Тетрадь страшных историй

Тетрадь Конца

История первая — «Тетрадь Конца».

***

Привет, Куроле, вот твоя новая тетрадь на следующую неделю.

Здесь всего 10 страниц, так что используй пространство с умом.

Как только прошлая тетрадь исполнится, используй чистую — эту.

Я знаю, что у тебя пробелы в памяти. Носишь очки. Короткая причёска.

Взгляни на себя в зеркало. Твоё имя Куроле. Моё имя Куроле. Ты — это я.

Мне нужно многое сказать, но я и так уже использовал шесть строчек.

Всё остальное — на тебе. Я на тебя рассчитываю. Вскоре ты всё поймёшь.

Единственное, напоследок: обязательно сожги или разорви и выкинь тетрадь.

Извини, уже девять строчек. Не жалей себя. Ты это заслужил. Загляни в чулан.

После того как заглянешь, прочитай письмо на внутренней стороне обложки.

Самое главное — записывай каждое своё действие на страницах тетради.

Не используй сложные формулировки. Не размышляй вслух. Лишь действия.

Извини, тринадцать строчек. Осторожно: за тобой уже давно наблюдают.

Не отодвигай шторы. Не смотри в окна. Проверь, закрыта ли входная дверь.

Прежде, чем проходить в комнаты, заглядывай в каждый угол. Возьми кинжал.

Оставшееся пространство этой страницы я не дам тебе использовать.

На полях не пиши. Не рисуй. Не оставляй важную информацию. Действия.

После использования тетради лучше замочи её водой и разорви в клочья.

Не используй нестираемые ручки, чернила и фломастеры. Лучше карандаш.

Испытание началось. Страница закончилась. На обратной стороне не пиши.

***

День 1-й. Недавно проснулся. Прочитал. Прошлую тетрадь не нашёл.

Наверное, закончилась и была утилизирована. Я Куроле. Посмотрел в зеркало.

Ванная комната слева от кровати в спальной. Есть душ, туалет, раковина…

…зеркало, сушка и стиральная машина. В ванной комнате очень тесно.

Из спальной ещё не выходил. Проснувшись, справа увидел тумбочку.

На ней лежала эта тетрадь. Магазинная. Обычная. Ценник в евро. Страницы…

…высокие. Формат неизвестен. Не моя специальность, видимо. Кто я вообще?

Ой. Мне сказали не размышлять. Описывать только действия. Я уже нарушил.

Шторы в спальной немногим темнее бежевого. Плотно зашторены. Мебель и…

…ремонт дорогой. Меня всё не покидает мысль, почему кровать двухместная.

Я любил простор? Или здесь есть, или недавно был кто-то ещё? Судя по…

…расположению комнат — спальни и ванной, а также по расположению…

…единственного окна и стен, дальше — за единственной дверью будет…

…большая гостиная, а справа останется немного места для кухни, а вдоль…

…гостиной будет входная дверь и где-то там же будет чулан, либо справа,

…или слева от входной двери. Хоть и очень логично, но, кажется, я что-то…

…всё-таки помню, ибо не был бы уверен в этом настолько сильно, как сейчас.

Опасно выходить сейчас из спальни, ибо у меня лишь кулаки, и нет кинжала.

Но это единственный путь, чтобы получить хоть какую-то информацию.

Отсиживаться здесь не имеет никакого смысла. Какой я «храбрый»…

…кажется, я постепенно узнаю что-то о прошлом себе, не потерявшем память.

***

Я не спеша открываю дверь из спальни, но… скрип не дал сделать это тихо.

В конце концов, даже в дорогих квартирах постоянно что-то скрипит, ведь так?

Я заглянул в щель. Ничего неожиданного — уютная и просторная гостиная.

Расслабился и открыл полностью. Замер на месте. Прислушался. Тихо.

Единственный звук — едва заметное завывание ветра — наверняка сквозняк.

Кроме этого, что настораживало, — внезапная сухость в горле от пыли.

Я сразу же стал перебирать бесконечные потенциальные причины аномалии.

Если я жил один… А даже если нет… Могло ли быть здесь столько пыли?

Скрытность — настоящая ли это причина не открывать окна и шторы?

В этом я могу убедиться, проверив квартиру на наличие вентиляций.

Сразу же в голову лезли мысли о фильмах с подопытными, которых травили…

…пуская усыпляющие газы, или же фильмы в жанре постапокалипсис.

А быть может, это их смесь, и эта квартира является эдакой криокамерой?

Пока записывал эти мысли в тетрадь, уже устал от них и прогнал прочь.

Гостиная… весьма обычная, хоть и явно дорогая — техника, мебель и т.д.

Диван напротив телика слева, в середине пустое пространство с длинным…

…ковром-дорожкой, ведущей к прихожей, дальше от телика подозрительная…

…стенка, которая проглатывала свободное пространство, на месте которого…

…вполне мог бы быть большой шкаф, но там… стена. Нужно позже проверить.

Справа от ковровой дорожки кухонька, а дальше по ту же стену вновь угол…

...уводящий вовнутрь гостиной. Но там, дальше, не доходя до прихожей…

…вижу дверь, — наверняка тот самый чулан, в который мне и нужно.

***

Места не хватало — написал строчку вертикально — на красных полях.

Пока не забыл, хотел записать важное наблюдение: пыль здесь неспроста…

…ибо техника, по крайней мере, а мебель уж и подавно — прошлого века.

Это я могу с уверенностью записать, поскольку моя туманная память в…

…некоторых участках проясняется на краткий промежуток времени…

…словно вспышки, озаряющие тьму. Вспышки?.. Какое знакомое слово. Хм.

В любом случае, меня всё сильнее настораживает происходящее.

Это явно не «слежка» и игра в «кошки-мышки». Всё однозначно сложнее.

Чем больше я об этом думаю, тем легче и яснее, кажется, становится голова.

Если раньше я сомневался, несмотря на то, что слова «Ты — это я» явно…

…смутили меня и где-то в «закромах» я уверенно смеясь покачал головой…

…каким-то своим ощущениям и воспоминаниям, о которых и до сих пор…

…не имею малейшего понятия, но сейчас, вновь думая об этом, я уверен:

…«Ты — это я» — абсолютная ложь, и тот, кто мной руководит с помощью…

…этой тетради — не я сам, якобы потерявший память, а некто извне…

…этой чёртовой квартиры, из которой мне почему-то очень хочется…

…выбраться, — наверняка признаки временно потерянных воспоминаний…

…которые станут единственно верным ответом на все мои вопросы о том…

…не только «кто я», но ещё и ответом на вопрос «друг он мне или враг?»

На самом деле, в глубине мне очень не хотелось бы делать то, что от меня…

…хотят, и идти туда, куда указывают, но, собственно, это лишь и остаётся.

***

Уверенным кивком своим мыслям я направился по ковровой дорожке…

…навстречу двери чулана, не забыв про мои недавние наблюдения…

…по поводу странной стены, но там ничего не было, а также не забыл…

…заглянуть в прихожую, беглым взглядом пытаясь найти хоть что-то…

…странное — например, одежда, — там был лишь один комплект:

…тёмно-серое пальто, чёрные увесистые ботинки, шарф и ещё очки.

Я прислушался возле парадной двери. Тихо. Для верности подождал.

Осмотрел дверь, попытался заглянуть сквозь крохотную щель.

Попытался понять, будет ли она скрипеть или издавать ещё какие-либо…

…неожиданные звуки, но так и не смог уверить себя в разумности своих…

…действий, от которых так трепетно билось сейчас моё сердце.

И всё же я открыл её. Очень медленно, гармонируя вместе с ней. Я — дверь.

Я словно чувствовал, что если не буду вести себя так бережно, то она мигом…

…рассыпется под действием силы времени, или издаст настолько громкий…

…шум, что сюда мигом сбегутся — непонятно кто — те, о ком мне говорили.

И всё же я открыл её — был самый незначительный писк, который покрыл…

…собой шум — судя по всему из подъезда (или же что это за здание).

Судя по звуку — что-то упало — возможно, металлическое, но не факт.

Я отодвинул «крышку» глазка и посмотрел в него — открылся вид на…

…некогда ухоженный, но пришедший в запустение просторный коридор.

***

Там были выцветшие, шелушащиеся листья, разбросанные по каменной…

…плитке, которые раздувало с промежутком от нескольких секунд.

Стояли потрескавшиеся кожаные диваны с отломившимися подлокотниками.

Неестественно белое свечение било из окна прямо напротив глазка…

…которое мешало мне разглядеть там, что-то вдали, ассоциации к чему…

…я никак не мог подобрать. Я хоть и приблизился к разгадке, но секретов…

…ещё, судя по всему, целое множество — их тоже нужно будет осознать.

Я отстранился от глазка, плотно прикрыв его крышкой и закрыв саму дверь.

Справа, кстати, я, кажется, видел перилла лестницы — планировка…

…здания, возможно, гораздо более странная и необычная, и скорее…

…напоминает специфичный, немногоэтажный отель, чем обычное здание.

В деталях запомнил всё, что показалось мне важным, и, прислушиваясь…

…к потенциально новому шуму извне, стоял в углу возле двери, и записывал…

…в эту тетрадь основные мысли и наблюдения, которые стоит позже…

…тщательно проверить — опровергнуть или подтвердить свои опасения.

Вновь захлопнув тетрадь и прикрепив ручку к ней, я вернулся к двери чулана.

Тем временем оставалось всего четыре страницы — надеюсь, хватит.

Но по-другому я не могу — меня всего трясёт от мысли о том, насколько…

…опасна вся эта ситуация и странна. Мне хочется записывать каждое…

…своё переживание, но… зачем я вообще это делаю? Для чего? Может…

…для внутреннего спокойствия, что я всё же поделюсь с этим миром…

…своими страхами? Уже который раз заезжаю на красную строку…

Меня и вправду трясёт. Но почему?! Почему я не хочу открывать дверь?!

***

Уже который раз я выхватываю блокнот и ручку и начинаю всё записывать…

…словно в припадке безумия — в попытке оседлать эту кровавую «волну»;

…в попытке сделаться сильнее — в попытке выглядеть перед самим собой…

…сильнее, чем я есть на самом деле! Какие тайны от меня скрывают?!

Какие тайны скрываю я сам — от самого себя — что аж позабыл всё?!

Ладно… Стоит успокоиться и принять то, что будет дальше — с силой.

Я медленно открываю дверь и вижу… поначалу я ничего не видел — меня…

…обдало пылью и тлетворно-жгучим запахом старых бумаг и шкур…

…но, позже, я, опасаясь, что слева, прямо из-за двери, кто-то выйдет…

…попятился назад, и, наблюдая за всеми проходами — за спальной и за…

…спиной у себя, стал записывать — и уже записал предыдущие строчки.

Сердце яростно билось. Дыхание было очень тяжёлым и не хватало воздуха.

Спустя только, наверное, десять минут я успокоился и вновь взял тетрадь.

Честно… я не хочу записывать то, что я вижу в чулане — но поспешу уверить:

…раньше я не записывал ни о каких запахах, которые бы доносились через…

…щели двери чулана, так что можно успокоиться — там ничего такого нет, —

— лишь очень старая бумага и кожаные переплёты, обложки неких книг.

Раньше я и не имел ни малейших догадок, что могло бы скрываться там…

…так что, думаю, я и сам в шоке, хотя там, само собой, ничего такого нет.

Фух-х… ладно… стоит наконец успокоиться. В чулане, помимо…

…вышеописанного, стоял «хромой» стеллаж, который и сам осыпался, и…

…с себя «валил» то, что на нём покоилось — книги, крошащиеся страницы…

…и какие-то старинные канцелярские принадлежности — я таких и не знаю.

***

Но… Я вновь выглянул из чулана и молча посмотрел по сторонам — выдохнул.

О чём это я там?.. Ничего! Здесь нет ничего! К какой бумаге не прикоснись — крошится! Да наплевал я на эти правила! Строчки, перенос, красные строчки… Здесь нет ничего! Я вижу, что там было что-то записано — беру в руки — а оно крошится и буквально рассыпается от одного лишь моего дыхания! Как так можно?! Зачем?! Почему?! Кто я?! Кто забрал мою память?! Почему мне так плохо?! — От одной лишь мысли о том, что я так и не смогу всё вспомнить?! — Или же потому что думал, что смогу разгадать тайну и увижу в ней нечто очень важное — ценное — возможно, орудие?.. Но… какое? Вот буквально… уже который раз я пишу некие ключевые слова и у меня мелькают в голове вспышки — а вместе с ними и проблески каких-то мимолётных обрывков воспоминаний! — Где же они сами?! — Я словно эта самая старая бумага, которую всё никак не соберёшь из этой разлетающейся пыли, в кою она мгновенно превращается.

Мне хотелось кричать, но я не мог — я не понимал, где я нахожусь и есть ли у меня вообще союзники… Быть может, весь мир уже сгорел, а я отделался легче, чем остальные, потеряв не жизнь, а лишь воспоминания? Где все люди? Почему этот отель-не-отель заброшен будто бы уже несколько веков? Почему я не слышу ни гула машин, ни самолётов, ни голосов людей?! Почему я вообще поверил в эту тетрадь?! Почему следовал этим глупым правилам?! Для чего?!

Почему я сейчас смотрю на неё, на эти сначала чистые и аккуратные строчки и позже — на грязные, эмоциональные возгласы, коих и сам стыжусь… и попросту… на душе нет ничего — тетрадь мне предстаёт сейчас не обычным инструментом, а исчадием ада — бездной, которая будто бы засасывает меня?

Почему мне всё хочется и хочется записывать в неё — неважно что?

Фух… Успокойся… Тише… Ну вот — осталось всего три страницы… А быть может, и вовсе две, ибо настолько яростно записывал сейчас всё, что, кажется, продырявил насквозь… ха-а.

Ладно, пойду двигать стеллаж — сзади же у него есть стенка — может за ним скрывается какой-нибудь, чёрт тебя дери, сейф в стене. Я, честно, уже не знаю — я бы уже вышел из квартиры на улицу, но мне страшно, а информация — это буквально сейчас моя еда, — без неё я никто. Будем, значится, двигать и шатать здесь всё — наплевать на шум, я взбешён.

Я переверну здесь всё, но найду свои воспоминания.

***

Боже! Боже мой! Что же здесь, мать вашу, произошло?! Едрить его!.. Кто?! Кто они все?! Почему они… Что это за… Отель… Обычное, мать его, здание… Так почему же здесь происходят вещи, которые могут произойти лишь при абсолютно сверхъестественных условиях?! Неужели… Неужто и за пределами этого места творится то же самое?.. На улице!.. Мне срочно нужно отдёрнуть шторы! — Если окна, конечно… не заколочены.

Ха-а… Успокойся. Нужно записать, пока не зыбыл… причину моей бурной реакции… Вдруг кто-то всё же найдёт… Хотя какого чёрта?.. Они же все наверняка будут моими врагами?.. Так какого чёрта… мне это записывать?!

Ха-а… Успокойся… Я всегда успею… сжечь тетрадь…

В общем, объясняю… Я отодвинул тот стеллаж… шкаф… он, само собой, не влезал в дверной проход, я сделал обход квартирный, и взял первый попавший тяжёлый предмет — им-то я и разломал тот шкаф — он же очень старый, трухлявый, так что…

В общем, за ним была изломанная кирпичная стена, и ту огромнейшую дыру, помимо шкафа, закрывали ещё и приколоченные — так и сяк — доски, там ещё это как-то то ли заклеено было, то ли замотано — в общем, как-то, но всё же держалось, и эта кирпичная стена, само собой, открывала вид на высоте четырёх (а то и больше) метров на лестничный, парадный пролёт — тот самый, но, по всей видимости, он ещё там заходил за угол — мне было плохо видно, но по расположению, это, скорее всего, край той лестницы, который я видел через дверной глазок.

И… ты (в смысле… о чём я говорю — я же сожгу тетрадь) не поверишь, но там, на этой парадной лестнице была огромнейшая гора трупов, которая вот-вот и достала бы до дыры, из которой я наблюдал эту чудовищную картину.

Но, что ещё более поразительно — на них всех были одни и те же вещи, и эта гора, судя по всему, под воздействием времени, начала крениться в правую сторону — судя по всему, прямо к выходу из здания.

Так вот… я не успел их разглядеть, но, похоже… у них у всех были ещё к тому же одни и те же лица!..

И ещё… осталась последняя страница… Мне становится… по-настоящему страшно!.. Я не могу расстаться со своей привычкой всё записывать!.. Меня это так успокаивает!..

***

Я отдёрнул шторы в спальной. Окна не заколочены, но вид из окна… был пугающим: плотная дымка, рассеивающаяся лишь в нескольких местах, словно пулевые отверстия, одновременно открывала и закрывала вид на нечто ужасающее, что я не мог толком рассмотреть — не знаю, огорчиться или выдохнуть с облегчением.

Черный цвет, перетекающий в тёмно-серый, навевал мысли на огромнейшие и повсеместные очаги воспламенения, а то, что дымка держится и сейчас — на то, что пламя уже… некому потушить.

Но я… не слышу звуков. Опять же… должны ли они быть? Что я хочу, или должен был бы услышать? Крики, плачи, безумный смех… горесть расставания или, быть может, восхваление перед неминуемым началом и концом?.. — Чего бы то, или кого бы то ни было…

Мои ноги подкосились — я крепко сжал записную ручку — утянув в падение блокнот, кои прижал правым коленом, надавив и растянув им листы бумаги, словно пытаясь их проверить на эластичность или прочность.

Но я вовремя остановился и записал, включая это, каждое из действий и мыслей, превратив их в новые — вероятнее всего, одни из последних строчек… моего существования.

Словно предвещая и подтверждая это, в парадную дверь начали стучать — настолько громко, что это было слышно из спальни в другом конце квартиры.

Я апатично и смиренно записал и это, словно приняв свою судьбу летописца своей собственной смерти.

Ну а кто же ещё запишет обо мне пару-тройку строчек — о том, что существовал такой-то человек и был-то он тем-то тем-то, и умер он… так-то так-то:

Люди всё-таки вломились — грохот стоял неимоверный, словно потолок в ту же секунду рухнет, — и начали планомерно обходить квартиру, очевидно, ища меня, который по дурости, недавно очень громко шумел и двигал все возможные шкафы и выглядывал в окна, давая знать о своём присутствии, будто специально провоцируя всех.

До спальни они ещё не дошли, но я так громко чертил ручкой по бумаге, выводя буквы, что скоро точно услышат.

Я пялился в тетрадь, так что не сразу ощутил чьё-то присутствие — в дверном проёме.

Через пару минут тишины тихонько подошли и остальные. Но я на них не смотрел.

Лишь край левого уха дёргался от их пристального взгляда, отдаваясь нервным тиком в мои веки.

Наверное, я походил на простудившегося человека: трясся из стороны в сторону, дёргался наискосок, тихонько дрожал. И записывал всё это, — со стороны я походил на поэта.

…На поэта, романтизирующего собственную грядущую смерть. Осознание.

…На поэта, стыдливо и боязливо принявшего тот факт, что ещё… не готов умирать.

…Но — увы — на поэта, апатично уставшего и опустившего собственные же руки при виде возгорающегося и тлеющего апокалипсиса: «Я не хочу ни принимать участия в возрождении, ни в напряжённом денном и нощном выживании, пляша на раскалённых углях; ни принимать участия в издевательстве над детищем божьим».

Мне плевать.

Я, держа записную ручку над последними пустыми строками, готовый их заполнить, вперил взгляд — наверх и налево — на дверной проём, и сказал:

«Я готов — стреляйте», — дуло старинного револьвера смотрело на меня.

И, ловя пулю в лоб от клетчатых пиджаков, записал эту, последнюю строчку, последним работающим нервным окончанием в последнюю долю секунды.

Мо-озг мёртв-в…

Тетрадь Мертвецов

История вторая — «Тетрадь Мертвецов».

Эта повесть о нас. О прошлых нас. Пишу я это уже дряхлой и хрупкой рукой по увядающей памяти, жившей нами и жившей в нас. Ибо потом уже будет поздно.

Я уже не та. Совсем не та. Раньше я была бойкой и строила из себя невесть что. А сейчас… в извращённом смысле обрела покой. И, наверное, даже чуточку поумнела — хе-хе-хе…

Все мы изменились… до неузнаваемости… но, впрочем, это будет концом.

Сейчас же речь будет идти о тех далёких, в некотором смысле старо-давних временах, если это вообще можно так назвать.

Ну да ладно… не раскисай. Ох-охо-хо… «Поехала» рука — пиши!

Была-жила некогда наша деревушка — была она опрятной, красивой, стояла на небольшой возвышенности, примерно в пятистах аршинах от густого лесочка. Там охотились наши мужи с сыночками, и там же наши жины` с дочерями собирали травушки, грибочки, ягоды и хворост.

Позади — лес. По прямой — извилистая, уходящая в далёкую даль — в сторону каньона высочайших скалистых пик — вытоптанная дорожка, вся уже возросла травой и цветами, а некогда с неё прямо-таки пыль дыбом слетала. Справа — небольшие горы, прямо возле нас. А слева, чуть внизу от нашей возвышенной полянки, — озерцо, из которого расходились весомые речушки и тоненькие струйки потока.

К нам, пусть мы и очень далеко, вела дорога от крупного поселения. Но мы там не бываем. Это к нам изредка приезжают на лошадях и — быть может, с гостинцами, но, быть может и с плёткой. Сразу и не вспомнишь, с чем чаще. Но, в любом случае не лес нас кормил, а то крупное поселение. Когда-то с этим пришлось смириться — дочери не наши, как и часть нашей еды. И мы не знали, было ли везде также, как сложилось у нас.

Но, не зная, что может быть хуже — что поселение, которое, казалось бы, забирало у нас многое, а отдавало своего лишь самую малость — что такое плохое поселение, которому мы не могли противостоять, может являться чем-то большим — тем, чем мы являлись для него, и оно может являться чем-то гораздо более незначительным для других.

Началась война. И продлилась она столько, сколько мы не любим считать — могём, но не любим. По крайней мере десяток лет.

То отдалённое поселение — настолько отдалённое, что боевые действия никак напрямую нас не затронули, оказалось настолько молчаливым, что мы и вовсе испугались: что нас может постигнуть та же участь.

Мы не имели ни малейшего понятия, что же там такое происходит — лишь тучи в самом большом отдалении, до коего наши глазёнки еле-еле «досвечивают», давали понять то, что ясно как белый день: шла бойня. Так мы и поняли — когда началась и когда закончилась война, — в утро кукарекающих петухов, когда там, в дали, уже не было туч. Мы удивились.

Но, будто бы и нас небеса покарали — за эти десять лет наша деревушка, насчитывавшая семьдесят, а то и восемьдесят человек, словно оторванное сукно от дерева, возвелось переменами: пятьдесят человек, включая детин, пропали — быть может, втихую утопали от нас на рассвете, а быть может — волки сцапали. Мы не знаем. Никто из нас не знает. Теперь нас осталось тридцать.

Но, что самое больное — пропало большинство молодых. Остались хоть и не поголовно старики, но уж точно нельзя сказать, что молодые. И, как известно, такие деревушки, когда только-только начинают стареть — это нестираемые письмена на глыбе, гласящие: «Мертво».

И вот — как-то раз, в послевоенные годы, в нашей весьма отдалённой деревушке, кою напрямую не затронули боевые действия, и коя лишь косвенно пострадала точно также, как и страдали все — голодные, немые от бессилия, и желавшие лишь покоя и тиши в благополучии и радости, забрёл путник — то был, наверное, первый раз со времён начала войны, когда крупное поселение оборвало с нами связь, когда к нам приезжал или приходил хоть кто-то.

Мы удивились. И насторожились. Пожалуй, возможно, слишком.

Одет тот был весьма несуразно — красные, оборванные шлёпанцы, буро-зелёный грязный шарф, выглядывавший из-под сальной и дорохой` рубахи, наполовину сломанные круглые очёчи`. Тащил он на горбу своёму` измазанный плотно-сетчатый, крепкий мешок — прям наш Алёший`! — Такой же вздутый малый! — Небось тоже тридцать симь` годин`.

Деревня у нас была небольшая. Всего трое детин — каждому по шесть-восимь` годин` примерно. Старичей и тётушек тоже где-то по три — Афдосия отлёживает последние дни, скоро истлеет. А средних годин` люд` и вовсе возле десятка — всего около три десятка, так что все всех знают — недолюбливают, но знаючи`.

Акий путник оный насторожил нас «знатно» — собственно, так и выглядел он — аристократишка из сожжённого поместья. Наверняка! Не любим мы аки`х колыванов, хромых на левую ногу.

Но этот чертяка эдакий задобрил нас, знаючи как обращаться с эдакими людями как мы. Видал он, как мы зырили на него, сузив глазёнки!

Он — раз! — и достал из мешочка-то своего подарки! — и раздал он каждому: молча, облегчённо улыбаясь — ну прямо-таки царь!

Сначала мы отпрянули, думая, что это он рубаху расстёгивает — вдруг бы ни того, ни этого тьфу-ты — а это у него мешок зацепился!

В общем — он и мне, старушке Певчей, дал заколочку, будто бы знал, какой я цацей лохматой была в молодости; Мы-то не знали, на коем он якшается, чтоб не спугнуть оного, так что он и мы продолжали молчати` — и потому лишь молча кивати` в сторону Алёшия — он-то пузатенький, большой малый, так что незнакомец всё понимати` без слов, и быстро подобрал ему подарок, задумавшись лишь на пару мгновений: — булава! — само собой, деревянная, но мы бы и не удивились, будь то более диковатая — но нит`! — обычная, наша-я, родная!

Не значится ли это, что оный путник из наших? Таких булав, насколько нам говорили люди из того поселения, нигде не делают — это их гордость — хвастались нам тогда. Но… быть может, — он-то молчит, так что на его язык мы не могли глянуть — он из тех чужаков, что напали на то поселение. В нас зародилось более сильное подозрение.

