Тишина

Глава 1

Глеб проснулся от резкой остановки автобуса. Выглянул в окно и понял, что приехал. Автобус был неказистый, старенький, но казалось, что в такую глухомань другой и не доберётся. Наверное, транспорт должен соответствовать пейзажу — тогда всё будет правильно.

Глеб знал: чтобы попасть в нужную ему деревню, придётся переправляться через разлившуюся реку на плоту. Это его нисколько не пугало — наоборот, воспринималось как часть интересного путешествия. Выбравшись на волю, он полной грудью вдохнул свежий воздух и тут же закашлялся. Организм, не привыкший к такой чистоте, отреагировал на неё совершенно не так, как полагалось.

«Ну ничего, — подумал Глеб, — сейчас накурюсь, заполню испугавшиеся лёгкие знакомой смесью табачных смол, и всё станет на свои места».

Он прикурил от бодро щёлкнувшей зажигалки, которая обладала полезным свойством не гаснуть на ветру, с удовольствием затянулся и почувствовал, как скучное настроение, навеянное долгой однообразной дорогой и зябкой погодой, постепенно улетучивается. Забросив на плечо походный рюкзак, Глеб осмотрелся.

Он стоял возле здания из стекла и бетона, явно советской эпохи, причём того периода, когда велась усиленная борьба за возвращение горожан в деревню. Бетон изрядно обветшал, стёкла много раз бились и менялись, а уцелевшие были подёрнуты мутной дымкой времени. Похоже, это был типичный районный автовокзал, давно утративший своё первоначальное назначение — продавать билеты на редкие теперь автобусы и укрывать от дождя пассажиров из многочисленных окрестных деревень.

— Ну што, мил чалавек, куды путь держым? — услышал он стариковский хриплый голос. — Можа што падказть?

Это был невысокого роста, суховатый, морщинистый мужичок. Впалые небритые щеки, дряблая шея и сгорбленная осанка выдавали приличный возраст. В довольно крепких, хоть и поредевших желтых зубах торчала спичка, которую он, пожёвывая, перебрасывал из стороны в сторону. Но особенно Глеба привлёк взгляд старика. Из-под густых бровей выглядывали темные, умные глаза с хитроватым прищуром.

— Да вот надо мне добраться у Старыя Завалы, — сказал Глеб и почувствовал, что уже начинает слегка коверкать свой чистый русский язык на манер услышанного деревенского говора. — Знаю, что река разлилась и ходит паром, но что и где находится, не совсем представляю. Видел только на карте.

Он знал за собой эту особенность — сразу, почти автоматически, подстраиваться под говор собеседника. И сам уже не понимал, что это: врождённая тяга к голосовому перевоплощению или часть приобретённого профессионального навыка.

— Ну-ну, усё так. Вон гляди — дарога прама у ваду иде, а лявей прычал ржавы. Туды плот и прыстае, тока трохи падаждать прыдецца. Давай знаёмицца — можаш звать мяне проста дед Игнат, — сказал старик и протянул грубую жёлтую, мозолистую ладонь.

— Глеб, — кивнул тот.

В голове уже вертелась дурацкая фраза, которая помимо воли рвалась наружу, хотя он изо всех сил пытался её удержать.

— А что, отец, невесты в вашей деревне есть?

— Якия невесты, у нашых Завалах десятка два хат асталОся, а малодки усе дауно па гарадам разбяжалися.

Глебу померещилось, что дед сейчас добавит: «Сокровища ищут».

— А куды тебе невесту шукать, тебе ужо надо вдовушку прыглядывать.

Глеб улыбнулся. В душе он чувствовал себя совсем молодым, но звонкий хруст суставов безжалостно выдавал возраст. Да и о серьёзных отношениях после смерти жены, с которой прожил почти тридцать лет, думать уже не хотелось. Но раз уж сам перевёл разговор в шутливый тон, пришлось идти дальше.

— А что, есть вдовушки толковые?

— Да ладна табе заливать, не жаницца сюды прыехау. Што за справа у тябе па таким гиблым местам лазить?

— Записываю я, отец, звуки деревенские, чтобы потом в кино использовать, — ответил Глеб.

Эта фраза была заготовлена давно и выручала всякий раз, когда требовалось коротко объяснить суть его изысканий.

— Ну а чаго к нам? Или у нас який-та звук асобянный?

— Да, особенный. В округе таких древних болот не найти и звуков таких не услышать. Мне знакомая ваши места посоветовала, она сама отсюда родом, даже оказала содействие в размещении, — Глеб тут же спохватился. — Тьфу ты… Короче, с тёткой своей договорилась. Я к ней и еду. Баба Ганна. Может, знаете?

— Як жаж не знать, ёсть такая. А вот скажы мяне, мил чалавек, ты у Бога веруешь, али как?

— Я скорее агностик. Это когда человек не отрицает существование Бога, но никакой религии не исповедует.

— А, поняу. Кароча не туды, не сюды. А хоть хрышчоны?

— Честно говоря, даже не знаю. Мать говорила, что крестила кого-то одного. А вот меня или брата — запамятовала. Да и время было такое, что лучше забыть.

Дед Игнат закряхтел, поднимаясь, и как-то многозначительно изрёк:

— Да, люди самае галоунае стали забывать, таки век. Ну во, давай патиху к причалу двигать, вижу ужо плот иде.

***

Баба Ганна ухватила из печи чугунок с чем-то горячим и вкусно пахнущим, ловко поставила его на стол и разлила ароматное варево по тарелкам. Глеб придвинул свою поближе и, закрыв глаза, вдохнул запах.

— Ну почему всё, что готовится в печи, такое ароматное и вкусное? В чём загадка?

