормить. Деревня, сами видите, не процветает. — И мерзко рассмеялся.

Павел быстро шагнул за порог, не желая больше ничего знать. У него была одна цель: добраться до леса, пройти его и оказаться наконец дома. Вышел на улицу и осмотрелся. Ничего не изменилось, он, как и прежде находился неизвестно где, но теперь вместо телефона в его кармане звучно лязгали непонятного вида флакончики.

Прежде чем идти на штурм какого-то там черного леса, он решил основательно подготовиться, ведь неизвестно как долго придется идти. Ночь давно вступила в свои права, и густой туман был ее неизменным спутником. «Чертовщина какая-то…» — подумал Павел и отправился на поиски дома, в котором ночевал накануне.

На удивление быстро нашел дорогу и уверенно шагнул в приоткрытую дверь. Темнота сразу же поглотила его, но неяркий свет одинокой свечи указывал направление. Павел прошел уже знакомым маршрутом и, как и вчера, опустился на стул.

— Вернулся. — Скрипучий голос хозяина дома эхом разнесся в пространстве. — И, судя по звуку, все-таки решил идти через лес.

Павел вздрогнул — этот голос вызывал какие-то смутные неприятные ощущения, — но виду не подал.

— Почему вы меня отговариваете? Ведь сами написали, что это единственный способ вернуться домой.

— А ты уверен, что надо возвращаться? — Голос стал вкрадчивым. — Твое место здесь, Летописец.

— Да что вы меня так зовете? Сначала эта бесноватая из поезда. Теперь вы. Кто такой летописец?

— Сам узнаешь. Если останешься.

— Нет уж, я домой.

Павел заозирался в поисках какой-нибудь сумки, но, не найдя ничего подходящего, взял валявшую тряпку, связал концы узлом. Не фонтан, но лучше, чем ничего.

Не обращая внимания на хозяина дома, нырнул в подпол, взял несколько банок консервов, положил к ним нож, подумав, добавил еще найденные на полу спички и веревку.

— Мыло еще возьми, — усмехнулся хозяин дома.

Павел зло зыркнул в угол, откуда доносился голос, но, как и прежде, не смог разглядеть человека. В углу клубилась тьма, словно размывая черты лица и фигуры.

— Возьми еще вот это.

Из тьмы выпросталась ладонь, на которой лежали осколок зеркала, брелок в виде кролика, лепесток розы и кусочек мармелада.

— Жаль, пирогов нет, моя сестра пекла очень вкусные.

Павел с сомнением посмотрел на весь этот мусор.

— Зачем мне это?

— Бери. Потом узнаешь.

Павел пожал плечами: ладно, много места не занимает, пусть лежит, потом выкинет. Сгреб все предложенное, высыпал рядом с консервами и завязал узелок.

— Ну что, в путь? — спросил сам себя, огляделся — не забыл ли чего — и не прощаясь шагнул в ночь.

Стоило ему выйти, как раздался смешок, и из другого угла вышел тот, кто совсем недавно продал парню флакончики с воспоминаниями.

— Иди-иди, посмотрим, как далеко дойдешь, — хихикнул Егор и махнул рукой. Тень, которая скрывала его, метнулась, словно сгустилась и замерла, выставив щупальце.

— Догони и не дай уйти. Он должен занять мое место. Мне пора домой.

Тень вылетела в дверь и растворилась в ночи.

***

Павел шел на звук поезда, которого нет. И думал, что зря пошел ночью. Нужно было подождать до утра, но желание избавиться от этого кошмара и вернуться домой было слишком сильным. Поэтому он чертыхаясь шел вперед, стараясь не оглядываться и пытаясь найти север, как учили в школе.

Черный лес встал перед ним внезапно, словно стена. Густо переплетенные ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы, вдруг распрямились и потянулись к нему. «Дай, дай», — слышалось словно в голове. Он вспомнил сказанное и дрожащими пальцами нащупал флакончик. Вытащил пробку — туманчик изнутри поднялся и поплыл к ветвям. В этом облачке Паше виделись какие-то ужасы, поэтому он прищурился и наблюдал за всем через щелочку. Ветки будто впитали туманчик и расступились. Павел вступил под полог леса.

Сколько он шел, не знал, но через некоторое время почувствовал чье-то присутствие за спиной. Оглянулся — никого. Но тревога не отпускала. И он бросился вперед, не разбирая дороги. Нечто настигало его, он чувствовал и бежал все быстрее. Ветки хлестали по лицу, ноги запутывались в траве и валежнике, но ему было все равно.

Внезапно он выскочил на полянку. Ее будто освещали невидимые фонари, а посередине стоял замок не замок, но вполне добротный дом. Он не вписывался в мрачную атмосферу. Павел рванул к двери. Закрыто! Не может быть. Спасение так близко. Оглянулся — на него наступала тьма непроглядная, тянущая жадные щупальца.

Павел со всей силы дернул дверь, и та поддалась. Нырнул внутрь, захлопнул и сполз по ней вниз.