Тут-то мы и задумались — что бы это ему надобно? — может, переночовка? — было бы неплохо, а то чертяка лишь знает, что у нёго` на уме-то! — вдруг, этот аристократишка и слуг своих привёл! — а они-то прячутся в дальних кустах — за корнишки` схватют`ы нас, пока спим, лачуги наши сожгут — и по лошадям!

Мы переглянулись-то с мужами — они-то наверняка о том же подумали — и, отойдя чуть подальше от всех, выпрашивающих подарук`и, решили с мужами: отведём незнакомца к Афдоси`е! — из крохотной лачуги-то он точно не сбегёт`! — Алёший наш его как прижмёт пузом! — тут-то мы и взглянем на его язык, а то, как нам опять же говорили, у чужаков на языках растут волдыри!

Остальные не з`унали о наших п`уланах, так-то мы и воспользовались с мужами общим весельем, пока эдакий путник еле скрывал со`вою улыбку-то!

В общем, взявшись с мужами за руки, начиная плясать, мы затягивали в свой полукруг несбыточного веселья и воскриков и остальных деревенских, и вскоре — единственный, кто лишь смотрел на нас дёргающимся уголком глаза и левым уголком губ, будто бы скривившись — был он! — Тут-то мы одномоментно разомкнули круг, окружили его с мужами и вновь замкнули его — внутри круга! — Вон-он и попался! — Так и дотащили его, вобрав в широчайший круг, до лачуги тётушки Афдоси`е.

Круг разомкнулся — именно в том месте, где мы стояли с мужами — остальные-то не сильно знали о наших мыслишках, так-то мы подыграли ситуации, и я тихонько, застенчиво прикрывшись шалью, игриво засмеялась — мужи сначала посмотрели на меня сурово, склонив г`лавы свои-то в`о мою-то сторону! — Но вскоре тоже — важно выставив руки по бокам и задрав г`лавы, словно Горынычи — своими низкими, чрезвычайно суровыми и громкими голосами, рассмеялись по накатанной.

А потом-то как зашлись кашлем! — Уж тут я не сдержалась и вышла впереди, встав прямо у лестницы к лачуге Афдоси`е, и замахала шалью, завернув руки, с которых свисала она, — будто бы ветер показывал направление: в сторону двери лачуги! — «Приглашаю тебя», молчаливо намекала я всем свою`им игривым видом незнакомцу, окружённого общим вниманием и взглядом нашим.

А он-то, не выдержав общего внимания, таки и пошёл за мной, зазывающей его — чертовкой, манящей, скрывшейся за дверью лачуги умирающей старухи!

Уж не знаю, каковы его там грязные мыслишки! — Но если его возбуждает умирающая старушенция, а не я — ещё молодая и красивая, могущая нажимать на мужские точки, в относительности вышеупомянутой, то… — Ух-х! — Насколько сильно я разозлюсь! — Хотя и уж и не молод`ка, но и не старч`а!

Но, впрочем… будет настоящая причина ег-го отправить на самосуд — екхе-хе-екхе-хе! — Уж за старушку помирающую мы постоим горой! — С моей-то подачки-ке-ке…

Зайдя — обомлел он: — запах неимоверный.

И я тоже сощурилась, на этот раз неигриво прикрывшись шалью.

Но, впрочем, и это не спасало — уж не знаю, каков запашок-то, чтоб он так развонялся внутри лачуги — д-да ещё и не вышел наружу!

Если я просто щурилась — и запах был единственной причиной…

…То он в свою очередь щурился по двум причинам: — запах и… мертвец!

Как же у него глаз дёргался! — Вы бы видели! — Сбоку, с этим-то горбатым носом, его зирче вызывали самые неловкие чувства!

Но, как раз к тому моменту, как он повернулся ко мне и начал крайне странно на меня смотреть со смесью неясных мне чувств, видно призывая к ответу…

…На помощь подоспели и остальные — становилось тесновато.

Первые двое, сумевшие протиснуться сквозь дверь и узкий проход, застали момент нашего сцепления взглядами, и видно тоже решили меня довести и начали смотреть точно также, если не жутче, чем тот, — видно, тоже запах повлиял.

Ситуация была нехороша — явно. Молчание тоже было нехорошим — ясно.

Мне становилось плохо.

Я пошатнулась и повалилась, оказавшись видно у подножия кровати.

Я сразу и не осознала… запах был насыщеннее. Мне стало ещё хуже.

Я не заметила, но, похоже, стало трудно дышать — людин` слишком много — пришли, видно, и остальные, — лишь бы не все три десятка, иначе станет у-совсем-у-плохо.

…Странно. Не могу встать!..

Пелена пред глазами…

Всё шумит, шкворчит, наслаивается друг на друга…

Не закрывайтесь, чертовки!..

Гла-за… Не… закры… чёрт.

***

Не знаю, что было после и как «это» произошло, — видно «он»… или же «они» были слишком взбудоражены и моей внезапной отключкой, и хоть и предсказуемой, но меж тем несвоевременной кончиной Афдоси`е, и вообще всей этой неожиданной встречей, этими всеми подарками и последующим весельем, коего в нашей деревушке не видать было давно…

…В общем, я, возможно, так же как и они перевозбудилась и переутомилась, вот только… если я просто впала в небольшую отключку, то вот «те» в моё отсутствие что-т` слишком разбуянились — признаться, честно… уху-ху-ху-х… мда уж!

Ну и делов же «они» натворили! — Детки! — Кровь молода! — Горяча! — Совсем меры не ведают! — Тц-тц-тц!.. — Зачем-ж` над` был`о первого встречного «мочить», а-а-а?! — А-а-а-а-а…

Но, несмотря на мою п-панику, р-ребята, стоящие над т-трупом с измазанными кровью лицами, пытающиеся оттереть г-глаза, на оные до сих пор б-брызгала к-кровь струйками из размозжённого ч-черепа и проткнутой шеи ж-жертвы, мне объяснили, мол: «Если он так щедро раздавал нам ценные подарки, то и угрозы он нам не представлял, ибо откупался как мог, раздевая самого себя до нитки, так что ты, тётушка, со своими бреднями из своей молодости, мечтающая о некоем богатее-аристократишке-принце, что обязательно придёт к тебе, а ты его мигом охмуришь, совсем уж распоясалась и замечталась, ведь этот — нищук, — разбойник наверняка, раз уж так разбазаривает свою ношу, да и вёл он себя слишком неопытно и отстало — даже за нами, деревенскими, не поспевал, — наверняка волк-одиночка, кое-как дорвавшийся до состояния, — играл по нашим правилам в итоге — вот и получил логичный исход: — отправится в землю!»

Подумав, видно, мол «И этой недолго осталось — чего ей разглагольствовать», они оставили меня, сидящей в раскорячку с ладонями, покрывающими пол за спиной, и начали шмонать «свежего»: — кто мешок (им досталась ноша), а кто — «лапать» грудак «трупца», и получил тот — добычу «покрупнее» (тому единственному — Егорожке — достался малюсенький ключик, незаметно покоившийся — тонюсенькой, но очень крепкой ниточкой висевший на шейке путника, оный, как позже оказалось — был ценее, чем что бы то ни было ещё, когда-либо существовавшее в наших краях).

На тот момент мы, ни знаючи` — как обращаться с диковинкой — покрутили-повертели и да пожали плечами, забросив в дальний угол хижины, — мне за спину, сидевшей да собиравшей паутину на себе, играясь у`с гвоздиком, катая его туда-сюда, выпавшим, у`видно, сверху.

Но, вскоре… когда ребята закончили разбирать вещи, а другие — закинули путника в лес — на покушать волчатам… единственная диковинка, оную ни`укто не захотел забират`и, — простенький сундучок с ладонью и весом, и «ростом».

Сундучок эдакий закрыт был — как мы ни пытались его отворить: и разрубить (металлическая «лента» не давала), и распилить (очередная крестообразная «лента» мешалась), и поддеть чем-то твёрдым и тоненьким меж щелей — очередная неудача, и разломать его мужской силой — как же мужчины пыхтели… неудачно, и через лицевую сторону — опять… неудача.

«Единственный способ — замочная скважина — ключ», — сказал нам опытный мужчинка.

Тут-то мы и повертели главами «змеиными»:

«Где-ж покоится оная треклятая ключ`ка?» — проклинали мы…

Тут-то я и вспомнила тот миг прекрасный, когда с гвоздиком игралась, сидя на хладной половице, дуя губки — оная треклятая ключ`ка была там! — У меня за спиной, когда её закинули туда в непонятках — как её использовать! — Вон она сейчас`и и пригодится! — Ох уж оная треклятая ключ`ка!

В общем — не буду томить и скажу: ключ этот «передавался из поколения в поко…» — ха-аха-ххаха-ха, не-е-не, вру-вру, смеюсь-смеюсь, аха-ха-ах-а… ха…

На самом деле, ключ я почти что сразу вставила, в тихаря ото всех, пока они там возились со своей то пилой, то молотком, то ещё чем-то, пытаясь отворить оный ларец, и пока одни — устало дрыхли посреди дня, прямо у входа одной из лачуг, на солнце, другие же в свою очередь — были в тёмном лесу и, как настоящие мужчинки, добывали пропитание.

И я, на цыпочках, взяв шкатулочку из-под виснувшего брюха одного из развалившегося мужчины на солнышке, тихо приговаривая «Эх-вы~ солнце ещё высоко! — А вы~... вам лишь бы подрыхнуть», вместе с ларцом и ключом, в нетерпении засунуть ключик в дырочку, чуть не споткнулась о травушку-муравушку, но всё же донесла себя вместе с грузом до близлежащего тенёчка — прямо за следующим, давно пустующим домом, некогда вбирающим в себя тех, кто покинул нас на том самом злополучном рассвете.

Присев за стенами дома, поглядывая на начинающиеся пригорки и горы, скачкообразно перетекающие чуть вдали — в настоящие скалы, я… наконец-то держала свою прелесть… две прелести, что даруют мне… что-то… по крайней мере… полезное?.. Надеюсь?..

На тот момент я и вправду не знала, что одно простейшее действие, именуемое «вставь ключик в дырочку» перевернёт не только мою жизнь до неузнаваемости, привнеся нечто воистину неописуемо пугающее, но ещё и — жизни всех нас — Олежки, Игорёжки, Егорушки, Олеськи, Афдолины, Мирошки, Шальки, Вдоленки, Курольки, Каролинки, Ульянки… и других… всех тех, с кеми я жила и разделяла все их переживания, чувства и эмоции… всех тех, что связывали и удерживали меня здесь точно также, как и я их… здесь же… в нашей общей деревушки, где каждый день — и абсолютно уникален, и в то же время повторяет каждый из предыдущих, — в этом есть нечто странное… и по-своему прекрасное.

Мы, несмотря на все опасности и невзгоды… пожалуй, последние годы были самыми отчаянными и тёмными… всё же радовались обществу друг друга и весело общались на самые-самые-разные темы, обсуждая друг друга… и не только.

Так вот…

Я долго… очень долго откладывала этот момент… и не хотела приоткрывать завесу тайны… но — пришла пора прекратить этот стыд! — Наступил момент истины, который развеет всю тьму моей души, оной я стыдилась… абсолютно зря!

…Прошло столько времени… как же это было глупо… абсолютно глупо… скрывать это — от самой себя и от других!

Пора рассказать им, почему их прежняя жизнь была разрушена!

Очевидно, единственная причина в том единственном предмете, оный покоился внутри неприкасаемой шкатулки, отворяемой одним-единственным на свете ключом!

И этот предмет — воистину страшный артефакт, оный ни я, ни — уверена — и остальные, в том числе, не видели никогда в своих жизнях!

Честно, я даже не знаю, как его описать, — как описать этот простенький с виду предмет, оный меж тем перевернул наши жизни, изменив нас до неузнаваемости! — Бесповоротно.

Плоский, тонкий. Но в то же время толстый и многочисленный, связанный меж самим собой, повторяемый множество раз до такой точности, что походил на копию самого себя.

Но в то же время — он не был одинаков: слева — «кузница вечности», а справа — то, что из неё выходило и более не распространялось. Вечность, но… очень ограниченная и замкнутая в самой себе, — честно, у меня и слов не хватает, чтобы описать все те эмоции, которые каскадом обрушились на меня, не когда я впервые открыла и увидела сей предмет, но — тот миг безудержного осознания, заставшего меня врасплох, заставивший меня пересмотреть моё отношение ко всей своей жизни — к моим близким и, в конце концов, людям, населяющим весь этот мир.

Скажу честно — тогда я не познала истину, но безусловно приблизилась к ней.

И сейчас, в точности осознав, чем был тот артефакт (так я величала его), этот предмет (обыденно называю так его сейчас), могу сказать с уверенность… могу произнести подлинное его название, — так, как его когда-то в древности назвал его Создатель.

Имя данного артефакта — тетрадь.

Тетрадь, в которую я, когда только-только начала постигать истинную суть этого предмета, записывала имя, род занятия, возраст и год смерти абсолютно каждого человека, некогда жившего в нашей деревни.

Неким чудом я, сумев сохранить в тайне владение этим артефактом, чей внешний вид мог воистину напугать всех моих близких… да и вообще ВСЕХ жителей деревни…

Неким чудом… я… пережила их всех, записав имена, род занятия, возраст и год смерти… на листы тетради…

…И сейчас… когда больше не осталось людей, коими дорожу и коих хочу вновь увидеть… лишь на миг — пусть хотя бы на миг… записываю всё это — мою личную историю, коей хочу поделиться с тем — или теми — кто однажды, очевидно, найдёт оный артефакт, именуемый Тетрадью, и захочет узнать… почему в мире когда-то… начали существовать бессмертные люди, отличимые от подавляющего большинства, — почему такая несправедливость — жить бесконечно.

Да — причина существования бессмертных людей, имя, род занятий и возраст которых в точности повторяет тех жителей моей родной деревни, — я сама… я их обратила из пепла — сначала в кости, а потом и дала им плоть, а после — и сознание и память, — это моя вина. Я — вернула их к жизни, потому что БЕЗУМНО скучала по ним… и страдала от одиночества.

…И некогда… вычеркну единственное из множества имён из Тетради — своё собственное…

Только лишь… дайте, прошу, Бог, дописать последние пару строчек благодарности и безмерной любви Им — тем, кем я безусловно дорожу — жителям моей любимой и единственной деревни — моим и их пристанищем.

Прошу. Живите. Вечно.

Тетрадь Призрачная

[Примечание автора:

В историю было вложено множество времени и сверхусилий, а потому, если вас не устроит главный герой, то дражайше прошу не судить его по первой сцене, или по крайней мере не воспринимать его действия и слова близко к сердцу. В дальнейшем он раскрывается на ином уровне личностного развития].

История третья — «Тетрадь Призрачная».

…Как же избавиться от неё?

Может, шутом заделаться, или рэпером на крайняк?..

Слушай, и вправду…

Давай-ка попробуем…

Кхм-кхм…

Здарова! Йоу! (или может просто «эй ты!») Я тут, значит, жил себе тихо-мирно… (звучу как старпёр… не подходит) спокойно, а ты вламываешься ко мне в мою… (жизнь, да? Или лучше просто «хату»?) хм-м, ко мне домой!.. И предлагаешь мне встречаться?! Да ты в своём уме?! Ты вообще кто такая, а? Я тут с пацанами на районе такие мутки мучу, что тебе и в снах не снились!..

Хм… Ну примерно как-то так, да…

Она же не сильно обидится ведь?..

Так… разлохматить чёлку… будто я только проснулся… после… эм-м, пьянки, ведь так?.. Или что там пацаны на дворе делают… бухают ведь?..

Совсем уже забылся…

Так… а надеть мне что?.. Майку, наверное, но мне так неловко…

Хотя, я же собираюсь грубить ей, так что внешний вид — это ещё ничего.

Фух-х… как нервно…

Как я вообще попал в эту ситуацию?..

Хорошо, будь этой девочки и вовсе не было бы.

Грубо-грубо, знаю, но… мне сейчас не до этого — отец человек работящий, уже всё подготовил-сделал… было бы неосмотрительно с моей стороны делать что-то, что испортило бы его планы, — в конце концов я и сам согласился и наплевал на всё остальное, так что… ладно — будь что будет, всё уже решено, и я только от этого выиграю.

И какая-то случайная девочка точно не испортит наши планы.

Я был бы рад спокойно ей ответить… вежливо отказав, но, пожалуй, лучше сделать это громко, даже пусть это слегка испортит мой имидж и репутацию семьи… а то она такими темпами, насколько я уже успел убедиться по первой нашей встрече… не откажется от своих планов (как и я сам — оба сапога пара, ха).

Ещё было бы лучше сообщить отцу об этой девочке… об этом случае… но… он такой человек, что ничто на свете не воспринимает всерьёз, пока это не выйдет ему боком, — высокомерный и заносчивый, собственно, как и мать… и даже если бы сказал — оба махнули бы рукой, в отличие от меня, который воспринимает абсолютно всё — даже малейшую деталь — берёт во внимание и тут же составляет план и действует на опережение. Какой я классный~ и умный~…

Так… когда же она там придёт? На часах уже девять утра — мне и самому уже нужно идти в институт и подавать заявление, а то этот — особенный, ещё «до всего» оплаченный батей, и нужно кучу разных бумаг подать, чтоб отстали.

Говорила, что «сделает сюрприз» ровно в девять — и где ж этот сюрприз?

Район тут приватный — проезд через пост охраны и ворота, так что может и накосячила где-нибудь.

Или, может, в различиях здешних домов не разбирается — её-то семья другого уровня, — наверняка к соседям позвонила, делает им мозги в «магазине на диване» (или что там у неё за сюрприз).

Девочка вроде самая простецкая, но никогда не знаешь, что у них там в головах — магазин на диване, куклы, машинки, или лепка каракатиц из глины.

…Мне кажется, или я переживаю больше, чем она наверняка сама?..

Так… головой помотали, лишние мысли отбросили, в зеркало посмотрели — поцеловали себя любимого и пошли вживаться в роль:

«Разбросать полупустые, пластиковые, закрытые бутылки в гостиной — есть; надеть майку и шорты — есть; взять пульт, включить телик и лениво разлечься на диване — есть!»

Все необходимые штрихи сделаны — подходящий образ воплощён.

А! Забыл! Обязательно нужно включить футбол! — Есть! — Вот теперь точно всё!..

*Динь-дон~*

…О-у~ нет! — Таки пришла…

Фух-х…

Так…

Медленно встаём с дивана, не забывая по пути запнуться о случайную бутылку — чтоб точно было слышно.

Потом… кричим: «Да кто там, чёрт дери?!»

Лениво, сумбурно и громко топаем по пути к прихожей.

На этот раз чуть тише бурчим: «Если это опять те идиоты… я их!»

«Тц-тц-тц!»

И наконец подходим ко двери, и без промедлений — резко — открываем!

~ Дуновение ветерка ~

Лениво, исподлобья поднимаем взгляд, скользящий по ступням в белых сандалиях и стройным ножкам, по направлению ввысь.

И встречаем миловидное и глупое лицо, которое наверняка можно было бы спутать с дочерью «высокого господина», будь она немой…

Минута странного молчания — взгляды двух людей, выглядевших в тот день иначе чем обычно, наконец встретились.

Принарядившаяся барышня на улице и неотёсанное чучело за дверьми.

— Ну~ приве-т — неловко сузила она глаза и, прижав брови, улыбнулась.

~ Катящаяся полупустая бутылка ~

«Неотёсанный» провернулся вполоборота и, опираясь о дверь, «потащив» её за собой, посмотрел в сторону гостиной.

И вновь встретился с ещё более странными глазами собеседницы:

— Я тут, видишь, телик смотрел… Тако-о-ой! Матч! Был! Зашибенный! — сжал он правый кулак энергично, а левым меж тем прижал дверь к стене.

*Бах-бах-бах!*

Она захлопала ресницами, посматривая направо — в сторону бедной двери, которую лупасили о стену. Или стену лупасили о дверь… ей было жалко обеих.

— Вот! Эти, как их… «Щащи» играли с «Цацы»!

Она неверующе замотала головой.

— И кто победил?..

— А-а… Эти тех… Ща ска…

— С каким счётом? — перебила она его.

— А-а-а… Ну, «Щащи» — сокращение от Щакельщи (какая-то африканская команда), а «Цацы» — это от Цадонельцы (что-то вроде странного мема), я и сам толком не зна…

— С каким счётом? — вновь нетерпеливо перебила.

— А-а-а…

Он задумчиво поднял голову в потолок, будто бы призывая того к ответу.

— Ну-у… я на момент второго гола уснул… а потом уже и трансляция закончилась…

Опустив голову, он неожиданно для себя заметил печальное лицо.

Опешив, словно пытаясь подбодрить, сказал:

— Ну там короче ничья была, когда глаза слипались — а там уж и не знаю! Так что кто кого угодно мог победить — ты это того… не расстраивайся!

Она стала ещё мрачнее тучи, и будто бы специально — напустила все волосы себе на лицо, пытаясь ими скрыть выражение лица.

— А я и не знал, что ты любишь футбол! За какую команду бо…

Внезапно — она взорвалась:

— Ты такой придурок!

И начала колотить его от обиды:

— Ненавижу тебя!

Пока он стоял в ступоре, смотря на неё с высоты своего роста, разглядывая её спину, будто бы захотев обнять — она уже «наколотилась» и в слезах, и смоченных, взъерошенных волосах, укутывавших её со всех сторон, убежала, развеваясь на ветру и уворачиваясь от проезжавших машин и самокатчиков, приподняв покрасневшие кулачки ввысь, и чуть пару раз не споткнувшись о сандали, пытавшиеся вырваться из объятий её пальцев, согнувшихся в кокон — то ли от холода, то ли от разгорячённой злостью обиды.

Всё ещё наблюдая за ней, танцующей и скользящей сквозь уличные препятствия, придерживая глупое выражение лица ступора, пока его левая рука механистически медленно прикрывала дверь, он наконец закрыл её на замок, и… словно проведя ладонью в полуметре от лица, он «снял» с себя этот ступор и победно улыбнулся, еле сдерживаясь, чтоб не начать прыгать, словно кролик, от радости.

Скривив лицо, нервно улыбаясь, он произнёс:

— Всё вышло куда лучше, чем я мог себе представить.

Вдохнув и выдохнув… повторив это настолько часто до тех пор, пока у него не закружится голова, выветрив все эти безумные эмоции и чувства из себя… он произнёс спокойным голосом последнюю фразу:

— Отец, ты долго ждал. Последнее препятствие устранено. Она больше не будет нам с тобой докучать. Я иду к тебе.

— Хм-м… — он с задумчивым видом осмотрел гостиную. — Но для начала нужно прибраться.

Вздыхая, чеша «репу», он неохотно начал уборку гостиной, а после и переоделся в привычную одежду.

***

Поздним вечером. Кабинет отца на втором этаже.

~ Тук-тук ~

— Можно войти?

~ Тишина ~

Дожидаясь разрешения, мой взор упирался в винно-красную дверь, богато-украшенную орнаментами, — «моё будущее будет схожим».

«…если соглашусь».

Насмотревшись на «своё будущее», я решил отвернуться и взглянуть на нечто более осязаемо-понятное — на тёмный, звёздный «посейдон», видневшийся за хаотично развевающимися шторами и чуть приоткрытым окном вдоль перил лестницы на этаже.

«Жаль, зрение подводит», — я приспустил давно-привычные очки и протёр сохнущие глаза, снимая усталость и невзначай смахнув слёзы.

И тут… как ра-з…

~ Приглушённый топот ~

— Можешь войти.

~ Щелчок замка ~

Я без промедлений ответил, ещё шарахаясь с очками:

— Хорошо! Я сейчас!..

~ Удаляющийся топот ~

— …Ладно. Жду.

Вновь надев очки, я поправил домашне-дресскодный «костюм», по правилам установленный отцом: рубашка, пиджак, галстук, и закатал рукава ровно чуть выше локтей, — каждый «мужской» пункт соблюдён.

Пришла пора…

~ Тук-тук ~

— Я вхожу.

~ Скрип ~

Довольно затхлый воздух — ввиду огромных пыльных стеллажей по обе стороны стены и пару тысяч книг, плотно населявших их, создающих незабываемый и столь странно-экзотичный аромат разных сортов бумаги и кожаных обложек — ударил мне мигом в нос.

«Ах-х ~ Воспоминания!»

Видно, я уже в очередной раз странно выглядел, уже который раз заходя сюда, словно в первый раз, что отец уже не обращал на моё лицо внимания, очевидно выглядевшее не менее экзотичным, нежели весь этот кабинет, и потому тут же приступил к делу (хотя, впрочем, повод моего прихода сюда должен был отбить всякую элегантность и деловитость отца — но, похоже, не совсем):

— До меня дошли вести, что сегодня в дневное время произошло-о… — отец вдруг задумчиво поднёс кулак к губам, отведя взгляд.

Пару раз относя и «принося» кулак к лицу и от него, взгляд отца медленно двигался то в моём направлении, то вновь — к правой стене. И в один из таких процессов, он всё же довёл взгляд до конца и наконец убрал кулак:

— Сегодня мне сразу несколько источников одновременно сообщили, что видели, как некая юная девушка — как позже выяснилось, недавняя школьница — приходила в наш дом в дневное время, когда все, кроме сына семейства, отсутствовали.

Более-менее построив неторопливую манеру рассказа, он вновь отвёл свой недавний пристальный взгляд, обернув его в пустотную оболочку — машинально рассказывая и, меж тем, отстранившись.

Расслабленно набрав воздуха, он продолжил:

— Доподлинно неизвестно, о чём шла речь, но как минимум треть источников отмечали неподобающий вид наследника семейства, а также то, что юная девица ушла от порога в слезах и разодранном внешнем виде.