Баба Ганна перекрестилась на иконы, висевшие в правом углу от входа. Лики потемнели от времени, но вокруг всё было аккуратно убрано льняными рушниками, а лампадка сияла чистотой, без малейших следов копоти. Глеб всегда восхищался красотой и разнообразием вышивок на рушниках. Они казались такими родными, эти узоры красной и белой нити. Нехитрые украшения, но когда их видишь в каждой хате, то понимаешь, насколько важна традиция и как она определяет общность людей.

— Не знаю, — баба Ганна пожала плечами, разложила возле тарелок ложки, потом подмигнула и заговорщицки зашептала: — Ну что, по чарке хряпнем для сугреву?

— Ну разве что для сугреву, — улыбнулся Глеб.

Суп был настоящий деревенский. Глеб знал, что лук и сало предварительно зажаривают, для лучшего вкуса. Ну а когда на столе появилась ещё и мочанка на сковороде, залитая сметаной, а следом — деревенские деруны, он совсем поплыл. Выпив и закусив ароматным варевом, гость с некоторым пафосом изрек:

— А вот я вам скажу, почему. Дело в углях, в ароматном дыме, в живом тепле, которое живёт в печке. И в душе. У вашей печки ведь есть душа? — засмеялся Глеб. — Или, может, дело в хорошем домовом, который у вас тут управляется?

Баба Ганна опустила глаза и ничего не сказала. Он отнёс это к её природной скромности, но слегка удивился словесной скупости хозяйки.

Хата у бабы Ганны была светлая и просторная. Старый деревянный сруб немного повело от времени, поэтому пол едва заметно уходил к дальней стене, но всё внутри держалось крепко и выглядело ухоженным. Почти четверть комнаты занимала большая побелённая печь с лежанкой; на её боку проступали несколько тонких трещинок, тщательно замазанных свежей известью. Возле печи стояли ухват и чугунки, над ними на деревянной перекладине сушились пучки мяты и зверобоя. Под потолком темнели старые балки, а между двумя окнами висели часы с маятником, который отбивал уютный ритм, навевая Глебу тёплые воспоминания о детстве, проведённом в деревне. На стене рядом с часами висела выцветшая фотография мужчины в пиджаке. Но древней хата не казалась: на подоконнике лежал мобильный телефон с большими кнопками, возле розетки мигал дешёвый китайский удлинитель, а поверх старой кружевной салфетки на комоде стоял современный электрический чайник. Глеб быстро запомнил нехитрую акустику дома: мерное тикание часов, редкое потрескивание поленьев в печи, сухой скрип половицы у порога и негромкое гудение старого холодильника где-то за стеной.

Сама хозяйка под стать своему дому: одета неброско, но опрятно. Особенно удивили Глеба её руки — не чёрные и заскорузлые, какими он помнил руки собственной бабушки, а по-старчески сухие и морщинистые, но буквально светящиеся чистотой.

Выпив по рюмке горьковатой настойки и разомлев от вкусного сытного обеда, они принялись обсуждать цель его приезда. Глеб объяснил, что за неделю, о которой договорилась племянница бабы Ганны, постарается никого особенно не напрягать. Днём будет ходить по окрестностям и записывать живые звуки природы — благо здесь было где развернуться: болото, речка, густая полоса старого заросшего леса. А вечером, если кто-нибудь из соседей согласится зайти в гости к заезжему киношнику, он пару часов поболтает с человеком о том о сём — без умных речей и лишнего напряга. Заодно расскажет что-нибудь интересное о кино, а если баба Ганна нальёт гостю сто грамм, то расходы он с лихвой возместит.

— И вообще, — сказал он в заключение, — считайте, что я просто тень. Всё слушаю, записываю и в основном молчу.

При слове «тень» хозяйка почему-то исподлобья посмотрела на длинную тень, которую отбрасывала долговязая фигура Глеба в свете наступающих сумерек.

— Никого не напрягаю, если надо — поболтаю, — закончил Глеб в рифму и широко улыбнулся.

— Ну, добра. Мужчина ты, я вижу, самостоятельный, разберёмся. — Баба Ганна тоже улыбнулась, но потом вдруг посерьёзнела. — Только вот когда дома будешь с кем беседовать, смотри не очень громко говори. У нас принято по вечерам говорить тихо.

Баба Ганна почему-то отвела глаза. Глеб не придал её словам особого значения. Просто деревенская привычка, уважение к тишине — ничего необычного.

— А что, за неделю управишься ли? Ты смотри, если надо, можешь задержаться. Я внучке пообещала, что гостя не обижу. Больно она хорошо о тебе отзывалась.

— Посмотрим. Но, мне кажется, должен уложиться, если не встречу каких-нибудь уж совсем уникальных говоров в ваших дремучих местах.

— Ну вот и я о том. Чего зарекаться-то? Гнать не буду.

— Отлично. Баба Ганна, а скажите, почему у вас язык ближе к русскому, а вот встретил деда Игната на причале — так у него речь классическая белорусская трасянка?

— Так наша деревня вообще-то кацапской считается, а вот за речкой ужо больше именно белорусские говоры. Много у нас тут всего намешано. Было видно, что она хочет что-то спросить, но не решается. Потом всё-таки тихо проговорила: — Ну а ты как справляешься? Племянница рассказывала, что один остался.

— Да, нормально. Первое время тяжеловато было, если честно. Но со временем полегчало. Вот голос жены у меня в записях есть, — сказал Глеб и махнул в сторону сумки с аппаратурой. — Записей много, иногда включаю.

Баба Ганна некоторое время молчала.

— А зачем?

Глеб даже не сразу понял вопрос.

— Как зачем? Чтобы помнить.

Старуха покачала головой.

