Тишина после крика

Глава 1

Визгливый крик разорвал ночь, словно ржавый нож, вонзившийся в ткань тишины и разбудивший весь дом многоэтажки. Повторный тоненький вопль сорвался с губ, когда старая дверь в коридоре протяжно заскрипела, будто чьи-то невидимые пальцы царапнули по костям дерева.

Резкий щелчок выключателя.

Но темный силуэт в дверях оказался не монстром, а лишь усталой матерью, поднявшейся среди ночи и пытающейся перекричать собственного ребенка:

— Можно потише, Мэри?!

Всхлип. Рыдание. И страх.

Тягучий, липкий, неконтролируемый страх, который невозможно объяснить взрослому.

— Как прогнать кошмар, мамочка? — орошая подушку солью и дрожа всем телом, спросила я.

— Если станет совсем плохо, досчитай до ста.

— А если не поможет?

— Начинай сначала.

— Но, мам... — мой голос срывался, как у скулящего щенка, — он ведь все равно вернется. Всегда возвращается!

Тонкая грань между сочувствием и усталостью рухнула под тяжестью недосыпа. Лицо матери потемнело, ноздри дрогнули, как у дракона, готового выдохнуть пламя. Она сжала косяк дверного проема пальцами и, сквозь зубы, едва шевеля губами, прошипела:

— Тебе пора уже вырасти, Мэри. Можешь считать, можешь спать, но больше не кричи, поняла? Будь тише.

Хлопок закрываемой двери был таким громким, что мое тело содрогнулось, будто от удара. А на подушке остался лишь след соленых слез, впитавшихся в ткань, как шрам.

И я начала считать. Сначала до ста. Потом до тысячи. Потом высчитывала века и целые столетия в собственном вымышленном мире. Но не помнила ни единого раза, когда это действительно меня спасло.

Пришлось научиться «вырастать».

Не только снаружи — внутри.

Не вверх, а вглубь.

Учиться мириться с кошмарами. Уговаривать их так же, как себя. И в темноте, когда дыхание сбивалось и зубы лязгали друг о друга, я шептала:

— Тише... п-пожалуйста, тише...

Я на выдохе, по привычке, начинала отсчет заново:

— Р-раз... Д-два... Тр-и-и...

Но даже годы спустя, в самые мрачные из ночей, когда за окном бесновалась лютая пурга, я лежала в своей башне, возведенной из панельных стен, и знала: сон больше не придет.

А принц, сопящий рядом, не спасет.

Ведь погода вновь настырно стучала в мое окно, завывая протяжным стоном, полным боли и отчаяния. Этот стон раскатывался по дому, как по ржавым трубам органа, наполняя нутро здания чужим, неестественным дыханием. Дом будто жил и пел вместе с бурей, а я слушала его песнь — мрачную колыбельную, которую знала наизусть, но все равно не решалась перебить даже собственным дыханием.

Я была обязана лежать и слушать.

Я была обязана не отворачиваться от своих страхов.

Ведь он никогда не отворачивался от меня.

Он — мой самый ужасный друг и самый любимый враг.

Он — мой Кошмар.

Мой немой, терпеливый зритель, наблюдающий, как я росла на его глазах. Тех, что были покрыты густым мазутом тьмы, но видели меня насквозь. И всякий раз, когда сердце заходилось в нестерпимо громком стуке, мрак щерился в своей клыкастой улыбке — приветствии, которым встречал мою слабость.

То, как он с каждым годом подбирался ко мне все ближе, клубясь мрачным облаком у моей кровати и пожирая любой свет на своем пути, — лишь его проверка на прочность. Он будто испытывал меня, играя, дразня, выжидая. И всякий новый стук или скрип, звучал как мольба и как приказ:

— Взгляни на меня.

Я зажмуривалась сильнее, когда он тушил очередную свечу на комоде — ту самую, спасительную, что должна была держать его за гранью. Но пламя снова и снова тухло, будто тоже уставало бороться с тьмой.

Мои «выдуманные» страхи всегда были сильнее меня. Они имели вес и плоть. Их жадные, холодные щупальца обнимали меня за плечи, медленно скользили вниз, лижущим дымом касались пяток, как верные псы, которых хозяин не пускал на кровать.

Ветер вновь врезался в окно с остервенелой злобой так, что стекло застонало, словно живое, готовое разлететься на осколки в любой миг. Я вздрогнула, уверенная: это не буря, это Кошмар вновь стучался ко мне. И потому зажмурила глаза, не выдерживая этой пытки.

Я никогда не осмеливалась взглянуть ему в лицо.

Ведь темнота внутри была куда уютнее темноты снаружи.

— Как смешно, что в моих объятиях ты так люто боишься любого звука, — ужас говорил со мной голосом шороха, шепота, скрипа кровати и моим дыханием, частым и прерывистым.

Я качала головой, не разлепляя глаз. Я знала: разум снова играет со мной, рисуя образы, которых нет. Заставляет слышать то, что в принципе не-воз-мож-но.

— Ты мой кошмар... Просто. Мерзкий. Кошмар, — выдыхала я почти неслышно, пытаясь договориться с собственным сердцем, чтобы оно не ломало мои ребра так неистово.

Его смех растекался по венам, как смола, обволакивая изнутри отчаянием и липкой жутью. Но вдруг резко оборвался, оставляя лишь ледяное онемение.

— Ошибаешься. Сны рассеиваются утром, — его шепот скользил к уху, холодный, как поцелуй мраморной статуи. — А я остаюсь. Всегда. С тобой.