— Четверть же источников оставили при себе точку зрения, что это был не обычный разговор, ведь ты… дал ей пощёчину и растрепал волосы, взяв силой за голову, и она, не удержав равновесия, стоя в момент рукоприкладства сына семейства в отношении себя — единственной дочери своего семейства — на уличной лестнице у порога дома, и по вине сына семейства упала, не по своей воле оставив у него в руках кучную прядь волос.

Вздохнув чуть более судорожно, отец продолжил:

— И, в последствии падения: разодранные колени, испорченный внешний вид и…

— …на этом всё по краткой фактологии, не учитывая ещё более человечью точку зрения, кою мне высказала одна из тех четверти всех источников, — отец уже смотрел на меня с хаотичным выражением лица.

— Что из этого правда, наследник семейства?

Хоть у него и сохранялся этот знакомый мне и многим присущий его миниатюрно-кроткому лицу вид, полностью соответствующий его элегантной, образованной речи, которой лёгкая эмоциональность и беспокойство отлично подходили как влитые, но я прекрасно знал, что сейчас отец на грани эмоционального срыва, до полного прошествия которого его не то что лучше не трогать, но и вовсе не напоминать ему о своём существовании, иначе небесная карма мигом станет навсегда сущим пустяком в разуме разозлившего.

Но я выбрал иной путь.

— Отец, я понимаю вашу праведную злость. Вы совершенно по делу негодуете в мою сторону, ведь я опозорил честь семьи, единственным прямым наследником которой являюсь.

Я всегда очень тонко чувствовал аристократический склад ума моих родителей, — в особенности отца, так что моя предыдущая фраза настолько точно и прямо попала в то, что больше всего заботило отца, что хоть и не свело его злость на нет, но, по крайней мере, дало тому понять, что я прекрасно видел и осознавал всю ситуацию.

Всё ради того, чтобы он соизволил впервые за долгое время выслушать меня, приняв за человека своего уровня.

— Так ~ ладно, слушаю тебя.

Раз чешет давно-сбритую, «фантомную» бороду — я попал в самую точку.

Я выпрямил спину, поправил очки средним пальцем и гордо произнёс:

— У меня есть предложение, отец.

— Продолжай.

— Я нанесу визит в их семейный дом при полном параде и принесу извинения, достойные хронологии нашего семейного древа.

— А что же насчёт романтики? — он присел поудобнее, явно наслаждаясь моими точными ответами; его голос стал более умиротворённым.

— Извините? — я наклонил голову.

— Ну, хоть и мало кто из источников слышал, о чём шла речь, но один малочисленный снискал слух у господа и таки расслышал, находясь ближе всего к месту действия, что, мол, речь шла о «любовных делах юности».

— Так ли это, сын? — он посмотрел сквозь меня.

— Действительно. Так называемые «дела юности» были односторонне направленными, и получив более настойчивый отказ, чем следовало ожидать, другая сторона устроила сцену на поводу у своих эмоций и чувств.

— Предельно ясно, — отец широко улыбнулся, само собой растопырив густые усы.

Откинувшись в кресле поудобнее, уже очевидно придя в безмятежное спокойствие, он в полуобороте разглядывал сквозь жалюзи тёмно-городские просторы, освещаемые соответствующими дизайн-коду нашего приватного района не менее эстетичными фонарными столбами.

Уже не смотря в мою сторону, потеряв всякий интерес к сегодняшнему казусу, очевидно полагая, что я разберусь со всем, ведь «простолюдины не посмеют отвергнуть персону высоких кровей, пришедшую к ним домой со всеми почестями», он наконец произнёс напоследок:

— Надеюсь, ты и дальше будешь придерживаться всех линий поведения и делового этикета. Всё остальное — исправимые мелочи. Вышеозвученное — основополагающее в дворянстве. Я рассчитываю на тебя, наследник.

Надеясь, что тот не заметит моих крепко сжатых кулаков и дрожащих запястий, я поклонился, намеренно холодно сказал «учту», что очевидно вызвало у него смешанные эмоции от настолько непривычных слов из моих уст, которые тем не менее он наверняка каждый день слышит в кругу «своих людей» вне дома, и успев дошагать до двери, не дожидаясь, пока отец соберётся с мыслями и наверняка решит «кое-что уточнить», я вышел за дверь и тут же пошёл заниматься подготовкой к завтрашнему же, дневному визиту к дому той девушки.

«Бурная деятельность» — так бы я назвал свою поздне-вечернюю целенаправленную ходьбу по дому, со второго этажа на первый и обратно, по нескольку раз. Видя это, отец довольно кивал, когда выходил из своего кабинета или когда заходил обратно.

Завтра будет жарко.

***

Солнце пекло. Солнце светило. Ни единой тучи. Ни единого облака, — выжгло их, образовав сплошное, голубое небо — всё специально для нас и этого дня.

Подходя к дому, очертания которого уже начинали виднеться — деревянный фасад, с декоративными вырезками, изгибами; крыша толстыми брусьями вдоль, с выпирающей на пару метров каминной, кирпичной трубой чуть справа от центра; два больших, вертикальных окна по обе стороны от двери по центру и сплошь стекло — вдоль аж до правого угла дома, за исключением левой стороны от входа, где голая стена; внешние подоконники, с ухоженными цветами в горшках; к подножию двери вела каменная плитка, не впритык извилисто уложенная, а по обе стороны неё стояли небольшие заборчики, что огораживали клумбы и с цветами, и растениями под окнами, — я снял очки, положил во внутренний нагрудный карман пиджака и закрыл кнопкой, посмотрев на механические часы:

«На часах — ровно 10:00, букет готов, двое слуг стоят подле меня, чуть позади; все составляющие части ново-сшитого костюма и декоративные элементы на месте — ничего не забыто; в доме семейства, чьим гостем я стану до следующего утра — горит свет, шумно, все дома; завтра — понедельник, им на работу, и нужно будет уйти до рассвета, пока спят».

— Уиллик, Мэгги… вы как? — аккуратно и поочерёдно закатав рукава до локтей, я оглянулся за спину с красиво-украшенным, небольшим подарком в руке. — Готовы?

— Да, сир, — ответил как всегда спокойно Уиллик, неся на вытянутых ладонях мою увесистую трость с набалдашником-орлом, одним из символов семейства, дающим всем понять, что я — главный представитель и наследник рода.

— Конечно же мы с Уилликом подготовились. Не переживайте! — прозвучал ободряюще-энергичный и громогласный голос Мэгги, что несла плетёную корзину с цветами и символическим, небольшим пойлом.

«Учитывая, что наше семейство корнями из других земель и чужеродной этому государству страны, лишь относительно недавно обосновавшееся здесь, то я до сих пор сомневаюсь в здравомыслии отца, даже с учётом других семейств с абсолютно теми же обстоятельствами, что у нашей».

«Ну… хоть не одни лишь мы помрём и разозлим предков — а ещё и остальные рода, что слушают ту же дудку, что и отец — хрен бы с ним, — лишь бы оставил своё кресло мне побыстрее, чтобы я успел назад открутить педали, пока не стало слишком поздно».

«Надеюсь, что сегодняшний день сдобрит и умаслит его, ускорив нужные процессы, а то он всё ещё мне не до конца доверяет — давно мечтал видно об идеальном наследнике — прямо как в сказках: принц на белом коне».

«…Жаль тебя разочаровывать, батька…»

«…Но я — не он — не тот самый…»

«…А я лишь — тёмный принц…»

«…И не родня твоим мечтам…»

«…Так что — смирись с этим…»

«…И отдай мне трон… скорее».

Я оглянулся.

На меня пристально, надменно смотрели двое слуг. А встретившись взглядом с моим — резко отвели его.

Видно, их преданность роду тоже под вопросом.

Я всего-то пару минут пребывал в мыслях.

Но, похоже, я вовремя «очутился», ведь «их» топот… уже подступал к дверям, — слуги наверняка уже успели позвонить в дверной звонок.

Но внезапно к моему правому уху прильнула Мэгги и начала быстро шептать:

— Мы, слуги, обычно не знаем, что у вас там происходит в семействе, но я, например, частенько наведываюсь к отцу с докладами, и могу примерно полагать, в каком направлении размышлять.

Приняв стойкое и непроницаемое лицо, тоже зашептал:

— И? Суть.

~ Шаги затихли — прильнули у дверного глазка ~

— …И поскольку я могу видеть эмоции и чувства сквозь ваши с отцом непроницаемые лица, я могу быть полезна.

~ Голос сквозь дверь: «Вы кто?!» ~

— Кому?

~ Уиллик взялся за разговор с семейством ~

— И отцу, и тебе — что выберешь?

~ Дверь отворилась ~

Я прямо-таки видел, как она улыбнулась свойственной своей «молниеносной» личностью — широко и безумно-позитивно.

— Буду ждать ответа, — она отстранилась от уха и уже направила взгляд к двери.

~ Из-за дверей показались родители девочки ~

— Не стоит. Я согласен, — сказал чуть громче в воздух, чтоб только она услышала; разрываясь взглядом между ней и открывшейся дверью.

~ Уиллик поприветствовал их, и они перекинулись парой слов ~

— Первый отчёт можете ждать, когда вам, сир, выделят комнату после трапезы.

— Хорошо. Дверь будет открыта, Мэг.

Вновь довольно отлипнув от уха, она встала в привычную стойку с прямой спиной справа от меня, и, вновь отойдя, присоединилась к совместному с Уилликом приветствию семьи девочки.

«Теперь, когда я думаю об этом, та девушка наверняка разозлится пуще прежнего, завидев в одной из спальных комнат чужую двухметровую женщину с её воображаемым, забронированным парнем — мной, — жаль её вновь расстраивать».

«Мэгги наверняка всё испортит, с её-то легко-взрывным характером — не нужно было приходить вместе с ней, — отец первым делом на меня нападёт, а не на кого-либо ещё, ведь именно я вчера уверял его, что всё пройдёт идеально».

«Само предложение, конечно, очень даже, но сегодняшний день будет крайне неудачным в плане контактирования с информатором и проверки оного на вшивость».

— Жаркая прогулка превратилась в очень жаркую, — не удержавшись, тихо произнёс я, пытаясь сосредоточиться на дальнейшем разговоре с родителями девочки.

— А вы… — «пузан» с-щурился, стоя в дверном проходе, видно тоже разделяя мою проблему со зрением. — Значит-с, «их» господин?

— Да, это так… мистер ~ ?

«Надеюсь, он поймёт, что должен представиться», — хотя, учитывая, как он выглядит — «тощий в плечах, слабый в ногах-руках, и упитанный в середине» — и какую лачугу оставит после себя… трудно представляется…

— Не люблю я этого… — он развернулся вполоборота, почесал «антенны гордости» на макушке и видно хотел избежать лишнего «по его разумению» разговора, но Уиллик вовремя появился из ниоткуда, но уже с пустыми руками (видно, его и «те» запрягли, матерь семейства очевидно; и почему же все матери всех семейств любят его таскать туда-сюда… хах).

Уиллик, слегка запыхавшись, произнёс, деликатно выпроводив «отца» за дверь — ко мне на улицу:

— Знакомьтесь: представитель воли моего господина и, собственно, мой будущий господин и главный наследник семейства «Вериаче», Кальдо Вери Тра Вериаче II, сын глубокоуважаемого Гельму-шикс Вери Тра Вериаче.

«Забавно, конечно, слышать посреди сплошь-неродного мне языка ещё и Гельму-шикс — сюрреализм во всей красе — ну что поделать, раз уж таковы обстоятельства… оные, впрочем, я всё равно намерен повернуть вспять, так что… ладно».

Я «скинул» эти мысли, «навёл» фирменную улыбку и неспешно произнёс с лёгким, неизбежным акцентом:

— Приятно познакомиться.

Сузив глаза, я протянул правую руку (пока сохранял подарок в левой руке за спиной), сохраняя всю ту же улыбку, в сторону полноватого господина:

— А вы… ещё не сказали, как вас зовут, сэр?..

Уиллик, завидев мой жест, умиротворённо прикрыл глаза, улыбнулся, и отошёл в сторонку, заведя руки за спину.

Грудь отца семейства вздымалась, словно пирог из горячей печи, и тот всё же нехотя буркнул:

— Гародъ, — и крепко пожал руку всё также нехотя.

Видя его отчётливое нежелание, подумал, что он может тут же убежать, грохоча, и потому тут же избавился от лишнего груза на руках, ведь мог и помять случайно, передав тому подарок из левой руки, сказав:

— Это вашему семейству от нашего, — и очень ярко улыбнулся, светя белоснежными зубами, дожидаясь пока избавит меня от груза на руках.

Он взял, и ожидая пока тот что-то всё-таки скажет, или поблагодарит, он просто развернулся, а потому я был вынужден чуть громче произнести:

— Как откроете его — скажите, как вам, а то мы долго выбирали и надеемся, что вашей семье это понравится!

Но «пирог убежал», и напоследок, стоя спиной, сказал с опущенной головой на бок — в нашем направлении (не видеть бы его густые брови с этим-то «убийственным» взглядом):

— Проходите. Чего стоите?

~ Х-ха!.. ~

Я отвёл взгляд в сторону Уиллика, который, кажется, только что хохотнул — и вправду: спешно прикрывал рот рукой, но левый уголок губ был явно приподнят, что очевидно контрастировало с его «угловатой» формой лица и выбритыми висками.

Не желая расстраивать «шпиона на задании», я пошёл вслед за недовольным Гародъом, странно смотрящим на нас с приподнятой бровью.

Преступив наконец порог, я вошёл в дом.

Привычно опустил взгляд на коврик, вытер ботинки, хоть и на улице было прилично чисто, и снял их на весу; встал на цыпочки в носках, тут же найдя взглядом куда их поставить, — этикет и игра в дворянство с теми, кто не знает правил, будет излишней и для меня, и для них в первую очередь.

Не думаю, что они будут горевать, если вдруг оставил ботинки не там, где нужно. Тем более, что мы и так произвели необходимое впечатление. Если усердствовать — это уже станет нарциссизмом в глазах подобных людей.

Но, от своей привычки «собирать информацию в целях произвести впечатление» я всё же не избавился, как и все дворяне, и насчитал семь пар обуви, не считая наших. И при том — все семь текущего погодного сезона, а значит, используются. И явно не похожи на запасные или что-то в этом роде. Может, раздельные? Для похода по городу и работы на участке?..

Членов семьи всего трое, ведь так? Даже если раздельные — по две пары на человека, то всё равно получается чётное число. Кто последний? Гость? Но…

В общем, мне эта информация не пригодится, ибо не собираюсь в этом доме хвастаться «зорким глазом», но… это и вправду любопытно. Может, у дочери семейства не две, а три пары обуви? Для улицы, для огорода, и сменная для… Подожди, она ж закончила школу?.. Или… ладно, неважно.

Будто в ответ на лёгкую нервозность, моя правая рука тут же пыталась что-то нащупать в воздухе в полуметре от себя, что вызвало у меня вопрос: «Уиллик! Ты куда, собака, дел мою трость?!» Но я этого благоразумно не произнёс вслух, пытаясь лишь найти его взглядом, сощурившись из-за отсутствующих очков на лице.

Ладно, потом. Если не забуду…

Стряхнув лишние мысли, а заодно и причесавшись своей личной, миниатюрной расчёской, которая помещалась в другом нагрудном кармашке, я взглянул в зеркало с деревянной окантовкой в прихожей, и посмотрел на себя с разных углов, поправив одежду и попутно заметив, что эта семья — по всей видимости — очень любит естество во всех его проявлениях: органичные, естественные, преимущественно природные декорации и мебель; занимаются огородом и заботятся о цветах, — в углу вон кактус настоящий стоит даже.

Интересно-интересно.

А я ведь думал о них как о простой, обычной семье…

«Но ты глянь — каковы тараканы поселились в их головах! — Откуда ж подобные люди этого набираются? — Тц-тц-тц».

Мысленно поворчав, не удержавшись от смешка, прикрыв смущённую улыбку, я умиротворённо, но целенаправленно проследовал за уже ушедшими Уилликом и Гародъом дальше по коридору, пролегавшему вдоль многочисленных окон, выходящих на передний двор, через который мы и вошли.

Коридор был длинным, и доходил аж до правого, крайнего угла дома.

Здесь было очень уютно: справа — природа, и диагональные чёткие лучи света, проходившие, огибая оконные рамы, в итоге рассеивались мягким атмосферно-оранжевым светом в коридоре, согревая меня своей душевной теплотой; а слева — парочка очень давних, семейных чёрно-белых фотографий и многочисленные художественные картины ручной работы разного размера, развешанные и сгруппированные вдоль стены.

Художники, по первому взгляды, были любителями с многолетним стажем (которые могли выполнять заказы — даже вполне дорогие, но называть их профессионалами язык не повернётся, ибо всё, что у них было — практический опыт, лишённый взгляда и руки мастера, — так называемого «таланта»), но для невооружённого, любительского взгляда, как у данной семьи, это было настоящей работой профессионалов — уверен, они и вправду так считали.

На стене также было развешано несколько внезапных работ из пластилина (по всей видимости их дочерь с улыбкой пыжилась, будучи тогда совсем ещё ребёнком).

В общем, здесь было настолько уютно, что во мне проснулась юношеская натура, захотевшая нарушить дворянский этикет и крикнуть вслед Уиллику и Гародъу, «Ай да вместе наслаждаться красотой картин в коридоре и природой во дворе!», но — увы и ах — я не мог нарушить собственные личные принципы и дворянский этикет, даже ради такой небольшой милой колкости.

…А потому — я наслаждался эстетической красотой этого коридора, ставшего в моём разуме настоящей художественной композицией, место которому музей… — наедине.

***

Пожалуй, «мания» станет подходящим словом для описания того состояния, в коем я сейчас пребывал.

Честно, очень давно среди дворян я не видел людей, которые получали столь же сильное эстетическое наслаждение от простого нахождения в «каком-то там коридоре», как я сейчас.

Давно, ещё на нашей родине, в детстве, я слышал множество разговоров в семье по поводу культурных различий между нашим родом, простыми людьми, и дворянством. В этом отношении наша семья всегда была особенной — мы хоть и входили в так называемое «дворянство», но по большей части были сами по себе — белыми воронами среди «своих».

И однажды наш дом стал точкой преломления света, оный сгустился настолько ярко, что от этого стало не по себе, словно это не свет, а одна большая туча, кружившая над нашим поместьем и… всей родословной.

В промежуточном итоге мы познали на себе, что значит «катастрофа». Но и это не является окончанием, ведь я вызволю наш род из пучин прозябания на пути к отчаянию, поставив на путь к свету, и у меня есть на это и время, и силы, и желание, и ресурсы. Единственное препятствие — слуги, преданные отцу, и он сам. Следует отрезать лианы, удерживающие его у кресла, и занять его место.

И два символических знамения, намекающих, что следят за мной, явно говорили, что я нахожусь на верном переплёте многоликой истории:

Металлическая табличка с намертво-выжженным именем художника картины, и то, что изображено на ней — были этими знамениями:

Густавъ Фердинандо Ферриаче — последний глава падшей, древней аристократической семьи; на картине он изображал самого себя, утопленного вглубь кресла, из оного вылазили чёрные-пречёрные шипы и шпили, похожие на рёбра, насильно удерживая его внутри кресла, словно защитные ремни; его бледные ладони с заметно выступающими венами, судорожно вжались в подлокотники, а пальцы — навесу оттопырены; он стыдливо отвернулся, почти прикасаясь губами к собственному левому плечу, на ресницах прикрытых глаз которого неумолимо спадали неестественно-серые слёзы, скатываясь по лицу, смачивая усы-«щётку». Очень подробно детализированное окружение (кабинет, окутанный лунным светом; открытое окно позади кресла, через которое ветер раздувал официальные бумаги и шелестил страницы раскрытых книг, что были разбросаны на полу; тьма сгущалась точно слева и справа — тени от громоздкой мебели) по бокам, в отличие от акцента на основных составляющих в центре картины, создавали ощущение притяжения бездны, словно тебя засасывало внутрь неё — в самый центр «Золотой Спирали», коей выступал неестественно вдавленный и перекрученный живот мужчины, нарисовавшего автобиографичную картину самого себя, при жизни же которого и закончился род Ферриаче, существовавший сотни лет.

Столь… близко-звучные наименования — Вериаче и Ферриаче…

…Пусть это и является особенностью этого языка, и никто из его носителей не стал бы обращать внимание на подобное совпадение и называть подобные рода хоть сколько-то близкими, лишь исходя из их наименований, но…

Я не верю в судьбу, но судьба верит в меня, ибо я НИКОГДА в своей жизни НЕ наткнулся бы на эту картину — уж особенно НАСТОЛЬКО случайно, придя в этот дом лишь из-за стечения стольких обстоятельств и волей людей.

Это было самым очевидным и однозначным предостережением, которое мне когда-либо доводилось видеть: «Не закончи жизнь также, как и он. Не опозорь свой род».

Мои пальцы судорожно тряслись; меня пронял озноб.

Зубы бились о друг друга; приступ страха настиг меня.

Кое-как успокоившись, медленно… очень медленно…

…опустившись до картины, я бережно поднёс губы…

…к выжженным инициалам автора на табличке в знак банальной человеческой признательности.

Отойдя от картины, борясь с головокружением, я дважды произнёс слова благодарности: напротив себя «Спасибо», и подняв голову «Спасибо», широко расправив руки, словно крылья.

…и поклонился.

***

Когда я принял предостережение и привёл мысли в порядок, направившись дальше по коридору навстречу гостеприимной семье, принявшей нас…

Внезапно… мою голову пронзила острая боль.

Должно быть, столь обильное ворошение собственных воспоминаний, собственной же рукой, словно в чане с закипающим маслом, дало о себе знать, явно не оставив столь необдуманные действия с моей стороны без последствий, — масло зажглось; хватило лишь одной искры, и огненный вихрь поднялся из чана, вскружив мне голову, разгорячив её изнутри.

Лицо на художественном автопортрете того падшего аристократа и некое лицо, собранное из разорванных частиц, аки паззл, людей из моих воспоминаний, предстало перед моим мысленным взором.

«Вы… про меня не забудете, не так ли?».

Я тихонько вздохнул, чувствуя как кружится голова, и что чуть-чуть — и ноги подкосятся. Уиллик каким-то своим местом на спине почуял неладное и вдруг высунулся из угла коридора, застав меня врасплох, но не придал особого значения моему состоянию и — по всей видимости — вернулся к уже, наверное, собравшейся семье.

Вполне возможно, они его и отправили ко мне, чтоб узнать, когда я приду к ним.

Но вдруг из того же угла высунулись уже двое тел — Гародъ и Уиллик, приведший его ко мне.

Когда меня вновь чуть не отшатнуло в сторону из-за головокружения, я собрался с силами, постаравшись выглядеть спокойным, и поспешно обратился к Гародъу с приземлённой улыбкой на лице, что хотел бы более подробно изучить и насладиться красотой их семейного дома, — узнать поближе о жизни их дочери; а потому хотел бы самолично осмотреться.

Он странно на меня взглянул с приподнятой бровью, — этот взгляд я у него уже видел — вот только в этот раз его бровь была поднята слишком высоко, что могло говорить об истинном удивлении, либо неверии на лице.

Мне было немного некомфортно от мысли о том, какие эмоции и чувства отражались на моём, или те чувства, кои отражались в голове Гародъа, что у того вызвало аж настоящее удивление на лице, но я… предпочёл не думать слишком много об этом и позволил ситуации развиваться в последующем ключе.

***

Уиллик и Гародъ уже оставили меня одного; перед уходом, через угол коридора они оставили мне вслед свои молчаливые лица, выражавшие явно сложные, многогранные чувства — у каждого по разным причинам, о которых я лишь мог догадываться — но я наконец остался один в тишине, что позволило мне расслабиться и привести себя в состояние душевного равновесия.

Или же… нет?

Ибо я внезапно остановился, вспомнив мою… нашу родину. Навсегда потерянную, уничтоженную усадьбу нашего семейства. Очевидно, приземлённые, естественные виды этого дома и семьи, населяющей его, заставили меня её вспомнить. Это так… странно… словно вот-вот расплачусь.

Неумолимое солнце, волнистые линии на расплывающемся горизонте от жара — мираж; небесно-голубое море в вечной тиши и смеющихся улыбках на кончиках глаз близких, коих уже нет; ночное признание прежде одинокого дедушки в желании поделиться радостью с внуком, каково прекрасно обрести новую любовь, и что готов вновь жениться; желающим, чтоб внука постигла та же любовь, что и его дедушки в сия прелестный момент.

Или…

Вечерняя тишь в синих, печальных, мелодичных тонах; небольшой склад на пригорке вдали слева от заднего центрального входа в гигантское, величественное, архитектурно-прекрасное поместье, вписывающееся в окружающую природную обстановку: по извилистой тропинке к складу, вдоль наружных стен поместья, идёт наследник семейства и его личный слуга с самых пелёнок — идут они туда не по какой-то прикладной причине, а лишь затем, чтобы насладиться прекрасным видом, что становился явным лишь с той пригорки, на которой располагался склад: извилистый, кошенный, ухоженный рельеф, — практически божественный, яблонный сад, а также море прямо под рукой в вечернем соку ветров и приливов-отливов.

Высокомерней, чем когда-либо, и эгоистично-заботливее к слугам, чем когда-либо, он поучал и одновременно заботился о Винсенте — так его звали; пытаясь казаться взрослым и пытаясь выразить свои истинные чувства благодарности окольными путями, желая быть и наследником, и обычным ребёнком с обычными чувствами по отношению к взрослым, заботящимся о нём, одновременно.