— Кабы помнил только потому, что записал, давно бы ужо забыл. Мой старик двадцать лет как помер, а я иной раз бульбу чищу и знаю, как бы он подошел и чего бы он сейчас сказал. И голоса его не слыхала двадцать лет. А всё одно знаю.

Она немного подумала и добавила:

— Пока есть кому помнить, человек не пропадает.

***

Первую ночь в этом странном, забытом Богом уголке Глеб спал беспокойно. Снилась покойная жена Ольга. Она довольно часто приходила к нему во снах: они спорили, бывало, даже ругались, но никогда она ничего ему не подсказывала и уж тем более ни о чём пророчески не предупреждала, как это обычно случалось в рассказах знающих людей. Глеб и сам чудес не ждал. После таких снов он просыпался опустошённым и весь день ходил молчаливый. Но на этот раз, прямо под утро, когда сны бывают особенно яркими и ясными, ему привиделось, будто они с Ольгой сидят рядом на берегу речки.

— Слушай, Глеба, скажи мне, чего ты боишься больше всего в своей жизни?

Ему всегда нравилось, как она произносила его имя. Может быть, потому что по имени она звала его редко и вообще была человеком, не склонным к особым сентиментам. Ухаживания, правда, любила и всегда отвечала на них своей странной, чуть загадочной полуулыбкой. А когда она вот так просто, немного на свой манер, произносила «Глеба», он чувствовал лёгкое, приятное прикосновение чего-то тёплого. Вопрос показался ему странным. Во сне он совершенно не помнил о её смерти и не чувствовал никакого страха за её жизнь, поэтому ответил как-то совсем по-детски:

— Боюсь куда-нибудь надолго уехать, а вы меня забудете.

Сказал, явно напрашиваясь на комплимент, потому что знал, как семья всегда скучает по нему, если его долго нет дома. Но услышал совсем другое:

— Глеба, а ты не боишься потерять самого себя?

Он резко проснулся. Слова Ольги всё ещё звучали в ушах. Глеб, морщась, попытался понять, что бы они могли означать, но, будучи человеком, не склонным к мистицизму, просто вздохнул и мысленно посетовал на странные штуки, которые человеческий разум способен вытворять со своим хозяином. И всё же утренний сон оставил после себя смутную тревогу и ощущение недосказанности, словно в словах Ольги действительно скрывался какой-то смысл. Глеб тряхнул головой, прогоняя сонный морок, быстро натянул джинсы, выскочил во двор, плеснул в лицо прохладной водой из алюминиевого рукомойника и, прихватив свою умную звукозаписывающую аппаратуру, отправился выполнять первую часть рабочего задания — записывать редкие звуки окружающей природы: уханье и чириканье разной живности, чавканье болотной хляби, скрип старых деревьев и прочие атмосферные звуки, которыми местная природа была щедро наполнена и которые так необходимы студии для качественной озвучки отснятого материала.

Работать со звуком Глеб любил и справлялся с этим неплохо. К тому же за подобные выезды хорошо доплачивали, да и была возможность хоть ненадолго вырваться из пыльных, глухих и тёмных помещений студии. Проведя весь день на ногах, надышавшись прелым воздухом леса и сырыми ароматами болот, Глеб приплёлся к знакомому дому, чувствуя приятную усталость. Теперь на его рекордере жили треск аиста и стук дятла, чириканье и уханье, клёкот и завывания — и ещё много-много чего. В хате его уже ждал первый посетитель, которого подсуетила сговорчивая баба Ганна.

Беседы с местными были для Глеба куда интереснее и важнее студийного задания. По профессии он был актёром озвучки и искал редкие говоры, необычные интонации, колоритный речевой материал, которого не найдёшь ни в одной звуковой библиотеке. Собственно, ради этого он и рванул в такую глухомань. Звуки природы — для студийных звукарей, речь — для себя. И вторая задача была для него главной. Глеб считался виртуозом озвучки именно потому, что источником его речевых заготовок были не архивы, а живые люди. Ему доверяли самых сложных, характерных персонажей. Лешие и водяные, кикиморы и бабы-ёги — всё это составляло личный бестиарий Глеба. А когда в тебе одновременно живёт столько сущностей, приходится время от времени возвращаться в живую среду за новыми голосами.

Это был сосед, невысокий круглолицый старичок в растянутом шерстяном свитере, из-под которого нелепо выглядывал воротник клетчатой рубахи. Говорил он охотно, всё время наклоняясь к микрофону, словно боялся, что тот не расслышит, а перед особенно важными местами поднимал вверх короткий кривоватый палец. Когда вспоминал что-нибудь смешное, глаза у него исчезали в морщинах раньше, чем он начинал улыбаться. Говорили о реке, о болоте, о том, как раньше возили лес. Глеб рассказывал, каких персонажей озвучивал и чем пользуются в студии, когда нужно изобразить треск костра или шаги в пустом помещении. Сосед только покрякивал да почёсывался, удивляясь байкам заезжего горожанина. Всё шло спокойно, размеренно, с неподдельным взаимным интересом. Речь текла ручьём слов и междометий. И вдруг — пауза. Глеб поймал себя на том, что не слышит окончания только что произнесённой фразы. Мужичок проговорил:

— Там, за старым мостом, раньше...

И всё. Губы ещё чуть двигались, но звука не было. Словно кто-то аккуратно вырезал кусок речи. Глеб бросил взгляд на дисплей рекордера. Сигнал шёл. Уровень держался. Но в наушниках — пустота.

Позже, оставшись один, он переслушал запись: «Там, за старым мостом, раньше люди пропадали». Глеб замер. Он точно помнил: слов «люди пропадали» он не слышал. Сидел совсем близко к собеседнику, слушал внимательно и даже чувствовал тяжёлый чесночный запах из его рта. Ошибиться он не мог. Слова просто не дошли до его ушей. После этого беседа как-то скомкалась, завяла. От прежнего взаимного интереса не осталось и следа, и вскоре они разошлись.