Отдышавшись, Павел встал и пошел по коридору. Дом, снаружи не выглядевший очень большим, внутри оказался слишком просторным. Сразу вспомнилась фляжка из сказки, которая внутри была в семь раз больше, чем снаружи. «Да уж, в сказку попал — не то слово», — подумал Павел и зашел в комнату.

Нигде ни пылинки, в камине приветливо горел огонь, очень тепло и уютно. Большой, явно дубовый, стол, на столе тарелки, исходящие паром. Павел почувствовал, как во рту собирается слюна. Подошел ближе. Чего там только не было: и мясо, и овощи, и фрукты на отдельной тарелке. А запахи какие! Вот только где же хозяин дома?

— Эй, меня кто-то слышит?

Эхо прокатилось по дому, но ответа не последовало. Внезапно внимание Паши привлекла бумажка, на которой витиеватыми буквами было выведено: «Располагайся, дорогой гость, угощайся, если голоден, поспи, если устал. Дом в полном твоем распоряжении. Лишь в библиотеку ты не должен входить, иначе пожалеешь».

Пожав плечами, Павел сел и придвинул к себе тарелку. Еда выглядела аппетитно. Попробовал кусочек, ничего странного во вкусе не обнаружил и решил, что если его хотят отравить, то он наверняка об этом и не узнает, а потому…

Плюнул и принялся за еду. Все блюда были выше всяких похвал. На десерт были фрукты и явно свежевыжатый сок.

Закончив с едой, Павел потянулся и решил обследовать дом. Он помнил о приглашении поспать, но сна не было ни в одном глазу. Обошел комнату — похожа на столовую, ничего лишнего. Даже безделушек никаких на камине нет. Лишь в углу на высокой подставке стояло чучело совы.

Он вышел в коридор. Сумрак перед ним рассеивался внезапно зажигавшимися лампами. Видимо, они были настроены на движение.

Двери перед ним тоже распахивались как по мановению волшебной палочки. Спальня: в пастельных тонах, но девчачьей не выглядела. Большая кровать, судя по виду, очень мягкая. В углу трюмо, в другом — письменный стол с ящиками, у кровати — тумбочка с лампой. На полу — пушистый ковер, в котором ноги утопали по щиколотку. На стене — странная картина, будто неправильно собранный пазл. Решив не заморачиваться этим, Павел пошел дальше.

Длинный, будто бесконечный коридор, по бокам двери, много дверей. И каждая приглашающе распахивалась. Павел заглянул почти во все. В парочке горел яркий свет, в трех царила кромешная тьма, а остальные при его приближении тускло освещались. Ничего особо интересного он не нашел, поэтому пошел на второй этаж. И все повторилось: двери открывались, лампы включались, но нигде ни следа чьего-то присутствия. Ванная на втором этаже, в отличие от той, что на первом, поражала роскошью, как и спальня. Видимо, это были апартаменты хозяина дома. И все же, где он сам? Павел не раз задавался этим вопросом, пока осматривал дом.

Дом не выглядел ветхим, хотя дерево хранило отпечатки былых событий: местами потрескалось, местами покоробилось. Кое-где штукатурка осыпалась, но было чисто и вполне уютно. Павел даже поймал себя на мысли, что задержался бы на пару дней. Ведь здесь тепло, есть еда и постель, а снаружи… Черный лес, питающийся воспоминаниями, и ужасное нечто, преследующее по пятам. Может, есть другой путь домой? Наверняка есть какая-то книга об этом. А где обычно хранятся книги? Правильно, в библиотеке.

Павел кивнул самому себе и решил во что бы то ни стало найти эту самую библиотеку. Вспомнив о предупреждении, поразмыслил и махнул рукой. В конце концов, что может сделать хозяин? Наружу выставит? Ну, значит, придется использовать первоначальный план.

Отчего-то решив, что библиотека находится наверху, поднялся на третий этаж. Здесь была всего одна дверь, которая не распахнулась при его приближении. «Наверное, это то, что я ищу», — подумал Павел и шагнул вплотную. Взялся за ручку двери и повернул...

Конечно, дверь не поддалась. Нечего было и рассчитывать на это. В иных обстоятельствах Павел оставил бы ее в покое, но любопытство брало верх. Раз есть дверь, которая не открывается, значит, в ней замок. А раз есть замок, значит, должен быть и ключ. Вот только где его искать? Наверняка он надежно спрятан. В доме куча комнат, в каждой полно мебели, а ведь еще могут быть и тайники. Попробовал толкнуть со всей силы — не помогло. Точно нужен ключ.

Мысли, что можно просто не заходить в библиотеку, как и требовал гостеприимный хозяин, Павел даже не допускал. Дверь заперта — значит, там что-то ценное. И очень хотелось узнать, что это такое.

Вся ситуация напоминала ему сказку о Синей бороде. А вдруг за дверью не книги, а какие-нибудь расчлененные трупы? Но тогда должен быть запах, а его не было. Конечно, магия (а Павел уже не сомневался, что без магии тут не обошлось, хотя до недавнего времени он в нее не верил) могла скрыть все следы, но хотелось надеяться, что в запертом помещении действительно книги, пусть и очень ценные.