Его главный, личный слуга, Винсент, важно шедший справа от него, как и всегда с руками за спиной, безмятежно и в то же время горько улыбаясь, ни на секунду не отрывая восхищённых глаз из-под тени устало-прикрытых век, от резвящегося на замечательной погоде наследника на фоне такого прекрасного сада, в ту же ночь не сумел сдержаться и проговорился, что желал бы оказаться на его месте — также веселиться и гулять на природе, общаться с ребятами, шутить над взрослыми, ребячиться, и в то же время изучать и постигать те знания, что недоступны обычным детям.

Тот уточнил, глядя на пребывавшего в замешательстве наследника, что его чувства — исключительно восхищение, а не зависть, и что он действительно восхищается и им самим и той жизнью, что он проводит, и волшебным ореолом, что его постоянно окружает; и что он благодарен судьбе за то, что может сопровождать наследника великого семейства на его жизненном пути, и являться неотъемлемой частью его повседневной жизни, становясь свидетелем взросления будущего властителя семьи.

После этого разговора не последовало никаких последствий, и отношения слуга/наследник оставались прежними, ведь они оба были и вправду благодарны друг другу и находились в симбиозе эстетики — им обоим нравилось гулять и наслаждаться природой, а также сплетничать, играть в уличные игры и шутить.

И несмотря на разницу в физическом возрасте, их ментальный возраст, похоже, был в некотором плане схож, как и их вкусы на жизнь, несмотря на физически немощного слугу и физически здорового наследника.

В конце концов слуга слёг по здоровью и оставил рабочие обязательства и дружбу с наследником и мирно умер от старости, хоть и под косвенным влиянием изнеможения после давней, вяло-текущей болезни, ведь тому уже было шестьдесят шесть лет, — видно, он как раз испытывал ностальгию по собственному детству и потому восхищался жизнерадостным наследником; по крайней мере, такие выводы и сделал тот по прошествии времени в отношении личности Винсента, ведь никаких признаков лжи в его поведении он не смог уследить — ни в моменте, ни задним числом, даже несмотря на сотни, а то и возможно тысячи часов, проведённых с его самого детства.

Так что он был уверен, что их дружба была реальной, несмотря на колоссальную разницу в возрасте; в какой-то момент ему даже мерещилось, будто мог видеть в Винсенте точно такого же ребёнка.

Но… не будь меланхолии Винсента, он всё же сомневался в неизменности событий; психологическое состояние слуги — важнейший фактор наступления их тогдашней дружбы. Он не предавался иллюзиям и действительно не воспринимал по прошествии лет его как равного — в конце концов он был значительно старше, и было бы неуважением и наивностью считать обратное. Хотя, он был благодарен тогдашнему себе, что смог разделить радость и те воспоминания с Винсентом; что смог исполнить его немую просьбу «вспомнить молодость перед смертью».

Всего этого нет. И осталось лишь в воспоминаниях.

Подбородок затрясся, а язык начал барахтаться, будто мёртвый кит, прибитый к берегу; в уголках глаз затрепетала лёгкая влага.

Дедушка.

Слуги поместья.

Винсент.

Стоя в коридоре дома, в гостях чужой семьи, наслаждающейся той же эстетикой жизни, искусственно выстроенной в городских условиях, что и он — настоящей, на реальной природе, когда-то в детстве; наследник семейства, потерявший столь любимые просторы, людей и события из воспоминаний, беззвучно заплакал, прикрывая лицо ладонями, надкосившись спиной и коленями вперёд, образовав своим согнутым телом полукруг.

«…Хорошо, что на уличных подоконниках стоят бесчисленные цветочные горшки и растения, прикрывающие моё печальное психологическое состояние от уличных, городских прохожих».

***

Прикидывая в голове примерное время, на которое я задержался, заставив ждать принимающую сторону; а также надеясь, что они не ждали меня всё это время, и — было бы ещё лучше, если б те не придали значения моему отсутствию — я благостно воображал, что те готовились и накрывали стол, ибо застолье, особенно в столь комфортном доме, распорядке погоды и дня, наиболее располагает к простой, умеренно-оживлённой беседе (по крайней мере я надеялся, у этой семьи есть ответственность перед гостями и некоторый этикет, дабы была вероятность возможности получить удовольствие от своего прихода сюда, помимо процесса достижения основной деловой цели).

В целом, я пусть и удивлён своему странному восприятию времени, ибо прошло всего около двадцати минут, тогда как я потерялся в воспоминаниях и переживаниях, и думал, что это было и вовсе время, множенное на три; но, тем не менее, я всё же пришёл в более благоприятное состояние сердца, разума и души, и теперь могу встать с поднятой головой и направиться дальше по коридору, и наконец завернуть за угол, где в пяти метрах коридор чуть расширялся, и где располагалась чуть приоткрытая дверь — пока что единственная, кою встречал, помимо парадной.

Схватившись за разболтавшуюся ручку со слезшей краской, отметив приятное сочетание цветов, что некогда — должно быть — естественно-плавным градиентом перетекало от пола, стен и до дверей и мебели через солнечный контраст; я наконец открыл дверь на себя — направо, и через левую выемку пустого пространства пролез через тесный коридор и дверной проход…

«Похоже, это первое неудачное решение планировщика, если не считать непрактичность необычайно длинного коридора, оформление которого мне очень понравилось».

«Остаётся лишь надеяться, что то было единственным».

…попав в итоге в некую зону отдыха — продолговатую и довольно просторную комнату, коя хоть и заставлена мебелью, но даже так не создавалось ощущения дискомфорта, а равно наоборот — уюта: в дальнем правом углу стояла стойка с виниловым проигрывателем; на противоположной стороне от меня, и по центру левой стены были дверные проходы; по правую сторону от двери левой стены располагались книжные, тонкие шкафы, достигающие потолка на 60%, а по левую, в углу — просторное, объёмное, тканевое кресло с глянцевыми подлокотниками, рассчитанное на одну персону, а также маленький журнальный столик, задвинутый к оставшемуся пустому пространству левой стены возле кресла; по правую стену было два таких же тонких шкафа, диаметрально расположенных напротив с дверью левой стены, только на этот раз с сервизом, причём, похоже, сувенирным; в ближнем правом углу расположился шкаф треугольной формы с пойлом — не похоже, что с достойным; ну, и наконец — последнее — ровно по центру комнаты симметрично по отношению к каждому предмету интерьера, расположился бильярдный стол, а под ним — настольные игры в картонных, магазинных упаковках.

Учитывая, что ровно над ним была скромная, но довольно увесистая люстра, лампочки которой освещали всю зону отдыха приглушённо-белым светом за счёт насаждённых на них тканевых колпаков (прикреплённых в сантиметре от ламп), то создавалась пусть и не развращённо-уютная атмосфера, но… эдакая деловито-офисно-домашняя, что явно напоминало по ощущениям офис большой корпорации, оная могла себе позволить содержать помещение с предметными развлечениями для своих сотрудников и пополнять его всё новыми (вспоминая несколько нераспакованных настолок под бильярдом).

Но, впрочем, эта аналогия будет не совсем верной, ведь по сравнению с больнично-отвратными стенами офисов, в этом доме — и в коридоре, и в первой комнате, оную пока что увидел, — стены покрывали пусть и безвкусные, но довольно приятные обои, напоминающие по своей натуре те, что были популярны в последних десятилетиях предыдущего века.

Не став надолго задерживаться здесь, я поочерёдно прислонился к двум дверям, и по левую стену услышал приглушённые бряцания, топот и разговоры; поэтому направился к другой, где услышал мертвенную тишину.

Отворив дверь, взявшись за ещё более разболтавшуюся ручку с ещё более бледной расцветкой от облезлой краски, мой нос первым ощутил, куда попал — в пыльный, пусть и организованный, тесный и безвозвратно-тёмный склад, где можно было ориентироваться лишь по силуэтам, если бы не свет от люстры из зоны отдыха, рассеивающий тьму в полуметре по краям от меня.

В общем и целом, я смог лишь разглядеть примерный ассортимент хранящегося на складе, — долгохранящиеся, плотно-упакованные продукты; несколько кип бумаг на полу справа; безделушки и игрушки из разных материалов (видимо из детства их дочери); рабочие инструменты (в том числе садовые) на полке слева; и многое другое, что не смог распознать, ибо хранилось на дальней полке, загороженной передней.

Уяснив, что делать здесь мне явно нечего, я вышел и плотно закрыл дверь, но перед этим краем глаза всё же смог заметить в пыльном углу неественно чистую, до сих пор плотно-огороженную защитной, магазинной плёнкой корзину с цветами, которую всё же предпочёл не замечать, ведь это можно списать на иной «уровень» неуважения — не «мы не ценим ваш подарок», а что-то вроде «мы такие растяпы и простофили, что абсолютно всегда храним подарки где-попало»; отряхнул себя от пыли и выдул из ноздрей, напоследок обмакнув лоб и скулы сухим, карманным платком.

Закончив этот ритуал мизофобии, я наконец направился к оставшейся, неисследованной зоне, находящейся за дверью по левой стене зоны отдыха, — наверняка шумной гостиной.

Первое, что донеслось до моего левого уха, — треск раскалённых углей за решёткой камина, оный находился в недосягаемости из-за стоящего длинного стола с восемью задвинутыми стульями с высокими спинками с роскошной лазурной расцветкой и контрастной каёмкой тёмно-коричневого и тёмно-серого цветов с едва-заметным переливающимся отблеском фиолетового.

Качество конкретно этих стульев меня по-настоящему восхитило, в отличие от всего остального, что я видел здесь до этого, не учитывая мой любимейший коридор, поэтому я был крайне зол на своё зрение и свой имидж, из-за которых я не мог тут же сорваться с места, ринувшись рассматривать, облизывать и пробовать на эстетический вкус столь прекрасную, изящную отделку этих стульев; как и внезапно нацепить очки ни с того ни с сего, достав из нагрудного кармана.

А каминный треск и согревающий эту гостиную жар от пламени лишь усиливал эстетичность сего момента в моих глазах, ушах и иных средствах управления реальностью, заставляющих сеё встать перед моей волею на колени; лишь моя персона, что парадокс, не позволяла вкусить сладость сия мгновения присутствия.

Ну, а вторым, что донеслось до моего — уже правого уха — так это топот, оповещающий о присутствии иных персон, не потерпящих каких-либо иных действий от меня, акие можно было трактовать хоть сколько-то значительно по значению на термометре «странность», а потому я переключил свою личность с «эстетизм» на «аристократизм», и потому взглянул в их сторону и моментально отвесил лишний, небольшой поклон на 45 градусов — так, на всякий случай — словно приветствуя их впервые.

Пришли они — к слову говоря — из правой части гостиной, а если быть точным, то из кухни, разделённой с гостиной небольшим бортиком в нижней половине пространства, кое, кстати говоря, было очень просторным, ведь единственной мебелью в гостиной были лишь стол и стулья, плотно задвинутые к нему, а всё дальнейшее — было, можно сказать, эдаким «танцполом», если бы не гигантский круглый ковёр, охватывающий всю гостиную в полуметре от стола, дверного прохода, двойных дверей, расположенных напротив вышеупомянутого прохода, а также в метре от входа на кухню и в трёх метрах от миниатюрных двойных дверей по сторону кухни, чуть слева, ведущих на задний двор.

И гостиная, и кухня, и небольшой закуток (возникший либо из-за чувства симметрии архитектора, не желавшего, чтоб двери на задний двор чувствовали себя излишне тесно возле стены, которая явно должна была там быть, либо из-за банального несоответствия желаний нынешних владельцев с изначальными намерениями планировщика), прикрытый полноразмерной стенкой слева от дверей на задний двор, составляющую собой эдакую арку совместно с кухонным бортиком, — всё это было освещено не только люстрой в гостиной, но ещё и настенными, еле заметными светильниками, впечатанными в стены, которые, тем не менее, выдавали настолько яркий свет, что напоминали прожекторы; но даже так, из-за грамотного проектирования и их месторасположения, они не создавали особых проблем, ибо их свет рассеивался, и был строго направлен в определённые тёмные места, до которых свет люстры не доставал, и так или иначе эти светильники были скрыты в особо уязвимых для незащищённых глаз местах либо стенами, либо мебелью, либо тканью, либо иными хитростями, что было максимально грамотно продумано и напоминало собой произведение некоего искусства.

Но тем не менее, этот закуток и его стена… всё это было излишне больно для моих глаз, и я желал как можно скорее стереть из своей памяти это чудовище-антигон мировому эстетизму, потому я тут же перевёл взгляд и все свои мысли на разговор с отцом и матерью и незримой дочерью, которую ещё не видел с тех пор, как она пришла ко мне и была отвергнута, — наверняка до сих пор рыдает в своей комнате, свернувшись калачиком, прямиком в подушку.

А она ведь даже не вышла меня встретить… Обидно, грустно, больно… Шутка. Так плевать.

До тех пор, пока они со мной не заговорили, мне следовало аккуратно рассмотреть матерь семейства, с которой я не только ещё не успел ни разу заговорить, но ещё и был без понятия, как та выглядела, — а была она… женской копией Гародъа, но с роскошной, волнистой шевелюрой?! ЧТО?!

Надеюсь, что её голос не был настолько же угрюмым, как у её мужа…

— Здравствуйте, уважаемый Гельму-шикс Вери тра Вериаче… — начала жена Гародъа, чьё имя я не знаю (слава те господи, что её голос благозвучный, как и её лёгкая манера речи, по сравнению с Гародъом. Аллилуйя!), но я тут же был вынужден её поправить, подавляя свою внутреннюю радость по вышеуказанной причине, не давая ей прорваться на лице и в собственном голосе:

— Гельму-шикс — это имя моего отца. Пусть и может показаться не так, ибо оно не только звучит странно для ваших краёв, но оно и в самом деле не так часто используется как имя, и случай моего отца довольно редок в данном отношении, даже на нашей родине, особенно учитывая долгую и запутанную родословную, где были не только итальянцы, но ещё и испанцы и даже малоизвестные, совсем недавно переставшие существовать малые народы.

— Оу-у… прос… — я вновь её перебил:

— Ничего страшного. Но… И в самом деле! Вы же ещё даже не представились! — я широко улыбался, намеренно громко выражаясь слегка удивлённым тоном, создавая ощущение, будто и сам только вспомнил; при этом расставляя руки в преувеличенно широкой, ложной манере, будто хотел обнять.

Безымянная женщина с лицом Гародъа и роскошными волосами тут же хихикнула, прикрылась рукой, встав на носочек согнув колено, и потуманила взор, начав оглядываться то в сторону дверей на задний двор, то снова в мою, преувеличенно томно вздыхая.

Подобная картина меня заставила нахмуриться и тоже поочерёдно оглядываться — то на Гародъа, то на неё, то и вовсе на Мэг, не отсвечивавшую в столь странный момент, где очевидно нужна была помощь третьей стороны для отвлечения, и она это знала, но специально пряталась на кухне за готовкой, чёрт её дери, как и всегда, гремя посудой. УИЛЛИК, ТЫ ГДЕ?!

Но Гародъ был Гародъом, как мне виделось, и лишь тупо уставился в стену, — он мне напоминал типичнейшего огра, что было удивительно, ведь никогда бы не подумал, что и вправду существуют такие люди, как он; и насколько мне виделось, это поведение ему было свойственно, а значит, схожие прецеденты со странным липчивым поведением его жены уже имели место быть.

Странная семейка. Бедная дочь. Мне её жаль… Шутка. Ни разу.

Закончив кокетничать, женщина огра наконец представилась мне, закончив меня таки выводить из себя:

— Марианна! — и вновь встала, но уже в горделивую позу наподобие Клеопатры, чёртова Антуанетта.

Понимающе улыбнувшись, создавая ощущение, будто ничего не было и всё нормально, я вновь представился:

— Я — Кальдо Вери Тра Вериаче II. «Второй», не потому что у отца есть ещё одноименной сын. Я и в самом деле единственный. А всё из-за того, что в нашей родословной уже был правитель с таким именем, и поскольку я так или иначе уже стал главным представителем воли семейства на публике и различных мероприятиях, меня стали величать вторым несколько лет тому назад, и по сей день, в качестве эдакого символического жеста выражения доверия по отношению ко мне и знака того, что со мной можно вести переговоры, как с представителем воли отца и его главным наследником.

Уиллик, появившийся через приоткрытые двойные двери слева, с каким-то багажом на руках, тут же стал кивать на мои слова, как и Мэг, высунувшая голову из-за кухонной стены, по всей видимости и вправду готовящая еду, тепло улыбаясь с прикрытыми глазами, словно что-то вспоминала; родители семейства оглянулись поочерёдно в стороны моих будущих слуг, как заметили, что я отвёл взгляд, и убедились в правдивости моих слов, проводив их взглядом, развернувшись вполоборота: Уиллика, относившего неведомый мне груз, локтём распихивая двери на задний двор; и Мэг, которая вновь начала суетиться, следя за процессом жарки, варки, и управляя всем этим до мельчайших деталей ради наилучшего вкуса, силуэт и край спины и плеча оной до сих пор красовались на наших глазах.

Я вновь перевёл внимание родителей семейства на себя, заставив их повернуть головы:

— Оу-у… Прошу прощения за подобную, излишнюю лекцию, но я и в самом деле рад быть с вами в сегодняшний, солнечный и воистину прекрасный день! — я вновь расставил руки, но уже ладонями вверх и со слегка согнутыми локтями, словно принимал дар солнца.

И, словно то был знак свыше, земным представителем небесных сил коих будто бы являлся, ведь всё настолько прекрасно складывалось, Мэг выглянула из кухни, принесла и поставила на предварительно накрытый стол первые блюда, оные станут — в лучших традициях высшей ресторанной кулинарии — нашим разогревом перед основными, которые, как заверила Мэг, уже вот-вот будут готовы. И напоследок подмигнула нам, пожелав приятного аппетита и, вальяжно развернувшись, махнула подолом и вновь надела сетку для волос, завязала фартук и нацепила колпак шеф-повара по пути на кухню, которые до того держала в правой руке за спиной, пока несла нам на подносе тарелки в высоко-поднятой левой руке, быстро расставляя и распределяя их по столу всё той же левой, и унесла поднос за собой в обнимку, прижав подмышкой, пока надевала сетку и колпак, а после поставила его на кухне и туже завязала фартук.

Подойдя чуть ближе, чтобы получше разглядеть блюда, почувствовать запах во всех его проявлениях, и убедиться в том, что стол действительно накрыт в надлежащем виде, и включал бумажные салфетки, тканевые платки и весь ассортимент столовых приборов разных размеров, я вновь подошёл к Гародъу и Марианне, чтоб те сопроводили меня к уборной помыть руки, ибо жаждал в нетерпении вкусить очередные вкусовые шедевры Мэг.

И провели они меня как раз-таки через те двойные двери, где красовался последний, уже тупиковый коридор, который ещё мне не доводилось здесь видеть, где было три двери: на ближайшей, белой справа была прикручена позолоченная (само собой позолота не настоящая) табличка WC; на дальней, светло-деревянной по ту же стену красовались стикеры на плёнке, которые не портили дверь, и их, судя по всему, без каких-либо последствий можно было отодрать, — всё это скорее указывало на комнату дочери семьи; и последняя — очевидно родительская, уже по левую стену, единственная дверь, тёмно-деревянная, что очевидно говорило о её размерах, если судить по воображаемой мне планировке, прикидывая в голове расположение всех помещений в доме, где вероятно у них был ещё и гардероб, а то пусть и для родительской, но комната была у них слишком уж большой, но если гардероб со всей одеждой на все погодные сезоны — то вполне логично.

По крайней мере, это объяснило бы тот факт, что они занимали всю левую стену коридора, где их комната была единственная, тогда как по правую стену коридора — и ванная, и комната дочери.

Зайдя в уборную первым, оставив родителей семейства снаружи, составляющих очередь их двух человек, я убедился в универсальности и многобразии «уборной», — тут тебе и большая ванная, и душевая кабинка, и санузел, и полотенцесушитель, и небольшая тумбочка и с косметикой, и с медикаментами, навроде пластырей, «дисков» и прочего, включая таблетки местного предназначения, и корзина с бельём, и стиральная машинка, и само собой раковина с разъёмом и под обычное мыло, и место под жидкое, а также со шкафчиком, прикрученным к стене, за дверцами которого красовались зубные нити, пасты и щётки, стаканчики, средства для лица, и прочее-прочее.

Капнув немного жидкого мыла, я настроил воду, помыл руки и вышел из уборной, завидев оперевшихся на противоположную стену Гародъа и Марианну.

Не удержавшись от колкости, я сказал:

— Вам бы диванчик что ль какой-нибудь поставить — либо здесь, либо в гостиной; а то ведь в зоне отдыха есть лишь кресло да и только лишь, — посидеть толком у вас негде; наверняка и самим ведь в голову приходило. Пора бы уж… пора.

Мило улыбнувшись, хихикнул, прикрыв рот, и не дожидаясь местных хозяев, тут же направился в гостиную, дойдя до стола, сняв пиджак, повесив на спинку стула и сев, выбрав одиночное место из двух единственных, расположенных напротив друг друга.

Поскольку обеденный стол располагался вдоль камина, хоть и в трёх-четырёх метрах от него, но было довольно жарко. Уж не представляю, каково будет тем, кто выберет иные места и будет сидеть спиной к камину — наверняка не только пятая точка «скиснет», но ещё и спина поджарится, особенно учитывая долгие, праздничные застолья с множеством гостей — ну и духота будет.

Но, поскольку «сидельцев» будет всего шесть, а также из-за того, что я успел занять наиболее удобное для себя, я не переживал на этот счёт, и, соблюдая минимальный этикет, ждал, пока хозяева дома придут, приведут дочерь, сядут за стол, чтобы одновременно вместе с ними вкусить блюда — сотворить «оценочный укус».

Что они, собственно говоря, и сделали, за исключением «привести дочерь»: пришли, заправили рукава, положили салфетки и столовые приборы так, как им удобно, и начали есть.

— Она отказалась? — всё-таки спросил я, не став игнорировать «слона в комнате».

— Да. Мы постучали в комнату, позвали на застолье, но она… не ответила, и вправду зарывшись в подушку… и-и, ну, вы понимаете, — по тону голоса, тяжёлой мимике и давящей речи Марианны, можно было сказать, что она действительно переживает, и что ей даже эти слова дались тяжко.

Упомянув и помянув «незримого слона», мы опустились в гнетущее молчание, но на лицах моих слуг, которые уже потихоньку заканчивали со своими оставшимися делами и то и дело оглядывались на нас с улыбками на лицах, будто бы говоря, что скоро присоединятся к нам, из-за чего мы не смогли в полной мере окунуться в атмосферу печали, благодаря чему Марианна и Гародъ, тёплым и беспокойным взглядом глядящим на неё, смогли наконец собраться с духом и перейти к трапезе, напоследок взявшись за руки над столом, словно давая некую клятву, понятную лишь им самим, как паре.

Они подступились к еде.

Я не отставал от них, и, соблюдая более высокий уровень этикета за столом, чем они, неторопливо и умеренно, но энергично вкушал блюда, разворачивая языком, словно обёртку, ингредиенты, разбирая их на составляющие — одно за одним, другое за другим — и так до самого конца всего заседания, не забывая при этом обмакивать губы чистыми салфетками и следить за своим внешним видом и проявлением так называемой «застольной страсти к еде», не давая ей вырваться наружу больше допустимого и положенного по этикету.

Не то чтоб я хоть когда-то был гурманом — нет. Но подобное стало возможно — примерить на себя шкуру гурмана — именно благодаря мастерству Мэг и тому, насколько она мастерски и бережно заворачивает свои заворожительные блюда в эдакие вкусовые паззлы-обёртки, разгадывая которые и наслаждаясь оными, ты испытываешь гораздо более величественное ощущение принадлежности к чему-то значимому, и общее чувство превосходства в целом, даже по сравнению с более высоким уровнем мастерства, чем даже у Мэг — например, у шеф-поваров королевского уровня, ты наконец в полной мере осознаёшь, насколько велика разница вещей, явлений и личностей в этом мире, и насколько грандиозного уровня она может порой достигать; ты пропитываешься этим сакральным знанием, недоступным теоретикам, а доступным лишь при помощи непосредственной практики и близости к уникальному и загадочному — к представителям оного уровня.

Учитывая вышесказанное, не удивительно, что и в моих глазах, и в глазах всех членов нашего семейства и приближённых к нам, Мэг является для нас более весомым сокровищем, чем мировые звёзды кулинарии, которых пригласить для нас — не проблема, — стало возможно благодаря уникальному таланту Мэг, и тому, насколько она филигранно играется с нами, манипулируя на тончайшем уровне нашими языками, сворачивая их в узелки, и заставляя ходить словно то будь связанными руками, завязанными глазами и ногами, словно скопище контуженных моряков по пьяни творящих всякую дичь, забывших человеческое общество и присущие им нормативы; заставляющая нас подчинить её оной воли — хотя бы в знак простой признательности за возможность ощутить на собственных языках блюда кулинарии, недоступной никому и никогда в этом мире на протяжении всей его истории становления и развития.

Удивительно, что мы — высшие члены общества — всякий раз бываем побеждёнными «каким-то там шеф-поваром», — и только Мэг на это способна, что мы с почтительностью признаём, ни на секунды не теряя логической связи, но каждый раз пребывая во взвинченном состоянии неверия и мании «попробовать ещё, и как можно больше», готовыми на всё ради этого, теряя «высшую, дворянскую» гордость ради ещё чего-то «высшего». Пожалуй, это и есть наша «мания», и то, что в некоторой мере присуще каждому чистокровному, истинному дворянину на заре становления и увядания.

Но в нас этот «паттерн» развит до гораздо более абсурдного, абсулисткого уровня, за что нас когда-то негласно и прозвали «белыми воронами», — наша семья всегда теряла и продолжает терять голову от чего-то с описательной, заявительной и громогласной припиской «высший», а также всё, что хоть как-то — пусть и отдалённо, но можно назвать синонимами этого слова.