Утром он всё-таки решил проверить странную звуковую аномалию. Может, просто померещилось. Снова позвал того же соседа. Разговор пошёл тяжело — мужичок явно не любил повторяться. И вообще был более сдержанным, чем накануне. Наконец Глеб подвёл его к нужному месту.

— Так что там, за мостом?

Мужик выдержал долгую паузу. Дольше, чем вчера.

— Да ничего. Болото там.

Мужик замолчал. Глеб не спеша включил заранее подготовленный фрагмент вчерашней записи: «Там, за старым мостом, раньше люди пропадали».

— Ты же вчера это сказал.

Мужик посмотрел на него спокойно, без раздражения.

— Не говорил.

— Так ведь я записал.

— Ну, значит, записал, — угрюмо отозвался он. А потом произнёс нечто совершенно неожиданное:

— У нас тут бывает, что не говорят, а оно само договаривается.

Глеб почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось.

— Как это — договаривается?

Мужик пожал плечами.

— Не знаю. Только у нас это частое явление. Бывает, говоришь одно, а люди запоминают совсем другое. Или говоришь, говоришь, объясняешь, а твои слова словно куда-то проваливаются. Бабы брешут, что... — он понизил голос до едва слышного шёпота, — анчутка чудит, нечисть болотная. Про это у нас в каждой хате старые легенды пересказывают. Вообще в такой глуши, как наша, да когда гниль от болот идёт, много странного творится. Дуреет народ. Все знают, как дрыгва эта чёртова на людей действует. Но мы привыкли. Может, оно так и надо... Это тебе по-первой в новинку, а со временем тоже привыкнешь.

«С каким ещё временем?» Глебу показалось, будто мужик уверен, что он приехал сюда надолго. За неделю к такому не привыкнешь. Да и можно ли вообще к этому привыкнуть? Чертовщина какая-то.

— Нужно не замечать, — продолжил сосед. — Живи себе как живётся и не бери в голову. Так ещё деды наши советовали. Ты когда его не боишься и своим делом занят, то ему до тебя и заботы нет.

— Да кому — ему-то?

— Ты его как хочешь назови, а только есть он тут. Это у нас каждый знает. Боится народ о нём говорить, не хочет, чтобы беда хату зацепила, — опять почти неслышно прошелестел гость.

— Тьфу ты, чушь какая-то.

Глеб чувствовал, будто проваливается в какую-то пропасть, теряет почву под ногами. Особенно диким казался контраст между его собственными ощущениями и реакцией окружающих, для которых всё происходящее было почти обыденным. Про анчутку как персонажа деревенских поверий Глеб, конечно, слышал. Знакомый образ, но, честно говоря, ничем особенно не примечательный, просто попадался когда-то в перечне мистических персонажей для озвучки, не более. Тем удивительнее было услышать о нём здесь, от простого деревенского мужика, который говорил о нечисти почти как о надоедливом соседе.

Вечером Глеб принялся допытываться у бабы Ганны, что за странности происходят в их деревне и давно ли всё это началось. Ответ получил совершенно спокойный: ничего особенного. Такое бывает, когда деревня стоит рядом с болотом. Болото вообще место странное, всяких аномалий там хватает. Все деревенские знают, что в некоторых местах возникает необъяснимый гул в ушах. А утренний туман, который приходит с болот, и вовсе штука чудная. Люди, бывает, на время теряют слух и не могут дозваться друг друга, когда рано утром собирают клюкву и водянику. Но об этих «чудесах» в газетах уже не раз писали и даже давали им всякие научные объяснения.

— Потому-то такие, как ты, любители небывальщины всякой, к нам и заезжают порой. А что в этом плохого? Ты внимания не обращай. Многое люди раньше придумывали, чтобы детей пугать. Но мы же не дети. И так дел по хозяйству куча, не до брехни.

— А про анчутку — это тоже брехня для детей? — внезапно спросил Глеб, вспомнив странный шёпот соседа. Не успели слова прозвучать, как в углу звонко рухнул на пол чугунок, а ухват, висевший возле печи, вдруг сорвался с гвоздя и с грохотом запрыгал по полу. Баба Ганна вздрогнула, побледнела и судорожно сглотнула. Она машинально провела ладонями по переднику — раз, другой, — хотя руки были совершенно чистыми. Посмотрела куда-то за спину Глеба, широко раскрыв глаза, и ему даже показалось, будто в её зрачках что-то промелькнуло. Глеб похолодел. Ему отчаянно захотелось обернуться, и он едва удержался. Создавалось впечатление, что старуха видит нечто, недоступное ему, и это нечто находится прямо здесь, совсем рядом — буквально за спиной. По лбу выступил холодный пот. Но самым гнетущим была тишина. Неестественная, абсолютная — словно кто-то одним движением нажал кнопку «mute» на всей окружающей реальности.

Баба Ганна подняла указательный палец, поднесла его к губам, а затем постучала себе по лбу: думай, дурень, что говоришь. После этого она как-то суетливо засобиралась и, устало переваливаясь с боку на бок, словно утка, поколдыбала на свою половину. Больше в тот вечер о местных странностях и аномалиях Глеб с ней не заговаривал.

***

Но успокоиться он, конечно, не смог. Глеб привык руководствоваться здравым смыслом и редко сталкивался в жизни с чем-то, чему не находилось разумного объяснения. На следующее утро он решил с холодной головой провести несколько экспериментов с записью собственного голоса. Для начала следовало исключить хотя бы неисправность аппаратуры. Он включил рекордер и чётко, внятно произнёс:

— Меня зовут Глеб.