Меня выворачивало от ужаса. От его близости. От самой себя и этой гадкой трусости, которая держала меня в цепях крепче любых оков. Я чувствовала, как колени дрожат, а сердце тарабанит в груди молотом, но понимала: если сдамся сейчас — он поглотит меня окончательно.

Сожрет, не оставив косточек.

И тогда впервые — впервые! — я решилась. Не убить и не победить, а хотя бы взглянуть ему в глаза, не зажмуриваясь. Встретить свой страх лицом к лицу, не прячась в слепом отрицании очевидного:

Он — реален.

Потому свинцовые веки распахнулись с той мучительной неохотой, будто я поднимала не взгляд, а каменную плиту собственного надгробия. Но густая темнота, напротив, мягко, словно пуховое одеяло, накрыла меня с головой. Я вгляделась в ее глубь и увидела только матовую черноту, настолько густую, что казалось, она заползает под кожу.

В легкие. В кости. В душу.

Я уже не была в своей спальне. Панельные стены исчезли. И даже сам мир словно растворился. Я оказалась в пустом куполе, в вакууме, созданном специально для меня. Там не существовало ни одного звука, кроме моего голоса, дрожащего, как пламя свечи на ветру:

— Что ты хочешь от меня?! — крик сорвался в пустоту и вернулся искаженным эхом, будто не я это сказала, а сама тьма. Она дрожала, гудела, слизывала мой страх со щек и упивалась каждой его каплей.

Мрак был счастлив: я наконец признала его существование. Взглянула прямо в лицо Кошмару, в червоточину, из которой сочилась бездна. И не отвернулась.

Его голос урчал внутри черепа, отражался в костях, словно я уже была пустым колодцем:

— Я хочу тебя съесть... Сильнее — я хочу тебя убаюкать.

Он придвинулся опасно близко, и слова превратились в шепот на губах, в дыхание, ледяное и влажное, почти касающееся кожи и поднимающее шерсть на загривке:

— Сосчитаем вместе?

Хлопок двери разорвал тишину. Он ударил по мне, будто выстрел в упор. Тело дернулось, отозвалось дрожью узнавания, словно я уже слышала этот звук там, где нет ни дверей, ни выхода.

— Раз... — прорычал он, и этот рык проходил сквозь меня, заставляя ребра дрожать, будто они превратились в струны гитары.

Еще удар. Громче. Ближе!

Страх выкручивался внутри меня так сильно, что казалось — еще миг, и меня вывернет наружу.

— Хватит... — я качала головой, пятилась, закрывала глаза руками, но понимала: от этого голоса не спрятаться.

Он — внутри.

— Два...

Ссоры. Крики. Осколки воспоминаний облепляли меня, как пудра из стеклянной крошки. Я резалась о них, задыхалась, кашляя кровью, но никак не могла очнуться.

Губы кривились в болезненной гримасе, тело трясло, дыхание рвалось в клочья: я не могла вдохнуть. Не могла выдохнуть. Тьма зашивала мой рот липкими нитями, заворачивала в кокон паутины, превращая в неподвижный комок.

Я — больше не я.

Лишь жертва, закутанная в собственное одеяло, которое стало не убежищем, а саваном. Оно обещало согреть, но теперь было готово прикончить.

Мир сжался до одной точки — острых когтей мрака, что впивались в мое горло, ласково примеряясь, чтобы вспороть его. Мне хотелось закричать, завыть, заскулить глупое:

— Пожалуйста... отпусти...

Но я могла лишь смотреть в лицо собственному Кошмару. Молчать. И не отворачиваться.

В моих зрачках отражался его безликий облик. У него не было ни глаз, ни сочувствия, ни даже тени понимания, что такое «боль».

Только мертвая усмешка — холодная, как у трупа.

Кошмар лишь хотел «помочь». И потому так жутко, ломано наклонил голову набок, как кукла с перебитым суставом, и прошептал тысячей голосов:

— Три...

В тот миг я закричала так, что мой голос разорвал и сон, и ночь, и планету целиком. С диким, отчаянным воплем я проснулась — в своей комнате, в панельной башне, где пурга все так же заунывно пела колыбельные за окном.

Резкий щелчок выключателя.

Темный силуэт рядом перевернулся на кровати.

Не принц. Не муж. Не-кто.

И он, прикрыв глаза ладонью, произнес с нескрываемым раздражением, перекрывая мой крик:

— Можно потише, Мэри?!

Мир внутри оборвался. Крик мгновенно стих. Страх исчез.

Глаза медленно закатились под веки, оставив лишь белки. Шея со щелчком упала на плечо. Подушка в руках перестала быть утешением — она стала оружием.

Я стала Кошмаром.

Тем самым, что рос во мне все эти годы. Тем, кто шептал в темноте и считал со мной в унисон. Тем, кому затыкали рот, пока он хотел закричать.

Теперь он заставлял кричать других.

А я лишь бесстрастно смотрела, как подо мной билось тело в судорогах, захлебывалось, умирало и так упоительно громко вопило. Но все, что мне оставалось, — тихо, почти нежно, считать по привычке:

— Раз... Два... Три.

И когда все стихло, в комнате наконец воцарилась тишина после крика.

Та, что была не снаружи, а внутри.

И только мертвая усмешка на губах — холодная, как у трупа, — ознаменовала одно: теперь счет начнется заново.

Но уже не мой.

Теперь считать будут те, кому я приснюсь[1].

[1] Альтернативная концовка :)

***

— Почему вы убили своего мужа?..

Я равнодушно пожала плечами, словно вопрос был не про убийство, а про причину развода.

— Он просто слишком громко храпел.

Допросчик так и не понял: шутка это была или признание. Он уже корчился на полу, задыхаясь от захвата наручников, которые только что были на запястьях "сумасшедшей".