Лишь мой отец первое время после побега с нашей родины стал отдаляться от этой мании, «потеряв страсть», — «слез с иглы».

Но Мэгги, когда только-только пришла в нашу жизнь, вновь подсадила нас на эту иглу, и мы ей благодарны — отец в том числе, ведь вновь «приобрёл страсть».

И в данный момент я безусловно горжусь ею, и даже… в некоторой степени ревную по отношению к Гародъу и Марианне, благодаря мне которые смогут впервые вкусить не только «высшую кухню», но также — что ещё более важно — вкусить уникальнейшую и единственную на свете «Кухню Мэгг Уинсброу».

Ревностно и даже слегка обиженно глядя на них, пребывающих от дичайшего восторга в безудержном трепете, не сумевших на лице сдержать весь спектр неверия и эмоционального возбуждения всех тонов, я обиженно крутил вилку в руке, нахмурив брови, «дуя губки», искоса поглядывая на них, желая вновь вернуться в те времена, когда пребывал в том же состоянии, что и они сейчас, когда точно также впервые попробовал одно из творений Мэгги.

Отправив вилку в пасть, отцепив со скрежещущим звуком зубами мясной кусок со стекающим жиром, маслом и «шипящими колкостью» специями, я жевал, надув щёки.

И сколько бы я на них так ни смотрел, они не обращали ни миллисекунды внимания на окружающую их реальность, полностью и без остатка отдаваясь трапезе, раздувая собственные животы без отказа.

Уиллик, покончив с большим, ароматнейшим, сочащимся и томно-вздувающимся мясным отрезком, так и словно говорящим «господин, ну отправьте же меня в ротик!» вдруг посмеялся, второй раз после начала трапезы направив взгляд в мою сторону, на что я молча, своим видом ответил «ну, и что надо?», а он в свою очередь лишь благостно и умиротворённо прикрыл глаза, приподняв уголки губ, словно что-то вспоминал.

Мэг смотрела на нас вдвоём и имела схожее выражение лица, только лишь более игриво-женственное, но при этом гораздо более ностальгическое и вызывающее, словно желала продолжения этой трапезы, чтобы наблюдать за нами целую вечность, — наверняка вспоминала всех тех, включая нас, кто когда-то впервые съёл приготовленные ею блюда, как и Гародъ с Марианной в сегодняшний день; она явно забавлялась, наблюдая наши уязвимые души перед лицом её кулинарных творений.

Соответственно желаниям всех молчаливых собравшихся, но, в отличие от моих изначальных ожиданий, во время трапезы и после неё мы так и остались в тишине наедине со своими чувствами, мыслями и ощущениями: благостными — для хозяев дома и моих слуг; неуёмными, «шурудящими» — для меня, по неизвестной тому причине.

***

Под конец застолья Гародъ отодвинулся своим массивным телом, потащив за собой стул, и с ухмылкой, которая была не свойственна его вечно-угрюмому лицу, поднял свою масляную, жирную от съеденных блюд руку, и молчаливо показал указательный палец, будто бы говоря «одну минуту», и ушёл в дверь справа от меня, где была зона отдыха.

Переглянувшись и увидев друг у друга разнообразные, слегка удивлённые и заинтересованные лица, исключением среди которых была лишь Марианна, оная явно могла догадываться о мыслях своего мужа, лишь смущённо и по-своему весело (как мне показалось) прикрыла рот салфеткой, словно забавлялась, храня секрет.

Мы воспользовались этой тишиной тем, что либо допивали — кто сок, кто коктейль, кто воду, кофе, чай, за которыми периодически ходили на кухню во время долгой трапезы — либо дополнительно вытерли рот и масляные руки салфетками, ибо все доелись до отвала и явно не планировали продолжения.

Вскоре прикрытая дверь вновь отворилась, и тогда я начал догадываться, что ошибался; мы выглянули из своих стульев в сторону; вошёл Гародъ с роскошной бутылкой в руках, которую аккуратно придерживал снизу и сверху-сбоку, будто бы опасался своего раздутого после трапезы тела, которое передвигалось с погрешностью и явно неуверенно, будто бы его могло занести в любую из сторон в любую секунду, словно неваляшку.

— Вино! — торжественно объявил он, будто бы это всё решало, но тут же осёкся, словно хотел ещё что-то добавить, но, наверное, понял, что пояснения навроде «тысячелетнее, из погребов замка знатной семьи» могло произвести обратный эффект, ибо воспринималось бы с опаской по поводу качества вина ввиду наглой лжи.

Осознав, к чему идёт дело, я тут же успел свалить с корабля, который с большой вероятностью потонет в ближайшие часы, вежливо отказавшись от бухих посиделок с незнакомой мне семьёй на чужой территории, и со слугами собственного рода, что само по себе — по крайней мере лично для меня — звучало крайне сомнительно.

Мэг и Уиллик явно хотели согласиться, но услышав мои более стремительные слова, тут же осеклись, посмотрели на меня, явно пребывая в недолгих размышлениях, но всё же согласились на предложение Гародъа, и добавили, что «недолго и немного, пожалуйста, мы при исполнении»; мне было всё равно, и я намеренно взялся руками за локти и положил их к груди, имея отрешённый вид, тем самым показывая, что я не против, и Мэг мило, хоть и натянуто, улыбнулась в ответ на мои действия, а после — поочерёдно посмотрела на Марианну и Гародъа; у жены было слегка грустное выражение лица по неясной мне причине, а Гародъ был хоть и менее радостен от слов «недолго и немного», но всё же улыбка не сползала с его глаз — возможно, хотел напиться до упаду, ибо слишком уж он выглядел маниакально с момента пришествия бутылки, что скорее указывало не на стресс и простое желание, а на зависимость, ибо и пальцы его очень уж тряслись, когда тот мгновенно сорвался её откупоривать, облизываясь на ходу.

Наблюдая за этим его странным поведением, несвойственным его внешнему образу и молчаливому характеру, с широко раскрытыми глазами, пока вставал из-за стола, я не мог не напрячься, нахмурив брови, ибо прекрасно знал об этих неотъемлемых признаках алкоголизма, и потому опасался, что тот может и до белой горячки дойти и нервы нам изрядно попортить, а заодно собственную мебель и сервиз.

Следуя своим мыслям, пока отходил от стола, пытаясь скрыться из поля зрения, чтобы не выставлять на показ признаки недовольства на своём лице, надеясь, что никто краем глаз не смог заметить моих прежде раскрытых очей, которые не смог сразу закрыть, я мгновенно первым делом взглянул на жену, теперь-то уже прекрасно понимая, что могу получить ту реакцию, на которую рассчитывал.

И в этот раз я точно не прогадал: на её лице до сих пор красовалась неприкрытая угрюмость с насупленными бровями; она скривилась, еле-слышно и незаметно цокнула языком под шум бряцающих тарелок, убираемых Мэг и Уилликом, чтобы отнести и помыть их в раковине на кухне, ибо потом уже будет неудобно под шафе; я тоже не услышал, но увидел, как та приоткрыла рот и поднесла язык к нёбу, явно цокнув.

Должно быть, в прошлый раз она не забавлялась, пока прикрывала рот, как я тогда подумал, а скорее пыталась скрыть нервозность, и/или надеялась на лучшее/на иной вариант развития событий.

Будто бы осознав, что вот-вот перейдёт границу допустимого, ибо может обратить на себя последующий гнев мужа, оный будет умножен на количество выпитого алкоголя в затуманенном сознании, ищущим драк и ругани ввиду потенциально-возможных старых обид в семейных отношениях, она всё же оглянулась по сторонам, будто бы ища тех, кто мог заметить её недовольство, но не заметила никого, ибо Уиллик и Мэг складывали и относили тарелки со столовым приборами, муж её до сих пор нервно возился в бутылкой, а я заблаговременно отвернулся естественным образом, начав крайне неспешно для виду разглядывать интерьер, ибо и так увидел то, что ожидал увидеть на её лице, и теперь осталось скрыть это знание на всякий случай, в чём меня ожидал успех.

Некоторое время делая вид, что молчаливо интересуюсь мебелью, я прекратил, не знал куда себя подать и куда направиться в следующую очередь, я решил всё-таки немного подождать — быть может Мэг или дочь семейства освободятся и дадут ответ на моё безделье, ведь так или иначе моя беседа с ними была очевидной; с остальными мне пока что не о чём болтать.

***

В итоге оставив Гародъа, Марианну, Уиллика и Мэг за столом, уже приступившими к разгорячённым беседам, я вышел на задний двор, толкнув лёгкие, словно пушинки, двойные сетчато-стеклянные двери, гадая, сколько раз «застольные» будут бегать в зону отдыха за новыми бутылками пойла, и успеют ли пригубить то подарочное вино от нас, с которым мы пришли к ним в гости, или оставят на опохмел.

Ну, а в меня меж тем ударил сильный порыв ветра, продувший сквозь, трепеща края заправленной рубашки и закрывший двери, заставляя их дребезжать ещё некоторое время, пока этот внезапный и несвоевременный порыв ветра не улёгся — двери удерживались от обратной отдачи неким внутренним механизмом, не позволяя тем повторно открываться и закрываться самим по себе.

Обернувшись и взглянув на мгновение вниз и чуть по бокам, чтоб случайно не смахнуть и/или не пнуть всякие горшки, садовые инструменты или шланг, я также заметил коробки, которые судя по всему принёс сюда Уиллик, когда носился туда-сюда.

Не обращая особого внимания на них, я потянул на себя одну из дверей — та поддалась, и потому я не стал открывать её полностью. Хоть и не переживал остаться запертым на заднем дворе, но всё же проверить стоило, чтобы не испытать сюрприз после, когда захочу вернуться в дом.

Но… после тёплого и по-своему уютного, хоть и специфического дома, особенно после длительной трапезы со множеством блюд, закусок и десертов, слегка вспотевшим попасть на холодную улицу, словно принимал контрастный душ… это, надо сказать, довольно уникальный опыт.

Мне и раньше доводилось испытывать нечто подобное на званых ужинах, даже несмотря на то, что всегда снимаю лишнюю одежду, ибо мне известно, насколько я восприимчив к температурам, но нынешний день — воистину особенный, хоть и не могу понять, почему именно.

Просто так чувствую.

Ведь сейчас вот-вот ощущаю, будто впаду в меланхолию, от которой мне некогда пришлось отказаться, словно от частички собственной души, и которую я не испытывал крайне долгое время, — за этот день, можно сказать, уже частично трижды, что действительно неожиданно.

Я завёл руки за спину, распрямился, выпятив грудь, и напоследок оглянулся, сощуренно посмотрев через стеклянную дверь на силуэт пиджака, который кое-как с натяжкой мог разглядеть через расстояние в десятки метров ввиду отсутствующих очков на моём лице, которые также остались в их нагрудном кармане.

Но… я ведь буквально только вышел во двор… не возвращаться же мне прям сейчас — глупо будет выглядеть.

Хотя, я уже довольно неплохо остыл на ветру, и если так дальше пойдёт, то могу и простыть, если не надену дополнительный «слой защиты».

Не то чтоб у меня была восприимчивость к болезням, но к перепадам температур — особенно сильная, так что всё же было необходимо вернуться.

…Что я и сделал, с трудом переборов в своём мысленном восприятии эту глупую картину, как я хожу туда-сюда хрен-пойми-зачем — с точки зрения стороннего наблюдателя, от лица которого и всплыла в моём воображении эта сцена.

Впрочем, вновь вернувшись на задний двор в ещё тёплом пиджаке, и всё-таки надев очки, достав те из нагрудного кармана, словно окончательно переборол «точку зрения стороннего наблюдателя» и свою личину, заботящуюся о «сильном и неприступном облике наследника семьи» в глазах остальных, я принялся с улыбкой разглядывать окружение — гораздо более чёткое и приятное, словно вернулся в детство, когда у меня ещё не было проблем со зрением.

Задний двор был не сильно большой — между дверьми и 3.5 метровой деревянной стеной-изгородью напротив, на которую была намотана не только тёмная зелень, но ещё и цветы, пролегало пустое пространство в пять метров и огородный двойной горизонтальный блок, чуть слева и справа от центра возле стены напротив дверей, — каждый двойной горизонтальный блок был огорожен низеньким светло-деревянным, простеньким забором; а в правом и левом дальних углах симметрично относительно друг друга красовались два огромных дерева; по правую сторону стены-изгороди пространство заканчивалось, упираясь в стену дома, а по левую — наоборот уходило дальше стен дома, расширяя задний двор вдоль левой стены дома, и похоже почти что аж до самого парадного входа… но всё же изгородь заканчивалась, постепенно уступая перед обычным деревянным забором, узором напоминавшим изящное, французское печенье.

Не став стоять на одном месте, я зашагал по среднему по размерам заднему двору, который хоть и не шёл ни в какое сравнение ни с нашим текущим, ни прошлым задним двором — нашей прошлой усадьбы, на родине, но меня привлекала сама эстетика заднего двора, особенно огороженного со всех сторон высокими стенами, — в этих условиях я мог почувствовать себя одиноким в хорошем смысле этих слов; «максимально уютно» — так бы я выразился.

…Тут же на контрасте печально улыбнувшись, вспомнив, как в текущем поместьи каждый раз смотрю в зеркало на типичное, стереотипное лицо отличника и вижу, как края лица «съедают» очки и уменьшают глаза ввиду плотности линз, я почувствовал в волосах нечто чужеродное и смахнул головой оранжево-жёлтый листик, кои упал с большого дерева, под которым стоял, несмотря на то, что был в трёх метрах от ствола — осень наступает; именно поэтому не люблю стоять под деревьями, ибо вместо листика может ещё и весомое насекомое упасть, и тогда будет не до шуток… мне. Насчёт людей, присутствующих при этом, не знаю — наверняка посмеются, как я отряхиваюсь, словно от чего-то мерзкого.

Впрочем, природу в целом я люблю. И сад этот их меня действительно умиротворяет — так и хочется прикрыть глаза и упасть спиной, встав на края подошв; чтобы, распластавшись, так и купался в златых листьях, вечернем заходящем солнце и лёгком ветерке, поддувающим, словно прогоняющим с поляны; а ты так и сказал: «ещё минуточку, ну пожалуйста», чтобы в итоге просто заснуть, не обнажая кожу под одеждами, словно то будь земля — кровать, а плотные, парадные ткани — покрывало. А подушкой может статься и рука, и воображать её во сне, будто это огромнейшая божья коровка в особую, сонную крапинку для пущего эффекта, словно девичья наволочка с цветочками.

Хотя… это всё уж слишком не по мне.

Не знаю, с чего вдруг я так размечтался.

Наверное, в сон уже начинает клонить после трапезы, уж особенно на столь лёгком, приятном ветерке и богатыми природой ароматами шелушащейся, падающей листвы и вихрящейся кошенной травки с присущими ей порезанными косилкой стеблями цветов, желавших распуститься, а также лёгким, характерным запахом, словно подстригли совсем недавно — возможно и вправду, перед нашим приходом по удачному стечению обстоятельств — в конце концов сегодня выходной день — помыть голову, тело, а заодно и порадовать природных, естественных обитателей заднего двора, словно брошенных детишек в приюте.

Так… о чём это я?

Хм.

Слушай, а было бы забавно, будь в этой истории злодей не я — пришедший, весь такой высокомерный, заносчивый, донимающий эту семью и разбивший сердце девочки, а они сами, и здесь на самом деле на заднем дворе кто-то прикопан.

Ведь не зря в прихожей была лишняя пара обуви.

Слушай… а ведь и сон как рукой сняло.

Давненько ужастиков не смотрел — соскучился, наверное.

Но да ладно, всё равно мне в «знатный» театр лишь и ходить, а не на «нищенские фильмы», как бурчит отец.

Хотя, я бы ещё глянул какой-нибудь фильмец — давненько дело было; в детстве, ещё на родине прям у себя в комнате, развалившись на большущей кровати с занавесками, смотрел записанные на диски, классное время, дело было летом, самое то для расслабления, уж особенно в огромном особняке с окнами на роскошный задний двор.

Точно меланхолия.

Но я не против.

Даже плакать не хочется, в отличие от предыдущего раза.

Этим меланхолия и прекрасна — в этом состоянии все нижайшие эмоции приглушаются, и наоборот очень усиливаются более сложные чувства и переживания, доводя их до точки кипения на медленном огне, словно варишь лягушку у себя в голове, а телёнка — в сердце; одна — шкворчит и урчит, а второй — воет из самой глубины сердечной пещеры, срывая клапаны один за другим — и так и хлещет кровь из трубок, словно сердечный приступ вот-вот случится, ибо колошматит будь здоров, но так ничего и не происходит.

И ты понимаешь, что это иллюзия, а эмоции и чувства — настоящие.

Потратил ничего, а получил — мазохистическое наслаждение, коим не являлся.

«Вот как развлекаются буржуи!!!» — так и хочется пошутить, хах.

Ха-а… ладно, пора уже подниматься, а то видишь ли уже почти опустил голову на землю из сидячего положения, хотя стоял с ровной спиной и выпяченной грудью пятью минутами ранее, — быстро же я прошёл обратные процессы эволюции — так бы и в шимпанзе скоро бы превратился, посасывая палец.

Так и представляю лица этих четверых, зашедшими проведать меня, и увидавшими лишь маленького, но упитанного орангутанга, сидящим спиной к ним, на котором был полноразмерный пиджак, стелящийся по земле ещё в полуметре с его спины; и внезапно оборачивающийся на звуки присутствия незваных гостей, пялящихся на него с ошарашенными лицами, полными непонимания.

А он такой… поправляет средним пальцем спадающие очки и спрашивает:

«Ора-ора? Орэ-орэ!» и щебечет по птичьи, снимая пиджак и хлопая волосатыми подмышками, словно вот-вот взлетит и воспарит.

Ну да ладно.

Хватит.

Но было забавно, в любом случае.

«Вот как развлекаются буржуи!!!»

***

Отворив двери с такой же прямой спиной, выпяченной грудью и вытянутой шеей, как и когда заходил в сад (только теперь на мне были очки), я вернулся в их семейный очаг, почувствовав не только лёгкую жару и духоту после свежего уличного воздуха, но и приметив, что за полчаса моего отсутствия, они уже изрядно наклюкались (или, по крайней мере, выглядели таковыми на первый взгляд).

Не уверен насчёт слуг, ибо они наверняка ввиду своего рода деятельности могли уметь притворяться и изворачиваться, так или иначе идя против воли начальника, но и не вызывая при этом — ни подозрения, ни злобы.

Но, честно, без понятия, ведь ни разу не удавалось заставать их за откровенным враньём и змеиной вёрткостью.

В любом случае, они внешне (со своими-то краснющими лицами) выглядели нисколько неотличимо от Марианны и Гародъа, хотя тот, конечно, мог дать фору любому в обоих смыслах этих слов, ведь и держался хорошо, и пил если и не больше, то по крайней мере столько же, судя по количеству пустых бутылок, стоящих на столе (преимущественно возле мужа и жены). Хотя, насчёт жены ничего неизвестно, и я даже не подозревал в ней ту же долю алкоголизма, и вполне возможно и такое, что они оба сапога пара. Но не факт.

Слуги сидели при центральной части стола, спинами к камину и лицами ко мне, но в данный момент обращёнными в сторону Гародъа и Марианны, которые сидели с боковой правой стороны стола, — раньше там был один стул, но теперь два, который кто-то из них притащил, чтобы сидеть в обнимку вместе.

Расстановка этих четверых, и то, как все они смотрели друг на друга, явно энергично что-то обсуждавших до того, как их силы не начали иссякать, а языки — заплетаться, напоминало мне о типичной сцене в средневековом трактире.

Для меня было бы более естественно вспомнить что-то из своего опыта (ведь выпивох мне удавалось наблюдать более часто на званых вечерах, чем быть актором этих сцен), а не исходя из своих представлений о средневековом времени, но по тому духу, кое создаёт данная сцена, напомнило мне именно о трактире, хоть и точно не знаю, почему, — возможно из-за нелёгкой, неуютной, напряжённой атмосферы, оная прям-таки витает в воздухе вокруг них.

Вполне вероятно, что моим восприятием управляет собственное представление о людях, занимающих более низкое место в иерархии, ведь те, как мне видится, бухают вне себя, по сравнению с приличными дворянами.

Ведь на званых вечерах дворян мне вполне уютно находиться среди оных и/или наблюдать за беседами тех. Но не в данном случае, когда одна половина — слуги, а вторая — простой класс (так называемый «рабочий»), уж особенно когда один из присутствующих людей с большой долей вероятности является человеком на грани белой горячки — Гародъ.

Стоя почти что как вкопанный, я внимательно наблюдал за ними, словно через бинокль, ведь на мне были очки, и теперь я видел их крайне отчётливо с почти того же расстояния, что и прежде, когда был без них и те воспринимались мною как размытые пятна и силуэты.

Гародъ выглядел сейчас как переспелый помидор — его одежда вздувалась, как и щёки его взбалмошного лица, раздувавшиеся и вздувавшиеся от его эмоционального бубнежа, взгляд которого так и норовил просверлить Уиллика и Мэг.

Марианна, несмотря на изумительную внешнюю схожесть с мужем, была всё-таки женщиной, и элегантно — настолько элегантно, насколько могла позволить себе ввиду опьянения — прижала левый локоть к левому колену и левый кулак к левой щеке, и взобралась на кресло, словно бурундук-ленивец, и растеклась по стулу; по её щекам стекали взмоченные, взъерошенные волосы, а левый кулак той так и норовил сдёрнуться и случайно заехать самой же себе по лицу — таковой безвольной и ослабленной её делало вино, что она уже кое-как управляла своим телом.

В данный момент мне наверняка следовало бы сказать что-то в духе «Эх-х вы! Выпили совсем ничего, а уже еле держитесь на ногах! А вот по сравнению с вами, европейцами, те-то и те вон чего могут, а вы!.. Эх-х вы!», но не буду, пожалуй, ведь хоть и приходится порой выпивать, но не то чтобы хоть когда-то был фанатом чего-то в этом роде, и занимать позицию силы в этом вопросе точно не стану, ведь это не в моих интересах.

Ну, а Мэг же и Уиллик тем временем хоть и были краснющими, но по их отточенным и точным движениям, явному и неоспоримому умению поддержать любой разговор, а также и острому взгляду складывалось впечатление, что они либо держались достойно, или выпили меньше, чем те, контролируя себя, ведь они были сегодня на службе по своей сути у меня, помогая мне по указу отца выполнять наш с ним договор и достигать поставленных целей, — это и проверка моих личных умений как отдельно взятого человека, и моих умений как «руководителя»: проще говоря, смогу ли взять этих слуг под свой контроль, ведь те на протяжении всего дня действовали сами по себе, и я им практически ничего не говорил, — эдакая попытка «притереться друг к другу» вдали от всех остальных, что, честно сказать, выходит так себе, ведь пока не подвернулось подходящего случая, который они не смогли бы сами разрешить без моих указаний, что и одновременно указывало на их способности и опыт, и на то, что я тут пока не являлся важным звеном, что бесспорно огорчало.

…Но, впрочем, это лишь помощь, тогда же как мне отведена главная роль в этом спектакле, и мне же и подводить последнюю черту. Этого не стоит забывать, будучи ослеплённым туманом «людей, служащих тебе», — это лишь опора и не более того, что я прекрасно ощущал, ещё более отчётливо, чем отец, уже распластавшийся в своём кабинете, утопая в кресле, отдающий всю «нудятину» своим слугам и единственному наследнику, отныне не желая «оставаться в этом бренном мире», и даже лишний раз без нужды не желал показываться на обширных мероприятиях и личных встречах дворян, и ходил лишь на совсем уж помпезные и важные, где присутствовали наиболее ценные персоны, где без появления глав семейства не обойтись никак.

Ну, по крайней мере я видел его таковым, хоть и всё же признавал, что нынешних сил и его здравомыслия ещё хватит надолго, если он сам не решит окончательно уйти на покой, и своими действиями он будто бы показывал мне моё место, намеренно демонстративно на моих глазах болтая с «людьми своего уровня», сбрасывая мне огрызки с барского стола в виде каких-то не особо респектабельных, падших семейств с недолгой историей — в том числе поэтому мне приходится действовать активнее и доказывать ему, что я достоин, и убеждать, что на мне не прекратится семейный род. Хоть и что такое «продолжение рода» у нас с ним разное видение. Впрочем, не то чтоб у него в обозримой перспективе вырисовывался иной сценарий, ведь так или иначе придётся передать мне «руль», а то падать до уровня семейств, коими руководили внешние силы или отпрыски непонятно кого, не сильно хотелось — уж ему тем более, раз уж я единственный его ребёнок.

И то, что я теперь сегодня «упал» до разговора с совсем какой-то неизвестной семьёй из-за какого-то совсем уж пустяка-конфликта, говорило о многом…

Будто бы я сам себе завязал петлю на шее…

Мда уж…

Думая теперь об этом под таким углом, начинаю понимать, насколько же отец ещё силён и активен, что может так извилисто и заливисто смеяться надо мной.

Впрочем, я уже ушёл не в ту степь, и пустился в головокружительный пляс на мысленных облаках, и как бы невзначай снял очки, хлопая глазами, словно те устали, — и чтобы самому взять себя в руки, и чтобы случайно не словить взгляды «алкогольных заседателей», а то уже прекрасно понимал, что мой взгляд был продолжительным и мог быть истрактован странно, потому это лишь символический жест, ибо я тут же вновь надел очки и намеренно отвёл глаза, прекратив разглядывать этих четверых, воспользовавшись лишь тогда возможностью, пока те не смотрели на меня.

Я решил, что пора, и направился к иным двойным дверям — в другой коридор, — пора подвести последнюю черту этому сегодняшнему нелепию.