Сразу перемотал запись. «Меня зовут Глеб». А затем едва слышный шёпот: «Я останусь здесь». Глеб похолодел. Второй фразы он не говорил. Это был его собственный голос, произносивший слова, которых в реальности не было. Разум лихорадочно метался, пытаясь найти хоть сколько-нибудь разумное объяснение, — и не находил.

Собрав волю в кулак и уняв мелкую дробь, которую выбивали зубы, Глеб повторил эксперимент:

— Я уеду через неделю.

Перемотка. «Я уеду через неделю... если смогу». Глеб почувствовал, что начинает сходить с ума. Он резко выдохнул и зажал рот рукой, словно боялся, что слова сами вырвутся наружу. Несколько секунд стоял неподвижно, прислушиваясь. Всё было как обычно. Ничего не происходило.

— Ладно... — прошептал он почти беззвучно, едва шевеля губами.

Включил запись.

— Я... останусь...

Слова выходили с трудом, будто были чем-то вязким. Перемотал. В наушниках — тишина. Глеб медленно прибавил громкость. И вдруг в голову ударила чёткая, разборчивая фраза: «Я останусь. Ты уже говорил это».

Он дёрнулся, как от удара, и сорвал наушники. Несколько секунд просто сидел, глядя в одну точку. Потом снова надел их — медленно, словно хотел отсрочить неизбежное. Перемотал ещё раз. «Я останусь. Ты уже говорил это». Не показалось. Не слуховая галлюцинация. Слова были записаны и сохранены на рекордере.

— Нет... — выдохнул Глеб.

И не услышал собственного голоса. Он часто задышал, попытался сказать что-нибудь ещё и вдруг поймал себя на страшной мысли: он уже не понимает, произносит слова вслух или только думает их.

Глеб выключил запись и уставился на рекордер. Одно он понимал точно: дело не в громкости. Аппарат записывал то, чего он не говорил. Глеб провёл ладонью по мокрому лицу, тяжело выдохнул и снова потянулся к рекордеру.

— Хорошо... Давай, издевайся. — Он почувствовал, как закипает неконтролируемый гнев. Захотелось сказать что-то ещё — быстрее, громче, почти наперекор, но тут он остановился. Внезапно пришло странное ощущение: чем больше он говорит, тем больше чего-то отдаёт.

Глеб выключил рекордер. Вот теперь стало по-настоящему страшно. Он открыл рот, собираясь произнести ещё что-нибудь, и замер. Слово уже было готово, стояло где-то у самых губ, но вдруг возникло отчётливое ощущение: если выпустить его наружу, оно перестанет принадлежать ему. А на записи снова прозвучит что-то другое. Глеб медленно закрыл рот. Рекордер лежал на столе, будто ждал. Он отодвинул его от себя. Потом ещё дальше, пока тот не оказался на самом краю стола. Впервые в жизни Глеб боялся говорить.

Больше ничего проверять он не стал. Оставалась робкая надежда получить хоть какое-то объяснение от человека, которого Глеб знал чуть лучше остальных. Сегодня вечером обещал заглянуть дед Игнат — случайный попутчик и первый встреченный здесь человек, который хоть что-то рассказал ему об этих местах. Готовясь к разговору, Глеб вставил в любимый цифровой рекордер другую флешку, извлеченную из своего объемного архива. Хотел проверить, не осталось ли на ней файлов от прежних проектов, и нажал «play». После короткой паузы прозвучал тихий голос Ольги: «Чего ты боишься больше всего?» Капля пота скользнула по лбу Глеба и повисла на кончике носа. Он замер. А затем так же тихо прозвучал его собственный голос: «Потерять себя».

Глеб не сразу выключил запись. Стоял, не двигаясь, и слушал, как в наушниках тянется тишина. Но это было уже не просто безмолвие, а звенящая, напряженная тишина нажатой кнопки «mute». Глеб медленно снял наушники, и вдруг поймал себя на странной мысли: он не помнил, произносил ли свой ответ вслух.

***

Дед Игнат сидел напротив Глеба и хмурился, слушая его возбуждённый, сбивчивый рассказ. Глеб нервничал, путался, повторял уже сказанное и никак не мог толком объяснить, что с ним происходит. Выпили они всего по паре рюмок, а речь Глеба уже совсем не походила на речь профессионального актёра озвучки. Разве что на такого, которому досталась роль перепуганного подростка.

— В результате я уже перестаю понимать, что говорил, а что нет. Когда прокручиваю записи, у меня будто провалы в памяти появляются. Всё время кажется, что этих слов я не произносил. И самое страшное — это происходит всё чаще, — закончил Глеб.

Игнат долго жевал спичку, перегоняя её из одного угла рта в другой, но, когда Глеб рассказал о странностях записи, вдруг вынул её и положил на стол.

— Слухай сюды, парень. Тут не усё так проста. То прозвища, якое ты пачул, ведаюць у нас са старых гадоу. Яшчэ нашы дяды гаварыли, што с балот прыходить гэта нечысть и селицца у той или иншай хате. И што можа яна красць словы и можа дурыць людей чужым голасам. А услух яго лучше не называць. Была и такоя, что аставауся у нашай вёске чужак и прападау назаужды... — Дед Игнат понизил голос до шёпота. — Ты выпей яшчэ, хлопец. Да запомни: не слухай ты яго и не старайся пагаварыць с ним... задурыць ён тябе... Дяды гаварыли, што ён таки дохлы, тела у шэрсци, а галава лысая, как у немауляты. Яшчэ пЯтак у него на нагах няма... и тени. Но сильных духам...Ты тольки у галаву не бяры... тебе мой савет... тады не пеняй...