Он вернулся в столовую, где со стола уже кто-то все убрал, и задумался. Закрыл глаза, постарался вспомнить, что видел в комнатах и где может быть ключ. А когда открыл их, увидел перед собой записку со словами «Предупреждаю в последний раз — не ходи в библиотеку!»

Да что же это такое? Откуда взялась эта бумажка? Павел мог поклясться, что еще пару минут назад на столе ничего не было. И никто не подходил, в этом он был уверен. Материализовалась из воздуха? Точно магия. Он решил спросить и задал вопрос в пустоту:

— Почему?

На его глазах на столе возник еще один клочок с надписью: «Это мое требование. Мой дом — мои правила».

Павел хмыкнул. Он мог понять хозяина дома, но любопытство было слишком сильным.

«Где же искать ключ?» — подумал он и вдруг услышал у себя в голове странный голос:

«Дай угощение — скажу».

Павел недоуменно огляделся — никого, все на своих местах… Сова! Чучело раскрыло крылья и клюв, уставившись на него немигающим взглядом.

— И что тебе дать?

«Тебе это дал старик из тени».

Павел подошел к птице и вытащил то, что высыпал ему в ладонь тот незнакомец. Сова выхватила из руки кусок мармелада.

«Ищи шкатулку, что лежит в коробке. Коробка в самом темном углу самой дальней комнаты. Подари ей цветок, чтобы раскрыть секрет».

— Игла в яйце, яйцо в утке, утка в зайце… — пробормотал Павел, и ему показалось, что птица хихикнула. — Самая дальняя комната, говоришь?

Он припомнил расположение дверей и направился туда, где, по его мнению, была эта самая комната. Дверь не распахнулась при его приближении, однако заперта не была. Павел вошел, определил самый дальний угол и действительно нашел в нем коробку. Открыл и увидел шкатулку, сплошь покрытую витиеватой вязью. Нигде не было ни намека на то, как она открывается.

— Что там сова сказала — подари цветок? Где же я его возьму?

Разглядывая поверхность, он вдруг увидел что-то похожее на отпечаток лепестка. И таких было несколько. Достал «подарок» незнакомца, приложил лепесток к первому отпечатку. Внутри что-то глухо щелкнуло. Поняв, что двигается в нужном направлении, Павел стал прикладывать его ко всем мало-мальски похожим изображениям. Наконец, крышка резко поднялась, внутри, на красной бархатной подушке, лежал резной ключ. Павел взял его и почти бегом направился в библиотеку.

Приблизившись к двери, громко выдохнул и вставил ключ в замочную скважину. Он очень боялся, что ключ не подойдет. А вдруг сова решила посмеяться над ним и обманула? Повернул ключ — замок заскрежетал и щелкнул. Дверь со скрипом чуть приоткрылась.

Павел шагнул внутрь. Первое, что он увидел перед собой, была освещенная яркой лампой картина. На ней молодая красавица, похожая на ангела, сидела на кресле, а рядом на коленях стоял убеленный сединой мужчина. В глазах его явно читалась любовь, а вот на лице женщины читалась неизбывная скорбь.

Павел подошел поближе. Лицо женщины на портрете казалось ему смутно знакомым. Огляделся: в отличие от остального дома на всем лежал толстый слой пыли, словно сюда уже долгие годы никто не заходил. Лампа, освещавшая портрет (и зачем она здесь, если все равно никто не приходит?), вырывала из темноты полки с книгами. Ну хоть никаких трупов, действительно библиотека!

Павел подошел к ближайшей полке, вынул толстый том и понес его к столу. Смахнул пыль рукой, оставив разводы на поверхности, протер рукавом. Вышло плохо. Махнул рукой, положил книгу и открыл. Какие-то странные значки, но тоже знакомые. Павлу вдруг показалось, что он понял — достал из кармана осколок зеркала, который дал ему незнакомец из деревни, приложил к краю страницы, и значки вдруг превратились во вполне знакомые буквы. В его имя! Перевернул страницу — со следующей на него смотрел он сам. Рисунок чернилами, но очень точный. Настолько, что сомнений никаких не осталось — это он.

Павел потряс головой, прогоняя наваждение. Перелистнул еще страницу и с помощью зеркала начал читать:

«Летописец Павел, триста двадцать второй по счету, составил этот справочник согласно принятой в этом мире классификации…»

Что за бред? Какой справочник? Портрет и имя в книге явно намекали, что он и написал ее, но этого никогда не было!

Павел подбежал к полке и сгреб сразу несколько томов. Разложил на столе, открыл — со всех на него смотрел его портрет, а под ним — его имя.

«Бред какой-то, быть этого не может. И опять какой-то Летописец. Кто он такой? Вернее, кто я такой?»

Голова кружилась от непонимания, сомнений, раздумий, от пляшущих перед глазами «зеркальных» букв, от портретов, которые словно смеялись над ним.

— Что я вам сделал? Зачем вы так? Отпустите меня, я хочу домой! — кричал Павел в пустоту, но никакого ответа не было, лишь рисунки злобно скалились.

Он почувствовал, что падает. Пытался удержаться на месте, но темнота накрыла его…