Хоть мне и не сильно хотелось, чтоб «алкогольные заседатели» видели меня, направляющегося в тот коридор, ведь могли угадать, что я направляюсь вовсе не в уборную, но я не стал устраивать представление, пытаясь в «незаметность», и просто спокойно, уверенным шагом прошёл к дверям, толкнул их чуть посильнее, чем те стеклянные; преступил и невзначай, лёгким движением руки прикрыл двери за собой.

Еле слышно вздохнув, я направился ко второй двери по правую стену — комнате дочери семейства, разукрашенность двери оной до сих пор красовала глаза, несмотря на темень внутри, и лишь луч света из гостиной пробивался в эти потёмки.

Наверняка здесь был выключатель, ибо светильники были, но я не собирался нащупывать его, слоняясь сорок часов, и потому просто негромко трижды постучал в дверь костяшками пальцев, перед тем как взяться за ручку и…

***

Она лежала на кровати. Одна… наедине с собой, своими переживаниями, проблемами, и… не зная и боясь того, что ждёт её дальше — что за испытание ей подготовила судьба и богиня — она лишь желала, чтобы в конце пройденного пути наконец смогла улыбнуться и сказать «спасибо»… желательно, будучи старой, ведь никто не хотел улыбаться на смертном одре ещё молодой и не повидавшей жизни толком.

***

…но меня, уже взявшегося за ручку её комнаты и желавшего войти, отдёрнул Гародъ, сказав:

— По-хорошему тебе говорю: не суйся туда, иначе всё наше доброжелание по отношению к вам как гостям тут же испарится.

По его самому суровому, огрызающемуся виду, кое видел впервые на его лице, я понял, что дело серьёзное, хоть и не догадывался, в чём именно проблема.

Может, он… но… мы же гости, нет?..

…Мы же для этого и пришли, разве нет?..

Что ему вообще известно?..

Уиллик же вёл с ним разговор через дверь, пока Гародъ сомневался нас впускать в дом, а я в тот момент — с Мэг, и потому не уверен, что тот мог ему наговорить.

Им вообще известно, зачем мы пришли? Или у нас с Уилликом возникло недопонимание, и он думал, что я всё сам расскажу, тогда как я думал, что он уже всё рассказал, ведь у меня была крайне высокая оценка их способностей как главных слуг отца, и потому у меня даже не возникло иных мыслей, ведь я думал, что у них всё настолько схвачено, что мне лишь и остаётся, что идти по «ковровой дорожке», ведь на своих глазах видел их изумительные, слаженные действия и приготовления, как те бегали по чужому дому и «причёсывали поляну» для меня, словно это не дом оной семьи, а наш собственный.

Обмозговав я понял, что ничего не понял, и в очередной раз не только убедился, что недостаток информации губителен, но и также в том, что я тот ещё птенец, и мне ещё рано руководить слугами и какими бы то ни было официальными процессами.

Но на удивление, горечи от этого осознания не почувствовал, и воспринял это крайне спокойно, и просто с лёгким недоумением пошёл следом за Гародъом, который продолжал манить меня пальчиком, словно нашкодившую кошку.

…Надеюсь не за тем, чтобы ничего не подозревающего котёнка пнуть в живот, откинув как натянутую рогатку без снаряда.

Ужасно, знаю, но… только так я могу описать своё предчувствие от этого манящего жеста Гародъа.

И вправду не знаю, что это за внезапные мысли, но… у меня плохие ощущения по поводу грядущего.

***

Направляясь следом за не ждущим меня Гародъом, который словно был на все сто процентов уверен, что я пойду за ним, словно шавку тащили на поводке… нет, на цепи… очень крепкой цепи, массивной, длинной, извилистой… я по пути встретил всех людей, находящихся в доме… кроме дочери семьи, словно они провожали меня в последний путь, удивлённо глазея на то, как Гародъ не только впервые лично со мной заговорил без посторонних (возможно, слышали наш переброс словами в коридоре, ибо уже тогда глазели на нас, выходящих оттуда), но ещё и направлял меня на задний двор, — очевидно те решили, что предвидится так называемый «мужской разговор» наедине.

Широко раскрытые, бегающие глаза Марианны, мысли которой было сложно угадать; Удивлённые, но прикрытые — словно от физической усталости — глаза Уиллика; Сомневающиеся, недоумевающие глаза Мэг, которую словно отпустило от опьянения (или та на миг прекратила притворяться опьянённой, как я до сих пор и думаю).

И вот пронесясь сквозь все эти глаза, прикреплённые к телам, сидящим за длинным столом у камина, но готовым в тот же миг сорваться с мест, если ситуация между мной и Гародъом накалится, и разнять нас, я наконец прошёл через уже приоткрытые стеклянные двери на задний двор, что отворил Гародъ несколько секунд тому назад; мои волосы и края одежд трепетал вновь поднявшийся ветер, а меня посетило дежавю, словно я буду тем самым орангутангом из моих тогдашних мыслей, кои возникли стоя под одним из двух крупных деревьев, словно на меня, как на Ньютона, упало в тот миг яблоко.

«А на вас, мистер, случаем, не падало яблоко?» — вспомнил я шутку, что однажды краем уха услышал в беседе на званом вечере от одного из деловых партнёров отца; не удержался и улыбнулся краями дрожащих, хладевших губ.

Ну, а двойные двери меж тем, как и тогда, захлопнулись под воздействием столь же сильного порыва ветра, и мы остались стоять в нескольких метрах друг о друга, — Гародъ, как пришёл раньше меня, остановившись аки вкопанный, так до сих пор и стоял спиной возле огорода, а я же ждал некоторых неожиданностей, которые явно должны были последовать за этим, ибо накал страстей слишком уж велик, и не может же всё кануть в лету.

Уж не знаю, подпадает ли дальнейшее под «неожиданное», но Гародъ во-первых обернулся, во-вторых заговорил, а в-третьих его… слова… были весьма и весьма странными и пугающими — даже, возможно, слишком.

Как только осознал смысл сказанного им, я молниеносно обернулся и посмотрел сквозь стеклянные двери — напрямик в дом, и увидел, что все трое хоть и встали со своих мест, но ещё не подошли достаточно близко, чтобы услышать Гародъа… по крайней мере, я наде… Хотя нет, в случае сказанного им, я наоборот надеялся, что буду не единственным, кто услышал «это», и сразу стал перебирать варианты и возможности, как бы выбраться из того капкана, в кои засадил меня Гародъ, сделав меня если и не сообщником, то по крайней мере соучастником, или же…

Я бы и вправду описал эти слова «крайне», но не привык удивляться, и не сильно любил подобные страсти; мой характер в целом был всегда спокойным… хотя, слово «умиротворённый» подошло бы куда больше, но…

В общем…

Думаю, мне лучше процитировать его… точь-в-точь что он сказал:

Гародъ: «Я люблю свою дочь и как отпрыска, и как девочку. И моя жена не исключение… вот только в её случае она её уже скорее ненавидит, нежели любит. И причина этого — ревность; а также то, что я бы назвал «наблюдением», ведь она практически каждый раз с упоением и прикосновением к своим «тайным местам» наблюдает за нашими «играми» — тем, как я играюсь с дочкой, как я прикасаюсь к ней и её «тайным местам».

«Поэтому, прошу: не встревай в наши «тройные игры», ведь ты здесь чужак. Я ясно выразился?» — Гародъ.

Гародъ. Цитата Гародъа. Слова Гародъа. Речь Гародъа. Угрозы Гародъа. Абзац Гародъа. Вот именно — это полный «АБЗАЦ», и какого чёрта я вообще оказался посреди этого «АБЗАЦА», извините-меня-простите, А?

Фу-у-х-х… Чёрт возьми… Какого чёрта, чёрт тебя дери, индюк ты лысый, чтоб тебя дери, свет тебя возьми, ангел тебя прокляни, чёрт тебя дери в аду. Аминь.

— Я ясно выразился? — от повторных внезапных слов Гародъа я мгновенно вздрогнул, не сумев скрыть сильной дрожи в руках и еле заметной в ногах.

Уж не знаю, каково моё нынешнее выражение лица, но вот выражение лица Гародъа я видел, и мне от него хотелось упасть в обморок, что я и сделал, почувствовав головокружение; так делают лишь травоядные животные, но… впрочем, таковым я и являлся, так что мне простительно.

Упав на землю, мне конечно было больно, но потерять сознание я целиком не смог, хоть и вправду чувствовал, что вот-вот потеряю, и я всеми силами пытался выглядеть неподвижным, и в целом мне это удавалось, ведь удар всем телом о землю смог меня «взбодрить», и теперь даже страх улетучился, как и всё, что предшествовало этому, но…

Ха-а… Ладно, если говорить прямо, я просто сейчас буду лежать неподвижно некоторое время, и наконец смогу уснуть, ибо это вопрос жизни и смерти, и я это ЧЁРТ ТЕБЯ ДЕРИ СДЕЛАЮ, ЯСНО?!

Пацан сказал — сделал; я уснул, а со стороны это явно выглядело так, будто сознание меня покинуло ещё в момент падения от шока.

Сквозь всё более активно подступающий сон, я кое-как мог расслышать, что трое остальных подоспели столь же стремительно, как только я исчез с «радаров», и теперь что-то там возились вокруг меня… хренью какой-то страдали, хрен бы с ними… дайте поспать…

~ Храп ~.

***

[Тем временем — параллельно описанным событиям: ]

…Холод комнаты контрастировал с её представлением о том, что вероятно происходило вне стен её спальни, — наверняка разгорячённо и в поте лица и тела веселились, ужирались, упивались, уссывались и усирались; она была в этом уверена на все сто, иронично даже показав большой палец, словно в подтверждение своим мыслям, но в итоге вновь падше и горестно опрокинув голову, обречённо произнеся:

— Как же я устала от этого пиздеца.

«Что же это за жизнь-то такая?!» — хотела она уже крикнуть, но сдержалась, ибо понимала, что как и всегда придёт бухущий отец и начнёт её пороть на глазах вечно-улыбающейся матери-шлюхи, ещё ведь наверняка захочет и прикоснуться к её телу со всех сторон, собственной дочери, будь он проклят, ублюдок конченый, как его земля сука носит. А матерь, как и всегда, будет посасывать собственный палец, жадно поглядывая, как до неё домогаются, и будет чесать пизду, ревнуя к собственной дочери, которой её муженёк уделяет куда большее внимание, чем своей жене.

Огорчённо вздохнув с печальной улыбкой на лице, она так и не смогла перелистнуть страницу романтического веб-комикса, который читала на ноутбуке, разлёгшись, как и всегда, у себя на кровати, — она просто-напросто боялась, что её чаша кипения переполнится от счастливых лыб прекрасного кронпринца империи и изумительной третьей принцессы соседнего королевства, решивших на сотой главе наконец связать души и влюблённые друг в друга сердца — уже навсегда, и она от этой проклятой зависти к ним сорвётся и начнёт рвать и метать, причиняя вред своей и без того пустующей с недавних пор комнате, ведь осознавала, что и ни то, и ни это — не решение проблемы, а лишь очень кратковременный способ утолить кипящие эмоции, тем самым вылить их из кипящей чаши, но та так или иначе очень скоро вновь наполнится без её ведома.

«Хотя, наверняка этих принцев и принцесс ждёт то же самое, что и всех в этом мире — ничто не вечно», — она была воистину с изломанным мировоззрением, и ни черта не верила в любовь, на примере собственных родителей убедившись в этом десятки тысяч раз, хоть и желала всё-таки окунуться в мир грёз, ведь только в «розовых очках» её ждёт какое-никакое счастье, в отличие от гнилой, плесневелой реальности.

…И хоть она это и осознавала и понимала во всех отношениях, но не могла игнорировать эту злобу, негодование, зависть и несправедливость — в отношении себя, ведь уже однажды, ещё в детстве прокляла судьбу и богиню, которые обрекли её на вечные страдания без какой бы то ни было причины, даже не спросив её мнения.

И дело здесь не только в любви.

На самом деле это наименьшая из её проблем, ведь в семье у неё гигантский разлад, и она не является хоть сколько-то важной причиной или актором, ведь подавляющее количество конфликтов всегда были между «ними», а не между ней и кем-то из них — так она называла отца и матерь — «они», «те», «эти», которые вот уже на протяжении полутора десятков лет крайне активно поливают друг друга помоями, кидают друг в друга острые, точёные вилки и ножи, прикрываясь стульями и кидая их в ответ, начиная наступление, используя дом как собственные мини-крепости, а коридоры — в качестве поля сражений, словно как в исторических фильмах на средневековую тематику, которые она всегда смотрела, сколько себя помнила, но которые с разной степенью эффективности заставляли забыть о течении времени, не обращая внимания на потасовки в доме с самого её детства.

Она и в самом деле уже давно смирилась, что её избивают без какого-либо повода на это (хотя, на самом деле и что с «поводом», и что без — избивать собственного ребёнка — худшее мразотство на свете, которое вообще может существовать; да и вообще любого ребёнка, что уж тут говорить, уж особенно «трогать его»), но…

«Ладно, чёрт с ним», — она отодвинула ноутбук, перевернулась набок, скрипнув кроватью, и окунулась лицом в подушку.

«Отныне никаких «но» в отношении этих мразей — они оба заслужили худшую, самую кровавую казнь из всех возможных».

«От меня, как ребёнка, уже ничего не осталось — эти подонки украли моё детство, разодрав меня на ошмётки, и если раньше я могла закрыться лицом в ноутбук от окружающего мира, то теперь у меня и этого не получается…»

«Я ЖАЖДУ ИХ КАЗНИ».

«И В ЭТОМ МНЕ ПОМОЖЕШЬ ТЫ».

Она вытянула из наволочки подушки особенную, магическую тетрадь, и решилась наконец воспользоваться ей впервые за всё время, что владеет ей — с самого детства.

Хоть она и не знает в полной мере, как работает данное оружие, не знает всех подробностей, но ей так или иначе известно, что тетрадь эта необычная, досталась ей столь же необычным образом когда-то очень давно, словно богиня снизошла до неё, и является той ещё диковинкой; но она всё же наконец решилась воспользоваться ей, несмотря на все сулящие ей риски, как владельцу, использовавшему её, ведь отдача будет если не соразмерной, то по крайней мере весьма заметной и неотвратимой, судя по тому, что она некогда обрывочно лицезрела собственными глазами, несмотря на яркость и ужасность сия мгновения.

И всё дело в том, что её последние крупицы надежды на счастливую жизнь уже некоторое время угасали с особой силой и скоростью, ведь ничто уже её на свете не радовало, а всё то, чего она желала и могла сделать в текущих условиях, уже сделала, — посмотрела и прочитала все интересные фильмы/сериалы и истории.

А исполнить несколько своих главных мечт — повстречать условного принца и выбраться из оков семьи — ей уже никогда не сулит; по крайней мере надежд никаких нет, как и объективных признаков подобного развития сценария.

Хоть она уже и не ненавидит человечество и всех восемь с половиной миллиардов его обитателей, как раньше, ибо фильмы и истории со временем дали ей накопительно понять и осознать обратное, но это мало что меняет, ведь окружающая её реальность нисколько не изменилась, а то и стала хуже.

Ведь и самая последняя попытка — увидеть в том приедшем сынке богатеев достойного человека — не увенчалась успехом, и даже тот, уже с юношеского возраста ничем от остальных не отличался, словно у всех этих мразей был один и тот же шаблон поведения, в чём она всё больше убеждалась, уже практически окончательно.

…Но тут внезапно…

…Она услышала тройной, последовательный стук в дверь её комнаты, словно автоматная очередь, и тут же застучала зубами, широко раскрыв глаза, одновременно меж с тем возясь с подушкой и запихивая в неё тетрадь-оружие как можно тщательнее от незваного гостя, пришествие шагов которого она даже не услышала.

Безумно и одновременно испуганно поглядывая то на дверь, то на ручку двери, то на стену, то на подушку, то на собственные трясущиеся руки, то на ноги, запутавшиеся в одеяле, то на ноутбук, она непрерывно стучала зубами, надеясь, что ураган пронесётся мимо её комнаты… по крайней мере, в этот раз, — «МОЛЮ».

Ураган действительно пронёсся, ничего за этим не последовало, хоть и еле разборчивые голоса за дверью она могла кое-как расслышать, но намеренно заткнула уши, следуя своему жизненному опыту «прятать голову, уши и глаза в песок и землю», ибо она всё равно, обладая информацией, не могла, не может и не будет способна ничего решить, ведь от неё ничего не зависит и априори не может; а я её единственное оружие — тетрадь — сулило гораздо большие для неё проблемы, чем её отсутствие, и являться катализатором каких-то «грандиозных» перемен она априори не может, ведь собственными глазами некогда убедилась по судьбе её предыдущего владельца, — напакостить да, тетрадь может, но никак не переменить хоть что-либо, ведь «отдача» за этим последует грандиозная.

Но спустя, наверное, десять минут попеременного затыкания ушей и глаз с одновременными — сбивчивым дыханием, учащённым сердцебиением, помутнением в зрении и сознании от небывалого стресса, и нарушенным слухом от скачущего давления — постучали вновь, на этот гораздо более яростно, и словно исполнив это для галочки, в комнату вломились все сразу — и взмокшие неизвестные мужчина и женщина с хаосом на лицах и растрёпанными волосами и одеждами, несущие тело ещё некоего мужчины, и «она» и «он», которые следовали за ними попятам в столь же экстренном темпе и разодранном внешнем виде, словно все до единого подрались — наверняка так и было, подумала она; и лишь мужчина, которого все те несли, был в безупречном виде — лишь спавшая прядь волос на лице говорила, что он не мог её убрать с лица и был в бессознании… все они моментально начали горланить что-то непонятное, и потребовали «свалить с кровати» и отдать её этому бессознательному мужчине в роскошных одеждах.

И только лишь после того, как ошеломлённая покинула кровать (ибо не могла с более низкого ракурса, сидя на кровати, в полной мере разглядеть его лица), наконец поняла, что это тот, в ком она мечтала увидеть принца, когда ни раз пересекалась с ним по пути в школу и обратно, ведь тот выглядел столь презентабельно и статно наедине с самим собой на улице, абсолютно каждый раз целенаправленным, торопливым шагом куда-то направляясь, явно по делам… но какое же настигло её разочарование, когда она в одну из таких уличных, случайных встреч осмелилась, хоть и со стрессовым надрывом, назначить встречу, а он предложил свой дом, и в итоге придя в назначенные день и время увидела его бухущим, явно не в своём уме, несущим полную чушь в собственном же доме, гадя себе же под ноги в обоих непрямых смыслах этих слов — ужас! — Когда сам же и предложил встретиться в его доме, зная о чём пойдёт речь, а сам же по итогу начал затирать про какой-то странный футбол и несуществующие команды с отвратительными названиями — ужас! — Что ж это за принц такой?!

Пока её разум пребывал в хаосе, смешивая прошлое — настоящее — будущее… её кровать меж тем уже была занята «футбольным принцем».

В этот миг осознания, разинув глаза, обиженно-гневно, словно вот-вот расплачется, хлопая челюстью, также ошеломлённо переводя взгляд с незнакомого так-то мужчины на остальных, стоящих скопом у дверей, уже собиравшихся выходить из комнаты, словно исполнили сокровенное дело, они, вернув глаза к девушке, завидели её состояние, и тоже начали переводить взгляды с гостя на дочерь семейства, также осознав проблематику ситуации.

Мучительно мня губы в жесточайшей дилемме, они всячески неосознанно показывали раздражение, некомфортность, брезгливость через почёсывания, шмыгание, изворотливость тел и челюстей, включая мышцы лица, словно одновременно и чихнуть собирались, и выплюнуть зубы, будто бы тех в один миг постигла и многоуровневая чесотка, и высшая степень болезни нервных окончаний.

Томно, глубоко и нервно вздыхая, они так и ёжились, крутились-вертелись, но в итоге первыми решение проблемы нашли Гародъ и Марианна, гордо произнеся:

— Ты будешь спать с нами! — и выпятили груди, расставив руки на уровне пояса.

В этот миг дочерь семейства постиг ужас, несравнимый ни с чем, когда-либо существовавшим в этом мире, и потому она мгновенно зарыдала во весь голос, прекрасно осознавая, что её ожидает бессонная ночь.

Но всё же на краткий миг сумела собраться с духовными силами, и как бы невзначай бросила взгляд на подушку, на которой взгромоздилась голова «футбольного принца», и еле удержалась от того, чтобы цокнуть языком, ибо его голова прямо сейчас лежала на важнейшем и единственном оружии, спрятанном внутри подушки, оное она могла применить и одновременно покончить с «ними» и спастись от «них», и даже ещё прожить некоторое время после, пока не наступила отдача от использования тетради.

Не останавливаясь ни на миг, она продолжала рыдать во всю горловину, и с точки зрения стороннего наблюдателя, коими являлись Уиллик и Мэг, она ничем не отличалась от младенца женского пола, ведь вела себя как таковой, чем вызвала у них недоумение, ведь те не знали всех подробностей; хоть и была практически одного с ними роста, за исключением Мэг, оная могла побороть 90% населения Земли по этому параметру.

Пока будущие слуги спящего на чужой кровати в чужом доме сына глубокоуважаемого господина с долгой историей и многоликой родословной всё также недоумевающе глядели пустыми глазами на рыдающую, малознакомую им девушку, уши же её родителей уже успели завять, они их демонстративно прочистили и тут же организованно взяли её, потянув за верхнюю одежду, тем самым начав одновременно и душить и нести до своей спальни.

Голос девушки теперь был прерывистым, набирал разную громкость и тональность, из-за чего походил на профессиональную оперную певицу, разбивающую бокалы на расстоянии до восьмиста метров одной лишь силой воли голоса, и вызывающую кровоизлияние разных оттенков и силы всплеска у всех присутствующих, словно небольшие фонтаны естественного происхождения.

Дверь в спальню закрылась, а голос хоть и не продолжал ещё некоторое время умолкать, но был теперь приглушённым.

Последний кадр, который запечатлелся в сознании у Мэг и Уиллика — так это, когда незнакомая им девушка на ходу вцепилась за участок дверного прохода, — ногти указательных, средних и безымянных пальцев отломились, полилась кровь с еле заметным белёсым оттенком, словно костный порошок окрасил её; они засомневались, протёрли глаза, но картина не изменилась: закрытая дверь, обрывистый след крови, с разной степенью скорости и интенсивности стекающий по двери, и пол возле неё, весь в маленьких, многочисленных лужах и пятнах с плавающими в них цельными «когтями», словно не ногти оторвались, а пальцы отрубили; впрочем они не эксперты, потому лишь могут гадать, насколько это удивительно и необычно, ведь такое им приходится наблюдать впервые, даже Мэг, хотя она повар с многолетним стажем.

Насмотревшись, и не сговариваясь Мэг пошла в уборную, а Уиллик в кладовку; вернувшись с инструментами, включая мокрую швабру, две отдельные сухие тряпки, и дезинфицирующий реагент, они начали прибираться: Уиллик дополнительно помогал, включая забор ногтей, а Мэг вычищала особенно зорко, на ранних этапах не позволяя крови растечься и загрязнить иные участки, действуя словно художник обратного назначения, используя все «кисти» и техники, возвращая участку коридора и двери их прежний вид.

Вскоре дело успешно завершилось — теперь всё так, как было раньше.

Убрав все инструменты на их законные места, не забыв их также тщательно очистить от крови, а также выкинуть ногти девушки, предварительно завязав прозрачный мешочек где они находились; они набрали воздуха и облегчённо вздохнули, рассевшись там, где было ближе всего — Уиллик на полу коридора возле уборной, а Мэг — на одном из стульев у стола в гостиной.

Прошло немало времени, и они так и продолжали молчать, хотя впервые за прошедшие сутки остались наедине. Почему — известно лишь им самим, как слугам и как отдельным личностям. Впрочем, некоторые тайны в скором времени будут раскрыты, и многое станет явным, а нечто… покроется слоем пепла, сажи и пыли навсегда — отныне оставшись загадкой, ведь последний момент для раскрытия всех тайн… сторонним наблюдателем был упущен.

***

Глаза медленно и с трудом открывались; не было ощущения особенной тяжести, хоть и тело слегка побаливало, а потому и предшествующие этому воспоминания также начали возвращаться в красках и во всех деталях, что неотвратимо вызвало приступ рвоты и страха.

Но я успешно подавил эти чувства, решив для начала разобраться в обстановке, непосредственно окружающей меня, а также осознать свои текущие возможности, чтобы в дальнейшем составить план противодействия возможным угрозам по отношению к себе, узнавшему нежелательную информацию, хоть и с подачки того ублюдка.

Единственное, что помимо вышеописанного вызывало недоумение, некоторое замешательство, и даже возможно страх, — чужеродность обстановки, а в частности некоторая боль в затылке от чего-то слегка острого и жёсткого, потому я тут же перевернулся на скрипящей, дешёвой, некачественной кровати и в потёмках пытался распознать причину этих неприятных ощущений, но убедившись, что никаких ран на затылке нет, за исключением ушиба от падения на заднем дворе, я тут же принялся ощупывать подушку, но снаружи ничего не было, а потому я сначала решил лучше найти включатель света, ибо через слегка-приоткрытую дверь комнаты, из (судя по всему) коридора пробивался лишь острый луч света с ограниченной областью действия.

Поднявшись с кровати, я первым делом принялся ощупывать сверху неё, и постепенно мои глаза приспосабливались, так что и нашёл его примерно там же, и увидел весьма отчётливо.

Включив свет, я развернулся и, одновременно ужасаясь от тесной и абсолютно пустой, грязной, пыльной и изрядно потрёпанной комнаты, и того, что меня начало слепить, я тут же молниеносно поднёс ладонь к глазам, пытаясь и прикрыть их, и дать им привыкнуть, постепенно отдаляя руку от них, в итоге окончательно убрав через минуту, как перестало слепить.