Глеб вдруг понял, что Игнат продолжает говорить, но не все слова доходят до его ушей. Опять. Дед сидел совсем рядом, губы двигались, голос звучал — и вдруг отдельные слова начали выпадать. Не заглушаться шумом, не становиться тише, а именно исчезать. Игнат встал, крякнул и начал собираться. Когда он уже стоял в сенях, Глебу словно ватой заткнули уши. Старик ещё некоторое время что-то говорил, шевелил губами, но Глеб не слышал уже ничего. Голова стала мутной — то ли от выпитого, то ли от тяжёлых мыслей. Он закрыл за Игнатом дверь и нетвёрдой походкой вернулся в хату.

Свет зажигать не стал. Стоял посреди своей горницы и пытался прислушаться — не к звукам, а к самому себе. Как будто проверял, всё ли цело. Работает ли слух, обоняние, речь. Тишина продолжала давить. Он сел за стол, почти машинально включил рекордер и начал листать файлы. Пальцы дрожали, но теперь не столько от страха, сколько от какой-то внутренней спешки, будто он опаздывал сделать нечто важное. Нашёл папку без названия. Старые записи. Нажал воспроизведение. Эти звуки он узнал сразу: голос Ольги, домашние разговоры, случайные обрывки жизни, которые когда-то сохранял «на память», даже не думая, что однажды они станут чем-то бесценным. Сначала всё было как обычно. Звон посуды, её шаги. На записи прозвучал тёплый, живой голос: «Глеба, ты опять записываешь? Да выключи ты это уже, не мешай мне, видишь, я занята...» Он закрыл глаза и словно провалился в прошлое — в другую жизнь, в то время, когда все были вместе. Шуршание, звон посуды, обрывки простых домашних фраз...

И вдруг появилось странное волнение, будто он приближался к чему-то важному. Так бывает во сне: ещё ничего не произошло, но ты уже знаешь, что сейчас случится что-то страшное, и весь внутренне сжимаешься, готовясь проснуться в самый последний момент. И снова голос Ольги на записи: «Глеба, ты опять записываешь? Ты ведь знаешь, что потом забудешь». Глеб резко открыл глаза. Он никогда не слышал этой фразы. Он бы запомнил. Перемотал. Снова: «...ты ведь знаешь, что потом забудешь». Глеб сжал рекордер так, что побелели пальцы. Ольга продолжала: «Ты всегда так делаешь. Сначала живёшь, потом записываешь, а потом живёшь уже по записи». Глеб тяжело дышал.

— Нет... — прошептал он.

И снова не услышал собственного голоса. Запись продолжалась: «А потом, если запись меняется, ты уже не знаешь, как было». Пауза. «А когда не знаешь, как было, то можешь и не вспомнить. И меня можешь не вспомнить».

Глеб отшатнулся, словно получил удар, и начал лихорадочно листать другие файлы. Семейные записи. Смех детей. Праздники. День рождения младшего сына. Этот день он помнил. Очень хорошо помнил. Включил. Смех, голоса. Шёпот Ольги: «Глеба, свечи зажги». Глеб слушал. Ждал. Дальше должна была прозвучать шутка. Её любимая. Он помнил её почти наизусть. Но услышал другое: «Глеба, свечи зажги. А то опять забудешь, как в прошлый раз». Глеб замер. Не было этого. Не было!

И тут его пронзила страшная догадка. Кто-то не просто вмешивался в записи. Кто-то подсовывал ему другое прошлое — фразы, которых никогда не произносили, сказанные голосами людей, которым он привык верить. А самое страшное — Глеб уже не мог понять, где заканчивается подмена записи и начинается его собственное сомнение. Он закрыл глаза и попытался вспомнить тот день. По-настоящему, минута за минутой, как делал уже много раз. И не смог. Точнее, смог — но теперь уже не доверял тому, что вспоминал. Он хорошо видел гостей. Пиратский костюм сына. Чёрную повязку на глазу, над которой все смеялись. Помнил солнечный день — настолько яркий, что пришлось задёрнуть шторы в детской, потому что дети жаловались: солнце слепит. Помнил лица соседских ребят, школьных друзей сына. Помнил счастливое курносое лицо своего младшего. Вот он обнимает сына и шепчет ему на ухо: «Ты всегда будешь для меня маленьким...» Но голоса Ольги в этом воспоминании не было. Ни её слов, ни её смеха.

Глеб резко вскочил. Стул опрокинулся. Он должен был услышать глухой удар о пол, но не услышал. Теперь страх стал другим — холодным и липким. Он боялся уже не того, что рядом находится нечто неизвестное. Он боялся за своё прошлое. За то единственное место, где Ольга всё ещё была живой. Если эта пакость сумеет добраться туда, если заставит его перестать доверять собственным воспоминаниям, Ольга однажды может исчезнуть из них окончательно. И впервые Глеб почувствовал настоящий масштаб угрозы. ЭТО не пыталось отнять у него настоящее. ОНО тянулось к прошлому — к тому, что всё это время давало ему силы жить дальше. И это было подло.

Стоп. Нужно успокоиться. Способность не паниковать Глеб вообще считал одним из своих главных достоинств. Когда окружающие начинали заламывать руки и кричать от ужаса, на него, наоборот, накатывала волна спокойствия. Внутренний голос будто отбивал один и тот же ритм: «Люди теряют здравый смысл. Не потеряй его и ты. Иначе ни у кого не останется трезвого взгляда». Но сейчас он столкнулся с чем-то, что явно выходило за рамки привычного здравого смысла. Глеб начал глубоко и размеренно дышать. Этим способом он пользовался много раз: успокоить тело, заставить сердце сбавить ритм, а мозг снова начать работать. Через несколько минут стало легче. Не безопаснее и не менее страшно — просто мысли снова начали складываться в последовательную цепочку.

«Так. Давай подумаем. Что самое страшное может со мной произойти?» Тут у Глеба было некоторое преимущество перед жизненными перипетиями: смерть любимой женщины он уже пережил, и провидению пришлось бы крепко подумать, чем ещё его удивить. «Что мы знаем? Эта сущность умеет подменять голоса и заставляет меня сомневаться в том, что я слышал и помнил. Но изменить то, что уже произошло, она не может. Во всяком случае, никаких признаков этого нет. Значит, объект воздействия — я. Мой разум. Моя память. Мои страхи». Ольга часто говорила, что однажды он может потерять себя, растворяясь в чужих персонажах. Что слишком глубоко уходит в реальность, которую создаёт собственным голосом, и порой верит в неё сильнее, чем в настоящую жизнь. Глеб никогда не воспринимал эти слова всерьёз. Считал обычной тревогой женщины за мужчину, который слишком много работает ради семьи. А теперь её предупреждение вдруг обрело совсем другой смысл. Ольга часто оказывалась права. Особенно тогда, когда говорила ему то, чего он сам слышать не хотел.

Глеб посмотрел на лежащий перед ним рекордер. Пока он понимал только одно: всё необъяснимое так или иначе начиналось со звука. И пока не появится что-нибудь более конкретное, держаться следовало именно за эту мысль.

***

Глеб не помнил, как лёг. Он лежал, не раздеваясь, в темноте, и не мог понять — спит или нет. В доме было тихо, но это была уже не та тишина, к которой он начал привыкать, а другая — настороженная, как будто что-то в ней таилось. Он осмотрелся вокруг, не понимая, что его тревожит. Часы показывали без четверти девять. Маятник исправно ходил из стороны в сторону. Но Глеб его не слышал. И вдруг в тишине прошелестел тихий голос:

— Глеба...

Он не сразу отреагировал. Сердце ударило один раз — тяжело, глухо.

— Глеба, ты спишь?

Он резко сел. Голос был её. Не просто похожий. Не запись, а именно её. Глеб медленно повернул голову. В дверном проёме кто-то стоял. Силуэт, знакомый до боли.

— Ты чего сидишь в темноте? — сказала она спокойно, с лёгким раздражением. — Опять со своими записями возишься?

Глеб не двигался. Он оцепенел и смотрел на неё, не мигая. Что-то было не так. Но что? Слишком реальными были её движения. Слишком точно звучал голос. Глеб помнил, как она стояла, опершись на дверной косяк, как держала плечи, как чуть наклоняла голову, когда говорила с ним. Всё совпадало. Без единой ошибки.

— Ну что ты молчишь? — сказала она и сделала шаг вперёд. Половица не скрипнула. Вообще. Ни звука.

Глеб медленно поднялся.

— Я ведь пришла к тебе. Несмотря ни на что, пришла... Я ведь люблю тебя.

Ему захотелось сорваться с места, подбежать, обнять её и больше никогда не отпускать. Он даже шагнул вперёд и поднял руку, словно собираясь коснуться её лица. И замер. Что-то было не так. Голос — её. До мельчайших оттенков: лёгкая хрипотца, привычное растягивание гласных, даже короткий вдох перед последними словами. Лицо — её. И то, как она стояла, чуть перенеся вес на одну ногу, — тоже. Не её были слова. За тридцать лет Ольга ни разу не сказала ему: «Я тебя люблю». Когда-то, ещё в самом начале их совместной жизни, он даже пытался вытянуть из неё признание. Кажется, они тогда собирались куда-то в гости. Он крутился перед зеркалом, возился с воротником рубашки, а она стояла сзади и молча наблюдала.

— Оль, ну хоть раз можешь нормально сказать, что любишь меня?

Она посмотрела на него через зеркало, усмехнулась своей странной полуулыбкой и подошла ближе.

— А тебе обязательно всё словами?

Поправила ему воротник и ушла в другую комнату. Вот и всё.

Глеб медленно опустил руку. Перед ним стояла Ольга. Её лицо, её голос, её движения. Но это была не она. «Да, ты знаешь её голос, — вдруг ясно и зло подумал он. — Знаешь её лицо. Знаешь, как она двигалась. Знаешь даже, как она называла меня. Но ты не знаешь её».

Женщина продолжала улыбаться.

— Что такое? — спросила она, приподняв бровь.

Глеб молчал. Улыбка едва заметно дрогнула.

— Ну хорошо, — произнесла она после паузы. — Не говорила раньше. Теперь сказала.

Глеб почувствовал, как внутри снова шевельнулось сомнение.

— Люди меняются, Глеба.

Он молчал.

— Или ты думаешь, что за тридцать лет знал обо мне всё?

Только что найденная уверенность начала рассыпаться. А действительно — знал ли? Человек не состоит из набора привычных фраз. Ольга могла однажды сказать это. Могла. А он мог забыть. Она приблизилась ещё немного.

— Ты даже не помнишь, что я сказала тебе в последний вечер.

Глеб попытался вспомнить. Комната. Вечер. Свет настольной лампы. Её лицо. А слова? Какими были последние слова Ольги? Он не помнил. Или ему только казалось, что не помнит? На мгновение возникло почти непреодолимое желание броситься к рекордеру. Найти старые файлы. Проверить. Услышать её настоящий голос и наконец установить, как всё было. И именно в этот момент он понял. Вот чего от него добивались. Не заставить поверить — заставить проверять. Снова и снова возвращаться к записям, сравнивать их с памятью, находить различия, сомневаться, переслушивать — пока однажды он уже не сможет определить, где собственное воспоминание, а где то, что ему подсунули.

Глеб посмотрел женщине прямо в глаза. Проверять он больше ничего не будет. Она словно почувствовала это.

— Глеба, — сказала она неожиданно мягко, — если ты меня забудешь, я исчезну.