Так вот… Комната была абсолютно пустой: помимо того угла, где стояла одноместная кровать, занимавшая 25% пространства, все остальные части пустовали.

И если уж прям досконально перечислять, то — узенькая кровать, миниатюрная, взгромоздившаяся надо мной люстра, стоящего теперь в центре комнаты, и единственная розетка по левую стену, в которую до сих пор был подключен ноутбук, который предварительно убрали с кровати (судя по всему), ибо никакой другой мебели здесь не было.

Если вдаваться в детали, то кровать была заправлена, а подушка в наволочке; одеяло, судя по тому, что я видел, приподняв покрывало, было тонким и скорее напоминало плед. Насчёт рисунков и узоров не могу судить, но были вполне типичными и не то чтоб прям говорили о том, что ими пользовалась девушка; комната вообще не походила на девичью, если уж на то пошло, говорить откровенно, но, похоже, ей являлась — по всей видимости это комната дочери семейства, если судить по всей имеющейся у меня информации, включая планировку.

Но… теперь пора прекратить рассматривать и перейти к делу. Но сначала надо всё же убедиться, что такое там жёсткое внутри подушки.

На крайний случай прислушавшись и убедившись, что поблизости, сквозь слегка приоткрытую ничего не было слышно и видно, а также ничьего присутствия не ощущалось, я наклонился к подушке, взял и повертел, частично сняв наволочку, принявшись ощупывать и присматриваться вблизи, но сразу и не смог понять — то ли показалось тогда, то ли и вправду что-то было.

Думав уже бросить это бесполезное занятия, я всё же что-то нащупал, — оказывается, не с того угла изначально взял, и нечто жёсткое ощущалось только с одной стороны, на которой судя по всему и лежала моя голова.

Распознав предмет, что им была скорее всего либо тонкая книга, либо тетрадь, я пытался понять, как её вообще туда засунули, для чего мне пришлось полностью снять наволочку — и действительно, нижняя часть подушки была разрезана и в плотных, больших, практически неразделимых, тугих комках внутреннего наполнителя была спрятана чёрная-пречёрная тетрадь.

Если б её засунули строго посередине наполнителя, чтоб ни один из её углов не выпирал и не давил на голову, то её можно было бы принять за просто жёсткий наполнитель подушки, но была она скорее сдвинута к правой стороне, и причём повёрнута остриями обложки как попало, из-за чего угол при повороте головы мог прям впиться в щёку, благо чего не произошло, пока я спал.

Не зная, что делать с этой тетрадью, я лишний раз выглянул одним лишь глазом в щель двери, но всё же решил её прикрыть чуть плотнее перед тем, как открыть тетрадь, которая по итогу… оказалась полностью пустой.

Несмотря на ужасающую чернющую, словно угольную обложку, тетрадь была вполне обычной, в синюю линейку, с красными полями и страницами обычного формата, неизменными от начала и до конца.

Хотя… стой.

Листая задом-наперёд, в самом начале я обнаружил надпись кверх ногами, а потому перевернул тетрадь, кою изначально неправильно взял ввиду непрошедшей ещё лёгкой сонливости, и иначе не мог прочитать, нежели:

«Люцилелли Бочисфелли» латиницей, и красивым, размашистым почерком с завитками в заглавных буквах; имя сверху, а фамилия снизу, и оба сплошь на всю длину первой страницы, с обратной стороны, образуя эдакий прямоугольник, ибо длина имени и фамилии была практически одинаковой, словно не расписывали, а напечатали шрифтом, но нет — повторяющиеся буквы слегка отличались то по длине, то по высоте друг от друга.

Уж не знаю, что это всё значит, и почему на обложке тетради, как с наружной, так и со внутренней стороны не было никаких пометок, что могли бы указать на её происхождение, будто она была произведена либо в домашних условиях, либо на заказ индивидуального пользования, а потому не было пометок ввиду пожелания заказчика, но обложка была явно крайне необычной и экзотичной, и по своей природе в глазах коллекционера вызывала ассоциации с работами Малевича, ведь настолько чудовищный, всепоглощающий оттенок чёрного крайне трудно найти не то что в магазинах, но и в природе как таковой, будто это творение Чёрного Творца или кого-то в этом духе, что явно говорило о мастерстве и мёткости глаза автора и пользователя тетради.

Уж не знаю, почему, помимо обложки и той примечательной надписи, но тетрадь эта в моих глаза стала произведением искусства, и потому я ни на что не погнушался бы, чтобы забрать-таки её вместе с собой, ибо это — настоящий шедевр, аналогов которому и с огнём не сыщешь (хотя в случае тетради эта аналогия неуместна, ведь, как известно, РУКОПИСИ НЕ ГОРЯТ).

Впрочем, я бы всё же попытался подпалить её — хотя бы краешек — чтобы в полной мере, в том числе по запаху от сгорающей и без того чернющей обложки убедиться в её исключительности и неповторимости на планете Земля.

Потому я тут же прикарманил её, наконец по собственным нескончаемым, струящимся мыслям, восхваляющих оную, убедился, что я на всё пойду, чтобы унести её с собой из этого треклятого дома и бесполезной, несчастной, чудовищной семейки, населяющей его.

Я замёл следы, заправил кровать, окунул подушку в наволочку и поставил в том же виде с той же стороны, что и прежде, пока спал на ней, словно зубная фея безвозмездно отдала мне тетрадь, само собой ничего не требуя взамен, ибо тут же забрала бы зуб, а они все на месте! — Я проверил! — Только что! — Надкусив и облизнув язычком краешек тетрадки, пометив как свою собственность, словно первобытный человечек или собачка.

Неся свою прелесть, плотно прилегавшую теперь с внутренней стороны пиджака, который специально снял, чтобы подложить тетрадь и вновь надеть его, я огляделся в тесной комнате, стоя по центру, и убедившись, что ничего не забыл, все следы своего пребывания здесь стёр, я выключил свет и наконец отворил дверь со скрипом, и вышел в слегка темноватый коридор, который освещал лишь свет из гостиной, двойные двери в которую были полностью открыты, благодаря чему света вполне хватало, и он не рассеивался аж до противоположной стены позади меня, стоящего теперь по его центру.

Я хотел уж было подойти к двери в другую спальню, чтобы прислушаться в целях понять не только, спят те или нет, но ещё и в опасении, что над девочкой нависла очередная угроза, но понял, что на вряд ли услышу хоть что-то, ведь звукоизоляция, я уже должен был признать, во всём доме очень хорошая, что ни шло ни в какое сравнение с многоэтажными зданиями, которые строятся из куда более дешёвых материалов и, честно, на «тяп-ляп», но это уже скорее мои жалобы на те здания и помещения, в которых я бываю вынужден пребывать на некоторых званых вечерах.

Решив, что моей целью сейчас являлось выяснение и лично моего положения, и общего — каждого человека, присутствующего в данный момент в доме; из этого следовало, что мне нужно как можно дольше оставаться невидимкой — не дать никому понять, что я проснулся.

Тем временем, рассуждая в буквальном смысле на ходу — шагая украдкой, словно мультяшный персонаж из американской анимации второй половины предыдущего века — я заглянул в уборную, небрежно краешками нескольких пальцев «взяв» дверь, словно грязную салфетку, чуть приоткрыв её, и после — «бросил салфетку», вновь прикрыв, повернувшись телом и продолжив идти по коридору, наконец заглянув за угол.

Учитывая, что я не знал, вечер ли сейчас или ночь, и поскольку ни в той комнате, ни в коридоре, ни в уборной нет окон или каких-либо других возможностей проверить время, — в том числе по косвенным признакам — я естественным образом целенаправленно передвигался к стеклянным дверям на задний двор, наконец будучи вынужден надеть очки (благо, те не пострадали после того падения и до сих пор были при мне), ведь пространство расширялось, и увеличивалось расстояние, из-за чего не мог отчётливо видеть все участки немного темноватой гостиной (преимущественно в участках возле стола и углах стен возле потухшего камина), ведь та была слишком большой.

Честно, атмосфера в доме сейчас была крайне мрачной, молчаливой, а потому — пугающей, ведь и моя жизнь сейчас была под угрозой, ибо никто не даст расписку психолога по поводу Уиллика, Мэг и Гародъа, Марианны; я понятия не имел, кого мне стоило больше опасаться, но признавал, что сейчас я был сам по себе и никому не мог доверять по весомым, объективным и реальным основаниям:

Преданность первых двух к отцу весьма сомнительная (чего уж говорить обо мне — тем более), ведь хоть и те работают уже довольно давно (хотя их срок ещё не перевалил за десяток лет), они так или иначе «рабочие» со стороны, и никак по сути не были связаны с нашей семьёй, и прежних слуг-то и вовсе знать не знают, как и различную информацию по поводу нашей истории и тех деталях родословной, что скрыты публично, за исключением совсем уж обобщённой информационной выжимки, так что я всегда относился к ним настороженно, а уж в подобных обстоятельствах, сравнимых с «лакомым кусочком» — приди, возьми, оторви и надкуси, я бы не стал совсем, ведь таковым «лакомством» я и оставался, несмотря на то, что ещё мы, как семья, не «возродились из пепла» той трагедии, хоть и сумели выкарабкаться от туда, спасясь, мы так или иначе оставались одной из самых долгоживущих и престижных родословных, а уж я, являясь единственным наследником оной — тем более «лакомство» ещё то в глазах посторонних, что постоянно приходилось помнить и брать во внимание, учитывая как фактор.

Ну, а насчёт двух последних, Гародъа и Марианны, я думаю, мне и говорить ничего не стоит — и так всё ясно с ними. Не ожидаю от них хитростей, но как минимум угроз, а как максимум — вооружённого насилия, включая убийство, последующее расчленение и прочие «прелести» и настоящие зверства. Это, если говорить лишь касательно действий по отношению ко мне, но был гораздо более широкий спектр по отношению… к другим, мягко скажем, — там я уж не могу никак предсказать, а лишь догадываться, что впрочем являлось бессмысленным занятием, ведь для начала следовало выбраться отсюда… желательно, опрятным, живым и здоровым.

И пока я размышлял на все эти «здоровские» темы, я уже некоторое время как убедился, что один в гостиной, и предварительно специально заглянул в комнату отдыха (ибо если оттуда кто-то выйдет, то тут же меня заметит, и от этого риска никак не укрыться, если не убедиться заранее, есть там кто или нет), дверь которой, благо, была открытой, но как заметил чьё-то еле-слышимое присутствие, тут же слинял, в пол уха слыша собственные шажки на кончиках пальцев, — благо, нигде в доме пол не скрипел, иначе мои усилия оказались бы напрасны.

Я конечно опасался, что таким же образом, как я вычислил присутствие того человека, тот мог почуять и меня, ибо тело взрослого человека так или иначе остаётся очень весомым, и даже если ты стараешься не выдавать себя, оно выдаёт себя очень простым образом — допустим, представим, что человек, которого я вычислил, сидел в кресле справа от двери, и хоть и я не висел над душой того человека прям позади него, а лишь стоял у двери, но это тоже весьма ощутимо, даже если совсем не дышать, желудок ничего не переваривает, никакие суставы и кости не скрипят и так далее и тому подобное, но даже так если никого мгновением ранее не было, а мгновением позже я вдруг появляюсь, это ощутимое изменение очень заметно так называемым «сенсорным чутьём» — это, по крайней мере, заметно по изменению и направления воздуха, и его «тяжести», ведь я перекрыл один из немногих проходов, через который тот «протекал», то есть стоя прям возле дверного прохода, и эту внезапно-возникшую тяжесть в «атмосфере» очень легко почувствовать — даже не нужно быть каким-то там мастером или человеком с обострёнными чувствами и ощущениями, а потому, прекрасно это понимая, я тут же заныкался в небольшом уголке стены возле камина.

Это нисколько меня не спасло бы, но по крайней мере дало мне хотя бы сотую долю процента на успех, если бы тот человек действительно бы вышел проверить, есть ли кто, — всяко лучше, чем стоять под светом люстры.

А учитывая, что камин некоторое время уже потух, возле него в гостиной сейчас темнее всего, чем где-либо ещё в этом пространстве.

Тем не менее, я не полагался на подобные логические доводы, и всё равно до крайней степени напряг свой слух, пытаясь уловить те самые «колебания в атмосфере», и пытаясь услышать, и почувствовать одновременно.

И некоторую внезапно возникшую, словно «перетекающую» тяжесть по коридору я смог уловить, будто кто-то и вправду передвигался по нему, и меня это действительно напугало, но учитывая свои же предыдущие рассуждения, не смог теперь доверять им с той же силой, когда оказался в описанной выше ситуации, но уже на месте «человека, сидящего в кресле» — то есть на позиции «жертвы, почувствовавшей наблюдение/преследование за собой».

А также учитывая, что во всём доме уже некоторое время была абсолютная тишина, напротив вызывало недоумение и недоверие не только происходящему, но и к тому факту, что «ну никак не мог шагающий человек совсем не издавать никакого шума», что особенно сильно подогревало масло неверия к своим же недавним рассуждениям, и так и норовило попытаться «воспрять духом», покончив с трусостью и наконец вынырнуть из-за угла, чтоб окончательно подтвердить или опровергнуть свои же доводы, словно то будь теоретик, пытающийся на основе практических экспериментов извлечь истину.

Но, напряжение в атмосфере внезапно перекатилось по коридору в обратном направлении, что мне пришлось истрактовать как, что человек развернулся и ушёл обратно к себе в зону отдыха.

Похоже, там и вправду кто-то был, и я не зря был предельно осторожен.

Решив не терять этот шанс, я тут же, слегка ускоренным шагом, но почти таким же тихим, направился напрямик к стеклянным двойным дверям на задний двор, и на пути приметил, что на улице было уже довольно темно, хотя и некоторое свечение там всё же было от чего-то неясного…

По всей видимости, я проспал в той комнате как минимум несколько часов, а то и наверняка больше.

Но, взявшись за обе ручки двери разом, я внезапно в отделении справа, под деревом разглядел Мэг, которая боком сидела на деревянном бортике одного из огородных блоков, используя его как скамейку, и сидела, свесив ноги (хотя, «свесив» будет неправильным словом, ведь высота бортика не такая большая, а скорее — поставила пятки на землю), что-то разглядывая — цветочек какой-то сорвала видимо.

Теперь я встал перед выбором — прорываться с боем через единственный , тесный коридор внутри дома, либо попытаться улизнуть отсюда через задний двор, взобравшись по живой изгороди, — высоко, но не настолько, чтоб не хватило дыхалки и запаса сил, тем более с такой мотивацией.

Мой выбор был очевиден, но не потому что здесь было более открытое пространство, и было на что забраться, чтоб перелезть, а скорее потому, что тот незнакомец, с кем у нас был немая перепалка, где каждый друг друга заметил, уже успел поменяться ролями, ведь раньше я был прям возле него, будучи в более выигрышном положении за счёт фактора первичной неожиданности, а тот впоследствии загнал меня в угол, и отныне будет относиться с настороженностью к моим повторным попыткам.

И если даже с тем у меня удастся найти общий язык, и меня отпустит на улицу, дав проход по коридору, то я не смогу сохранять спокойствие наедине, ведь уже во втором раунде испытал поражение, когда жался в тёмном уголке возле камина, и потому мне лучше воспользоваться повторной возможностью той же по сути ситуации, когда и пока Мэг меня не заметила, ведь конкретно в этом положении я ощущаю себя в разы спокойнее — уж особенно на заднем дворе, на открытом воздухе, и шансов у меня будет больше; тем более, что у нас с ней задолго до всей этой неразберихи был намечен разговор по душам, так что будет объективный повод внезапно появиться ни с того ни с сего и заговорить с ней, и она так или иначе поддержит диалог, ведь заинтересована в этом, с её же слов.

Единственной её отговоркой может стать «мы договаривались встретиться в комнате», но та настолько формальная и мелочная, что её и вовсе не стоит брать в уравнение.

Хотя… учитывая, насколько Мэг бывает порой упряма… то может ей воспользоваться, с полным рвением отстаивая свою позицию, какой бы странной она ни была. Такое уже было как-то раз дома, когда пустяковый разговор внезапно перетёк в настоящие дебаты, но только без судьи, и без правил, и по мелочному делу.

Ну да ладно, хрен с ним — была ни была.

Всё-таки с таким я уже сталкивался, и будет на что опереться.

Главное сейчас — разведать обстановку и по возможности сбежать. А если ситуация внезапно обострится, то — обездвижить её, воспользовавшись фактором неожиданности, и перелезть через изгородь.

Я наконец взялся покрепче за дверные ручки, и отворил нараспашку, следуя за отворяющимися дверьми, словно за призрачными слугами… погибшими в тот злополучный день, все до единого… которые в особняке на родине всегда отворяли громоздкие парадные двери, как только слышали, как я подхожу к ним.

Мэг на чуждый её слуху звук повернула голову, а вслед за ней и тело целиком.

И как и в прошлый раз, внезапный порыв ветра, идущий сначала сквозь живую изгородь, потом завихряясь вверх, колыша ветви и листья деревьев, наконец опускается до уровня травы, будто намеренно огибая и не трогая огород, и захлопывает двери, но на сей раз чуть спокойнее и будто бы незаметнее, словно следуя моей просьбе быть тише, чтобы никто не пришёл на громкий звук и не застал нас с Мэг за душещипательным разговором.

Я не знал, было ли это моим воображением или же реальностью, но моё восприятие точно также трубило во весь горн, что это непреложная и неоспоримая истина, объяснения которому мне следовало найти в будущем, когда выберусь отсюда — из этого греховного очага демонов из ада.

Повернув голову вместе с телом вполборота, убедившись, что двери бесповоротно закрылись, я вновь повернулся, но уже на звук приближающихся шагов — в сторону как-то странно-ехидно улыбающейся Мэг, которая впоследствии встала напротив меня, позади которого были двери, а позади неё — огород; расстояние между нами было примерно до десяти метров, и вероятно меньше.

Ветер окончательно затих.

Стоя, словно властительница природы, в центре золотого сечения двух громадных деревьев, словно то были её башни саурона, а огородный блок — трон, она будто намеренно не стала на него садиться, и так и стояла, не меняя своей улыбки, наконец заговорила первой, забрав у меня словесную инициативу, пока я стоял как вкопанный, поражённый естественной, природной красотой и девой посреди этой изумительной картины.

— Здравствуйте, молодой господин, — она поклонилась, взявшись за подолы одежд, и совершила реверанс, через пару мгновений вновь встав во весь рост и продолжив:

— Но… не рановато ли вы пришли ко мне? — она наигранно, словно придворная девица с наивным видом, поджала губу указательным пальчиком, полу-обиженно и полу-задумчиво переместив взгляд далеко в сторону.

И тут же продолжила, вернув лицу прежний вид:

— Мы же договаривались с вами встретиться, когда вам выделят комнату, не так ли? — её серьёзный вид давал понять, что виляний и отказа от ответа она не потерпит.

— Так а чего ты ко мне не пришла, мне же выделили уже комнату, да и стемнело уже, — сказал я, приподняв голову на 25 градусов, смотря на высоченную, двухметровую Мэг.

Но она тут же парировала, моментально ответив:

— Поэтому и не пришла, ибо тьма на дворе, и не хотела будить ваш прекраснейший, блаженный сон, о сеньор монпелье, — она тут же злостно хихикнула.

Уж не знаю, в каком значении она использует эти два слова, но если в переносном, да ещё и с отсылкой на последнего человека в роде… то ей явно несдобровать… будет после, как только я выберусь и разберусь с главными, неотложными делами.

Решив не обращать должного внимания на эту колкость, впрочем привычную и естественную для кого-то навроде неё, я хмыкнул, тут же вновь приняв спокойный вид, на что она тут же цокнула, завидев как я успокоился, поняв, что её провокация не сработала.

И в данный момент стоит вспомнить, как она любит соревноваться в словесных играх, и потому изначально не стоило априори воспринимать её слова всерьёз, ибо она «плюётся» лишь ради мнимой, личной победы, оную никогда не была способна переквалифицировать в реальную «наличность», скажем.

И обычно, она никогда не чувствовала пьянящее чувство победы, и удовлетворялась не победой в состязании, а в одном лишь раунде — вот насколько она нетребовательна; ей лишь и этого достаточно, а потому, рассуждая в этом в таком ключе, сейчас я не сомневался, что она точно притворялась бухущей на застолье, ведь если её и победа не берёт, то и какое-то там пойло не способно на это, ведь дело здесь в мозгах, а они у неё стойкие, как и организм в целом — здоровая аки бычара.

Честно, мне никогда не было с ней о чём говорить — мы с ней довольно разные, и точек соприкосновения практически нет, а потому вполне неудивительно, что после её реплики мы так и молчим, стоя как вековые глыбы на прежних местах уже, наверное, на протяжении пятиминутки, словно грибы.

Но тут она, в мёртвенной тиши произнесла нечто, что заставило меня вздрогнуть и вернуть взгляд на её лицо, которое было воистину пугающим, как и смысл её слов, внезапно дошедший до меня, оный заставил меня ещё сильнее вжаться и обернуть взгляд внутрь себя.

— Где тетрадь? — она крутила глазами, как безумная, сверля ими.

— Прекращай притворяться и отвечай, — она направилась в мою сторону, намеренно медленно шагая, поднимая колени так высоко, что грохотала по низкой траве, в миг опуская ноги.

— НЕМЕДЛЯ! — она ускорилась, преодолев последние метры до стоящего меня, опустившего глаза под себя, на голой траве.

Но я не собирался уступать не только своему страху, но ещё и его источнику, а потому был намерен идти до конца, лишь чтобы унести эту тетрадь вместе с собой.

Потому солгал после полуминуты молчания, так и продолжая смотреть себе под ноги:

— Там, — и указал строго-налево от себя.

— ГДЕ?! — она взяла меня за подмышки сквозь пиджак, даже чуть приподняв, начав трясти, будто знала, что тетрадь у меня и собиралась вытрясти её из меня.

— В её комнате, — я так и продолжал указывать строго влево, несмотря на подступающее чувство щекотки в районе левой подмышке; она не щекотала, а наоборот усиленно трясла, и лишь я был слишком восприимчив к подобному; мой организм воспринимал это иначе, и я уже был готов сжаться в клубок, упасть ниц и заливисто рассмеяться, что явно контрастировало бы с окружающей обстановкой, но я не был в силах долго сопротивляться, и потому надеялся, что та отпустит меня поскорее и уйдёт в её комнату, пока я быстренько перелезу через изгородь в её отсутствие, сохранив и тетрадь, и свою жизнь.

Перестав наконец трясти меня, она посмотрела на мои сжавшиеся от подступающего смеха губы… на мой нос, усиленно дёргающийся, словно от чувства, будто вот-вот чихну… и наконец на мои глаза, смотрящие будто сквозь неё, но так или иначе слегка подрагивающие, кружащиеся вокруг центральной точки; она внимательно разглядывала все части лица на фактор наличия тех или иных внешних признаков, по которым можно было бы угадать правдивость/ложность моих слов и намерений.

Мне было неизвестно, как она истрактовала вышеописанные внешние признаки, но в любом случае ей и в голову наверняка не могло прийти, что её «щекотка» лишь помогла мне скрыть и замаскировать главную причину моего стресса — то, что тетрадь на самом деле была у меня, и до сих пор, несмотря на «тряску», крепко сидела под пиджаком, вообще нисколько не выделяясь под ним, ибо была не только достаточно тонкой, но ещё и была спрятана мной с чувством толка, в отличие от кипишующей девушки, которая спрятала её на тяп-ляп (не в обиду ей будет сказано).

Но Мэг, к моему сожалению, вновь взяла меня и потащила, развернув к дверям.

— Ты пойдёшь со мной, — и взяла ещё крепче, чтоб уж точно не свинтил от неё.

В данный момент мне стоило бы обдумать, почему она вдруг настолько кардинально изменила своё поведение, если немногим ранее вполне себе тихо-мирно веселилась, заигрывая как и всегда, но вдруг внезапно осерьёзнела, лишь бы завладеть какой-то там тетрадью… но я и сам видел, какова она, эта тетрадь, и прекрасно могу понять её привлекательность для таких коллекционеров, как я.

Но… чего я не могу понять, так это, зачем эта тетрадь ей, и откуда она про неё узнала… Что это вообще за тетрадь? Почему о ней известно кому-то кроме дочери семейства и меня, вовсе случайно о ней прознавшего, в отличие от той девушки, которая наверняка ей владеет некоторое время, по сути и являясь настоящим владельцем — уж особенно в подобных обстоятельствах и закрытой обстановке, где единственное место, где она могла и может её хранить — лишь у себя под подушкой (уж зная её пустующую комнату, где ничего толком никуда не спрячешь), — похоже, родителям она не могла доверить эту тетрадь, и уж не знаю почему, помимо очевидных причин, ведь должна быть ещё какая-нибудь, ибо она долгое время жила с ними, и не похоже, что могла сбежать, даже несмотря на то, что ходила в школу; даже рассказать не могла о своей шизанутой «семейке» и то, что те к ней домогаются с самого детства; и, похоже, тетрадь в данном случае является каким-то фактором или актором самим по себе, что само по себе звучит сомнительно, но если как следует подумать под этим углом, то некоторое даже становится на места — те вопросы, на которые, казалось бы, не найдёшь ответа. Но это априори слишком странно и загадочно.

Эта тетрадь что, какая-то волшебная, что ей настолько хотят завладеть даже люди, никак не причастные к коллекционированию или рынку перепродажи диковинок?

Понимает ли Мэг, что если она сейчас не остановится и не извинится, то в ближайшее время её ждёт увольнение и оповещение всех возможных потенциальных работодателей о её «плохой стороне» — то, что вдруг внезапно может начать перечить начальнику, указывать ему что делать, и применять к нему физическую силу?