Вот теперь это ударило по-настоящему. Потому что это было похоже на правду. Потому что именно этого он боялся больше всего. Глеб сделал шаг назад. «Это не ты», — хотел сказать он, но вовремя остановился. Нельзя. Ни звука. Возникла пауза. И в этой паузе что-то изменилось. Слишком быстро, чтобы он успел понять, что. Словно на мгновение треснула маска.

— А какая разница? — тихо спросила она.

Но голос уже был другим. Пустым. Низким. Чужим.

— Ты ведь всё равно не помнишь, как было.

Всё замерло. Глеб закрыл глаза и изо всех сил постарался не слушать. Он стоял в темноте, отгородившись от окружающего мира, и боялся теперь только одного — что к нему прикоснётся что-то холодное, мёртвое, липкое. Он весь сжался, удерживая крик, который рвался из горла. Сколько это продолжалось, он не знал. Тишина как будто поглотила время. И вдруг он ощутил холод рядом со щекой. Потянуло зловонной болотной гнилью. Глеб не двигался, не дышал, не открывал глаз. А когда всё-таки решился, в дверном проёме уже никого не было. И тишина снова стала обычной, словно из ушей наконец вынули вату.

Страх никуда не исчез. Он всё ещё сидел внутри — тяжёлый и холодный. Но теперь рядом со страхом появилась ясность. Глеб наконец понял главное: всё это время он пытался бороться с существом его же оружием — слушал, сравнивал, проверял, искал настоящий звук среди подменённых. И каждый раз сам возвращался туда, где его уже ждала подмена. Он медленно сел и положил рекордер перед собой. Закрыл глаза и впервые за всё время не попытался ничего проверить, доказать или записать. Вместо этого попробовал вспомнить Ольгу. Без записей. Не её голос, не слова — её саму. Как смотрела, как молчала, как касалась его, как просто была рядом. Получалось с трудом, с провалами, но получалось. Глеб открыл глаза и потянулся к рекордеру. Включил запись. Красный индикатор замигал. Он поднёс рекордер ближе и долго смотрел на пульсирующий огонёк. Но опять не сказал ни слова. Потом нажал «стоп». Больше рекордер в ту ночь он не включал.

***

Утром пришла баба Ганна. Долго что-то говорила, а Глеб спокойно смотрел на неё и не отвечал. Сначала она беспокойно нахмурилась, потом прищурилась, а затем её лицо вдруг озарилось пониманием. Она едва заметно кивнула и тоже замолчала. Некоторое время они сидели вдвоём в полной тишине, но теперь в ней не было той давящей пустоты, к которой Глеб успел привыкнуть за последние дни. Ночью он проснулся и долго лежал, прислушиваясь к себе и окружающему миру. Не произнёс ни звука. И впервые понял: тишину у него отнять гораздо труднее, чем голос. Тишина становилась его союзником.

На следующий день Глеб вышел во двор. Баба Ганна появилась следом, внимательно посмотрела на него, остановилась на пороге и немного подождала. Потом медленно развернулась и вернулась в дом. Глеб долго стоял во дворе, словно на что-то решаясь. Наконец вышел за калитку и направился к реке. Дорога больше не казалась ни чужой, ни тревожной — просто дорога, утоптанная, знакомая. У воды Глеб остановился, поставил рекордер на землю и нажал кнопку записи. Отошёл на шаг и замер. Плеск воды, ветер в камышах, далёкий крик птицы — всё складывалось в ровный, живой звук, без пропусков и подмен. Глеб слушал несколько минут, впервые не ожидая услышать ничего, кроме плеска воды, ветра и далёких птиц.

Он сел на корточки и коснулся ладонью холодной воды. И тогда где-то совсем рядом, за спиной, возникло едва уловимое присутствие. Глеб не обернулся. Он уже знал, что это. Он снял наушники, выключил запись и аккуратно убрал рекордер. Потом достал из кармана старую флешку и долго смотрел на маленький кусочек пластика, лежавший на ладони. Там оставался её голос. Не тот, который научилось воспроизводить существо. Настоящий голос Ольги. Она смеялась там, сердилась, гремела посудой. Просила его выключить проклятый диктофон. Звала из другой комнаты. Говорила совершенно ненужные вещи, которые тогда казались обыкновенными и потому теперь стали для него бесценными.

Возможно, это было последнее место на свете, где Ольга ещё существовала не только в его памяти. Достаточно вставить флешку, нажать кнопку — и она снова скажет: «Глеба...» Рука дрогнула. Он мог забрать флешку с собой. Спрятать дома и никогда больше не слушать. Глеб усмехнулся. Никогда? Он слишком хорошо себя знал. Пройдёт месяц, год, может быть, десять лет. Однажды какое-нибудь воспоминание покажется ему неточным, какая-нибудь фраза забудется, какой-нибудь вечер начнёт стираться. И тогда он достанет флешку. Только один раз. Чтобы проверить. Но проверить что? Он уже не знал, какие слова на ней принадлежали Ольге, а какие только звучали её голосом.

Глеб сжал флешку в кулаке. Чтобы сохранить Ольгу, ему предстояло отказаться от возможности когда-либо снова услышать её. Память должна была остаться памятью — несовершенной, живой, его собственной. Он разжал пальцы. Несколько секунд ещё смотрел на флешку, потом размахнулся и бросил её далеко в воду. Пластик тихо шлёпнулся о поверхность. По воде разошлись круги. Глеб следил за ними, пока они не исчезли. Потом выпрямился, постоял ещё немного и пошёл обратно к деревне. Без спешки, без мыслей о том, что будет дальше.

У калитки Глеб остановился и положил руку на тёплое дерево. В доме было тихо. По-настоящему тихо. Он постоял ещё немного и вошёл.

Его встретила тишина.