…Не знаю, может это кому-то даже понравится, но уж точно не взрослым, адекватным людям с профессиональными, карьерными целями в жизни, только если это не потехи ради — приобретение подобной «язвы» в лице Мэг.

Расценить это как-то иначе, кроме предательства, я не могу никак, ведь дело тут не только во мне, ибо она перечит не лично мне как отдельно-взятому человеку, а прежде всего — моему официальному, неоспоримому статусу, который как минимум декларируется главой семьи, а как максимум — всеми его деловыми партнёрами, другими слугами, и даже простыми городскими обывателями, признающими во мне статус единственного наследника семьи.

И чтобы проверить, тем самым поставив последнюю точку, в знак подтверждения моих рассуждений и доводов, следует лишь сказать:

«Не трожь меня и отойди на несколько метров. ЭТО ПРИКАЗ».

Если она и после этого не повинуется, то это будет однозначным предательством, и если уж совсем ситуацию «доводить до точки кипения», то — угрозы, физическое насилие, участие в мафиозной, преступной группировке и похищение человека с целью выкупа, — это тот состав дела, который ей обеспечен.

Это будет тем единственным вариантом развития событий, от которого ей ни за что не сбежать — от нашего «семейного правосудия», и от государственного в том числе, ибо мы будем работать против неё по обоим фронтам, добиваясь если и не казни, то по крайней мере пожизненного заключения — и легальными способами, и нелегальными. И она это прекрасно знает.

Работает она у нас и не много, и не мало, но уж точно не сравнится с предыдущим поколением, уже почивших слуг, проработавших на нас более тридцати лет, до самого гроба, и работали бы и дальше, если бы не та ужасающая катастрофа, из-за которой окончилась и моя прежняя жизнь...

И если она желает её себе сломать, то да будет так — кто я такой, чтобы запрещать ей сломать собственную жизнь? — В отличие от слуг, которые никогда не знали горя, получали огромную зарплату, и работали посменно, как и на любой другой работе. Но нет, ей нужно ради тетради сломать себе всё… идиотка… могла и дальше работать на нас, и получать те же, если не большие, привилегии от нас, ведь и статус у неё был более престижным, ведь она и шеф-повар мирового класса включительно, и получала зарплату, четырежды превышающую рыночную, которую ей могли заплатить без договорённостей, а лишь исходя из трудового договора.

Я её не понимаю.

Ладно я — коллекционер, и тетрадь эту был просто ОБЯЗАН прибрать к рукам, ведь это будет и на моё благо, и на благо семьи, ведь коллекция наша после той катастрофы очень сильно опустела, и пополнить её — моя обязанность, и как главного наследника, и как будущего главы семьи.

Но ей-то что? Зачем ей это? Зачем ей эта тетрадь?

Не понимаю. Ни черта не понимаю.

И лишь после того, как всё обдумал, попутно сопротивляясь её физическому давлению на меня, что было весьма непросто, я наконец сказал:

— Не трожь меня и отойди на несколько метров. ЭТО ПРИКАЗ!

Но она не последовала, и лишь больше оскалилась.

Нашу перепалку было проблематично описать, ибо она была стремительной и весьма подростковой на вид, ведь никаких сложно-сочинённых движений не было отродясь, но была она также и ожесточённой — как с её стороны, так и с моей.

Поскольку моей целью было — сбежать отсюда нахрен, я всеми силами оборонялся, сопротивлялся, отбивал удары, попытки захвата, и использовал окружение, провоцируя её, либо чтобы та сорвалась и началась тут всё громить, чтобы впоследствии на шум пришли остальные, либо чтоб та дала мне карт-бланш на те же самые действия, лишь чтобы я не выглядел зачинщиком в глазах тех, кто придёт, являясь свидетелем наших действий.

Ну, а поскольку её целью было — взять меня вместе с собой и довести до комнаты девушки, не позволяя мне сбежать до тех пор, пока не завладеет тетрадью, ибо по какой-то неясной мне причине подозревает, что я во-первых знаю про тетрадь, во-вторых владею ей, либо запрятал её куда-то, и в-третьих противостою в её борьбе за её владение, она оборонялась и время от времени пыталась зацепить меня в мёртвенный захват, чтоб я вообще из него не выбрался; либо просто-напросто меня оглушить и отправить в сон.

…И так-то оно так, но откуда она-то про это знает? Это меня и тревожит больше всего, ведь и знакомы мы очень слабо, так что мои психологические и личностные так называемые «паттерны» и вовсе знать не может, чтобы убедиться, лгу я или нет; но всё равно почему-то считает, что я — злейший её враг, хотя я прекрасно убедился, что она и не видела, и не трогала меня до и во время перепалки за грудак, в месте которого за пиджаком и прячется тетрадь.

Учитывая, что она не знает и никак этого не показывала, что тетрадь пряталась в подушке, то не могла меня подозревать. И учитывая, что подозревать меня она начала ещё до того, как я указал комнату девушки как месторасположение тетради, то причина её действий кроется вообще не в этом, а в чём-то гораздо более раннем.

Но тут потенциальных казусов крылось множество, и без понятия, как бы они могли быть связаны с тетрадью, но тут, как грится`, без специалиста не разберёшься, так что хрен бы с ним.

Сейчас главное выбраться из этой безвыходной ситуации, — вроде и парадокс, а вроде бы и нет; в любом случае надежды ещё сполна.

И действительно: по прошествии пятнадцати минут наших неуёмных баталий, с её стороны — нескончаемых попыток взять меня в захват, а с моей — защищаться и тянуть время, подгадать успешный момент и слинять; на нашу битву на руках и ногах пришёл поглазеть Уиллик, стоявший теперь впритык к дверям, слово немая рыбка, разинувшая глаза-бусинки.

Он хотел было открыть уже дверь и разнять нас, но учитывая что двери открывались в нашу сторону, он боялся, что кто-то из нас нечаянным движением руки или ноги разнесёт дверь и выбьет всё стекло.

Понимая, что если не поспешу, Мэг может воспользоваться этим и навалиться своим телом на дверь, не давая мне выйти, поэтому уже я навострил взгляд до предела, пытаясь уловить брешь в её обороне, чтобы взять её в захват и оттащить от дверей, пропустив сюда к нам Уиллика.

Вполне могло быть так, что он с ней заодно, но так больше продолжаться не могло — мне нужно было свалить отсюда как можно скорее, ибо моё тело уже вот-вот достигнет предела, и готов был поставить на благоразумность и преданность Уиллика.

Хоть я и тренировался с подросткового возраста под надзором учителя специального назначения как раз для самообороны, и тело у меня было подтянутым и выносливым, но даже у такого тела есть предел, что удивительно, ведь я практически никогда, помимо тренировок, не был вынужден использовать весь его потенциал, что говорило прежде всего о моём образе жизни и социальном статусе, и Мэг первый за долгое время человек, который выступил против меня сразу в нескольких значениях этих слов — и физически, и социально, и даже частично ментально, что само по себе, можно сказать, похвально.

Но… этому пора положить конец.

Я подгадал момент и увидел несколько брешей в обороне Мэг, выбрал случайную, и начал двигаться несколько иначе — особенно непредсказуемо, пытаясь её запутать, чтоб она не могла понять, куда я нацелился, ведь полагал, что та уже могла догадываться о моём изменении в поведении и целеполагании.

Отскочив от её удара левой ноги вправо, я защитился левым локтём от удара её левой руки, и сделал разворот вполоборота через правую сторону, набирая скорость и силу для удара, и подняв ногу, подбил её, стоящую на одной ноге, — всё произошло в считанное мгновение.

Она не упала, и встав на обе ноги, отскочила, чтоб встать в иную позицию, и либо обороняться, либо подловить меня и атаковать.

Но, учитывая в какой позиции она стояла, словно в раскорячку, мой удар наверняка вызвал в ней слабость и боль как минимум среднего диапазона, что явно могло считаться победой в раунде, ведь я ничего не потерял и приблизил себя к победе.

И учитывая, что в ходе этой перепалки она теперь стояла ещё чуть дальше от дверей, я также выиграл и в этом отношении.

Но матч не закончился.

Мэг внезапно отскочила, а потом ещё и ещё, и ещё и ещё, и встала прямо под одним из деревьев, и после пары секунд передышки, набрала силы и понеслась прямо на меня.

Если я отскочу, то она чуть склонится вправо и пробьёт собой дверь; не знаю, что она замыслила. А если попытаюсь остановить её, то получу как минимум несколько повреждений среднего диапазона; а если уж она понесётся и дальше, то пробьёт дверь не собой, а мной, и выйдет почти сухой из воды. И вероятно, все мы получим именно что повреждения, а не болевые ощущения, что говорило о том, что ставки в этом раунде будут как никогда серьёзные — в этот раз она рискнула и пошла на всё.

Эта ситуация явно говорила о том, что мне просто стоит отскочить и дать ей выбить дверь, но… это слишком странно, опасно и последствия будут крайне непредсказуемыми, ведь в игру отныне включатся ещё и Гародъ и Марианна, пришедшие на грохот, и неизвестно, что они могут выкинуть в отношении меня, являющегося в их глазах не менее «преступным преступником», чем даже Мэг, которая и разобьёт дверь; они не будут различать нас на хороших и плохих, а будут руководствоваться лишь безудержной, праведной яростью, и это может кончиться плохо абсолютно для всех, но для меня губительнее всего.

И учитывая, что на улице ещё темно, хоть и начинает потихоньку светать, они могут прикопать нас во дворе, как и того незнакомца, коего я различил по лишней паре обуви в прихожей. Не факт, что это не мои придумки, но стоит опасаться худшего.

Ситуация безвыходная, максимально рискованная и необратимая, ведь скорость Мэг набрана, и остановиться она уже не сможет.

Если сейчас же не отскочу, то рискую быть затянутым в стеклянный водоворот; как и в ином случае, но уже со стороны Гародъа и Марианны.

Честно, не хочу ни на что ставить, но выберу всё-таки отскочить, сев в последний вагон уходящего поезда, но не того, который мчится, а в иной, на соседней станции.

Отскочив как можно дальше в сторону, пока та «проезжала» мимо того места, где я раньше стоял, я приземлился, тут же снял очки, мгновенно положив в нагрудный карман, не забыв защёлкнуть кнопкой, и наблюдал считанные мгновения за тем, словно время замедлилось, как та не останавливается, поворачивает и несётся прямо на сетчато-стеклянные двери.

Учитывая, что будет дальше, я наоборот рванул к эпицентру «взрыва», и успел на ходу затормозить, развернуться телом и отвернуть голову, чтоб случайные осколки не попали в лицо и шею.

Прождав ещё пару мгновений, я наконец повернул голову, почувствовав, что по крайней мере семь осколков попали в разные части тела, за исключением левой руки, спины, живота (ибо стоял чуть боком), головы и шеи, но попали в обе ноги, правую руку (оная прикрывала голову вместе с ухом), правый бок и грудь, но тот осколок, что попал в бок, пронзил кожу и оскочил от ребра, ибо попал значительно выше уровня живота.

Тот, что попал в грудь, застрял между рёбер где-то чуть ниже подмышки и правой половины груди. Точнее не мог понять, ибо боль была глухой и обширной в этой части, в отличие от точечных и довольно острых и пронзительно-воющих болевых ощущений в остальных местах.

Попробовав сделать шаг, я понял, что мне следует спешить, ведь боль в ногах в будущем разрастётся и не даст сделать и шага, поэтому я рванул через открытые, болтающиеся на креплениях двери (или, точнее то, что от них осталось), стоя на тот момент в нескольких метрах от них, и на цыпочках проскакал участки, используя их как эдакие платформы, где было меньше всего осколков, ведь Мэг загородила собой, поймав их большую часть, и упала, образовав своим телом мне дорожку, практически свободную от дополнительных порезов.

Единственное, чего стоило опасаться, так это падения в эту стекольную гущу, поэтому я в темпе перепрыгнул с цыпочек сначала одну ногу Мэг, а потом и вторую, которую она умудрилась ещё и подвернуть, и похоже частично сломать, и та лежала совсем уж в раскорячку, что явно говорило о её абсолютной недееспособности, и та на вряд ли пребывала в сознании, ибо совсем не издавала никаких стонов, но уже начинала обильно истекать кровью. Вполне возможно, уже умерла, или находится на грани смерти.

Проскочив эпицентр стекла, в округе было ещё много, но те лежали крайне разрозненно, так что опасаться не стоило, ведь по сравнению с единичными, небольшими огрызками, несколько слоёв и пару пригорков стекла уже внушали мгновенную смерть, если совсем уж неудачно упасть в них, так что я ещё проскочил дальше наугад от одной лишь этой мысли, к счастью ничего не задев острого.

Само собой было лёгкое пощипывание, но по сравнению с настолько мелкими, микроскопическими стёклышками, те, что впились в меня — вот настоящая угроза, медленно, но уверенно высасывающая жизнь из меня.

Сейчас я стоял недалеко от обеденного стола, и как раз думал — ведь тот ещё не попался мне на глаза — куда спрятался от стекла Уиллик. Оглянувшись, я понял, что единственное самое логичное место — кухня, и хотя она не такая большая, и стекла в неё наверняка налетело не меньше, но там хотя бы можно было выжить, если в тот момент больше некуда было деваться, и то было единственным вариантом.

Но приглядевшись, вновь достав очки из нагрудного кармана (благо даже не потрескались), я увидел, что Уиллик вжался в том самом уголке, за который я ругал планировщика, и который в данный момент почти что наглухо прикрывала частично отломленная, висящая на креплениях дверь. Уж не знаю, как описать эти процессы из учебника по физике, и каковые конкретно здесь применимы, но меньше всего осколков было как раз в том уголке. И хоть и тело Уиллика так или иначе было испещрено многочисленными порезами, и по одежде того стекала кровь всё новыми и новыми струйками, но он точно выживет, — заключил я, ведь хоть я и пострадал из нас троих меньше всего, даже несмотря на то, что стоял в нескольких метрах от дверей, но Уиллик точно займёт второе место в этом глупом, безумном противостоянии.

«Архитектор, планировщик и застройщик — молодцы!»

Как раз подумав, что могу пару секунд передохнуть, как тут же из-за дверей своей спальни в отдалении выскочили Гародъ и Марианна, на грохот которых я повернул голову, также как те — на здешний источник грохота, что надо сказать с опозданием, ибо я опасался, что ещё раньше высунутся.

Учитывая, что между мной, стоящим возле обеденного стола и скорее ближе к двери в зону отдыха, и коридором, откуда те бегут, пролегало несколько десятков метров, и учитывая насколько там темно, то лишь после того, как те достаточно приблизились к свету из гостиной, я смог разглядеть, что они… полностью голые… вообще без одежды, без нижнего белья, и их тела были мокрыми, блестели на свету, а глаза — испуганно и одновременно гневно искрились, в итоге направив концентрат злобы на меня, единственного человека, который мог в данный момент уверенно стоять на своих двоих.

…И само собой они посчитали, что я — зачинщик.

Надо сказать, я знал что так будет. И даже мог не дожидаться их и просто тут же рвануть в зону отдыха, но я решил убедиться, что они действительно были в спальне, как и то, что Уиллик до сих пор оставался здесь.

Ведь без этой информации в дальнейшем меня мог ждать гораздо более ужасающий сюрприз, оный я не смог бы перебороть, ведь недостаток информации — по-настоящему губителен, в чём за всю свою жизнь я уже бесчисленное количество раз убеждался наихудшим из возможных примеров и последствий.

Завершив здесь все свои дела, сняв очки и положив в нагрудный карман, я тут же рванул от них, распахивая дверь в зону отдыха, и захлопнув за собой. Думал, было, забаррикадировать, но понял, что не успею, поэтому рванул промеж мебели и бильярдного стола по центру комнаты, тут же распахивая дверь в коридор, где в дверном проходе было тесно, потому мне было неудобно закрыть дверь за собой и хоть как-то им помешать иначе, и я просто побежал дальше по коридору, завернув за угол, наконец оказавшись в моём самом любимом месте этого дома, которое, к сожалению, был вынужден покинуть, сиганув через первое окно, зажмурив глаза, и повернув руки так, чтобы перед собой были непересекающиеся локти с внутренней стороны, плотно сжатые меж собой и чтоб верхний локоть внутренней стороной прижимался ко лбу, а ладонями и запястьями я пытался закрыть уши, но получилось закрыть полностью только одно, и потому, чтобы в другое ухо не попал осколок, повернул голову; и учитывая что когда перепрыгивал, сжался в клубок, поджав колени в высоте, и поджал шею, чтоб если вдруг что, то попало не в неё, а в подбородок.

Во время прыжка я получил многочисленные порезы рук в целом, и несколько порезов на спине и ногах, и верхней и задней части головы, но её левую сторону осколки обошли стороной, не задев незакрытое ухо.

Сиганув, я также зацепил клумбу с цветами, стоящую на внешнем подоконнике, что придало мне не той инерции, на которую я надеялся, и потому прокатился не ровно на спине, сжатый в клубок, а наискосок, что явно было гораздо более болезненным и неприятным, ведь это была единственная неожиданность.

Прокатившись 5-7 раз вокруг своей оси, я почувствовал значительное головокружение, но всё равно мигом встал на ноги, осознав, что остановился прям возле проезжей части. Что странно, я не почувствовал во время этих пяти-семи перекатов каменную плитку внутри их двора, но времени оглядываться, где я находился и что случилось, не было вовсе, ибо они так просто меня не отпустят, и мне нужно как можно дальше свалить от них.

Желательно, чтоб те и вовсе потеряли меня из виду, но на это рассчитывать я не надеялся, ведь они также — судя по кряхтениям за спиной — перепрыгнули через окно, хотя они были наглухо голые, и если получат порезы, то гораздо более глубокие, чем я, будучи в плотной одежде. Но, впрочем, они перелезли уже через «готовенькое», — не им своими телами суждено было разбивать окно, и потому и оклемались после прыжка гораздо быстрее и лучше, чем я, и сейчас чувствующий сильное головокружение и подступающую рвоту.

Я попытался собраться, прислушаться, едет ли какая-нибудь машина, ибо всё расплывалось перед глазами, но ничего не услышал, а потому продолжил идти. постепенно набирая скорость, рассчитывая уже через пару секунд перейти на полноценный бег, ибо это была моя обязанность, необходимость, ведь иначе несдобровать.

Но через те же пару секунд я… запнулся… об обычный камешек, небольшой такой, еле приметный, и они меня к этому моменту уже догнали беговой скоростью.

Стоя надо мной, запыхавшись оба, они будто не знали, что со мной делать, ведь ничего при себе у них не было, и если те хотели меня «захватить» и потребовать как минимум компенсацию, то единственный доступный вариант — кулаками, чтоб я потерял сознание. А как приду — разберёмся на месте, ну это если уж прям самый оптимистичный вариант развития событий. А как максимум — заставить потерять сознание, приволочь через парадную дверь и закопать на заднем дворе живьём, или предварительно разделав на куски, что морока ещё та.

Учитывая, что я сейчас крайне ослаблен, то не смогу дать этим двоим отпор.

Они начали там о чём-то балакать, но у меня в ушах чертовски звенит, головокружение ещё то, так что… разделайтесь со мной поскорее, черти ебаные, и дайте уснуть. Меня так это всё заебло. Глупая жизнь. Идиотская смерть.

Слышь, бог, богиня, боги, начинайте там всё по новой, а то это хрень какая-то прям лютейшая, а не жизнь. Что это вообще было? Зачем, главное? Для чего?

Но… проходило время, и ещё, и ещё, и я так и оставался в сознании, но с чертовски плывущим зрением, слухом, и с путанными мыслями, так и не понимая, где эти двое, что делают, и куда внезапно пропали… и главное когда.

Подумав, мол, что это и есть тот самый «второй шанс на грани жизни и смерти», я решил таки воспользоваться им, и просто начал ползти вперёд, очевидно на трассу, но только лишь это мне и оставалось делать, чтоб был шанс спастись, ведь раны открылись будь-здоров, и скоро начну не только усиленными темпами терять сознание, но ещё и жизнь как таковую, словно мириады песчинок, уходящие из песочных часов через маленькое, но постепенно расширяющееся отверстие.

Но постепенно, словно от обратного по отношению к моим обречённым мыслям, мои слух, зрение начали постепенно возвращаться, а сознание — обрело ясность ума.

И теперь я слышал, что где-то позади меня, вероятнее всего у дверей дома, о чём-то разговаривали трое людей — Гародъ, Марианна и Уиллик, сути разговора которых я не мог услышать, как бы ни пытался, словно неведомая мне сила мешала, не позволяла это, являясь позади меня нерушимым барьером, оный не был в силах проломить и наконец услышать их разговор, как и повернуться телом, ибо было чертовски больно, и каждое лишнее движение высасывало последние частицы сил из тела.

Так что единственное так и осталось единственным: мне лишь по-прежнему и оставалось, что только наблюдать и смотреть подле себя, как подбородок стоит на асфальте и чего-то словно ждёт, а глазницы опущены вниз, не будучи в силах подняться, разглядывая лишь трещины на дороге в нескольких метрах от себя.

Но тут внезапно я услышал приближающийся, крайне стремительный топот кого-то из этой троицы; остальные видимо стояли на том же месте, очевидно наблюдая.

Будучи не в силах даже приподнять подбородок, я смог лишь уловить возникший силуэт, а после — стремительный рёв гоночной машины; Уиллик приподнял моё тело и выбросил подальше вперёд, через всю проезжую часть; своими вращающимися глазами, в воздухе на высоте примерно пяти метров, я словно висел прямо над дорогой, по её центру, и будто отродясь являлся не человеком, а камерой слежения по нарушению допустимой скорости на проезжей части.

И, являясь такой камерой, я сначала покадрово увидел заезжающую в область объектива чернющую, словно то будь горелую, призрачную, гоночную машину, за рулём которой никого не было, гоняющую на нитро-турбо, и сбивающую Уиллика, который точно также покадрово заходил в объектив камеры после того, как бросил меня на высоту.

Вместе со сменой кадров, менялась и моя высота:

Заезжает машина и появляется Уиллик — четыре метра; Они сближаются — три метра, и меняется угол обзора по дуге; Они соприкасаются — два метра, и меняется угол обзора по дуге; Уиллика откидывает, разнося на мясные и костные части, а машина без водителя уезжает — один метр, и угол обзора теперь вдоль всей проезжей части, в оный также подпадает некий дом, в который ведёт каменная плитка, а у приоткрытой парадной двери стоят двое неизменных силуэтов с прямыми спинами, словно ожидая и готовясь приветствовать неких гостей; У дверей, крайне плавно, высококадрово выходя из дома, появляется силуэт девушки в юбке и с заплетёнными косами — ноль метров, и угол обзора так и остаётся неизменным, а по проезжей части оросилась кровь с неба с падающими мясом и костями, и головой Уиллика, упавшей последней, обернувшись лицом в объектив камеры, — на его лице была точно такая же улыбка, как он когда приветствовал своего хозяина и его членов семьи — он исполнил свой последний долг, защитив жизнь наследника рода, которому служил до последнего вздоха… как и Винсент, с теми же благими намерениями.

Объектив камеры запотевает, а заряд батареи садится; экран постепенно тускнеет и тухнет окончательно через непродолжительное время, когда возвращается гоночная машина и сносит, словно средневековая колёсная повозка, аки падающая гильотина, камеру к чертям собачим со всем её содержимым, вынося вердикт подсудимому:

Жизнь окончена.

***

***

***

Тьма опустилась сверху и сгустилась передо мной, объяла меня, наконец отступила и распростёрлась по всему окружающему пространству, превратив всё в сплошное чёрное нечто — не было ни света, ни красок, ни полутонов; лишь я и тьма.

Я попытался сопротивляться, но… тщетно… всё тщетно.

В определённый момент понял, что единственное, что мог позволить себе, — лишь шагать назад, словно в замедленной съёмке.

Я не знал, что находится за моей спиной — там, куда я иду; там, куда перебираю ноги, словно паук; словно робот; словно кукла-марионетка.

Не мог повернуться, не мог пошевелиться, словно был подвешенным мешком на одном из бесчисленных крюков на мясокомбинате, что передвигался лишь по команде оператора, дёргающего рычаг, который отвечал за движение конвейерной ленты.

Но… мясокомбинат всегда движется вперёд!.. Меня же словно переламывают, прокручивают задом наперёд, словно хотят родить назад; хотят избавиться как от чего-то нежеланного, ошибочного.

Я шагал назад. Почему? Зачем? Кто мной управляет? С какой целью? Как мне обрубить те канаты, что связывают меня? Как мне выдернуть руки, что подвешены на крюки в междупальцье? Зачем вы, ноги, шагаете назад? Зачем тянете подвешенного меня назад, разрывая на части?

— …он прибыл… заткнитесь и не мешайте…

На все мои бесчисленные вопросы, словно Санта Клаус, готов был ответить голос из тьмы, который проклёвывался, прокашливался, словно мясорубка не могла прокрутить костяные обрубки, хрящи; и так и заплёвывалась, ломалась, ведь именно так и звучал этот голос, — постепенно, но уверенно подступающий эхом из темноты вокруг меня.

— Ты движешься назад? Как интересно.

Кто это? Что он от меня хочет?

— А. Точно. Теперь можешь — говори, — его голос зазвучал прямо под ухом.

Внезапно моя глотка, которую я не ощущал, и будто забыл, что оная у меня наличествует, была обуяна пламенем боли, словно её, в отличие от моих мольб сдёрнуть руки с крюков, была таки сдёрнута, — и будто через большое кровоточащее отверстие мой голос наконец проступил, словно резаный и хриплый, заикающийся бараний вой сквозь агонию:

— СЛЫШЬ ТЫ, СУКИН СЫН, ГОВОРИ НЕМЕДЛЯ, ГДЕ Я БЛЯТЬ ВООБЩЕ?!

Услышав собственный голос, я промлел и проблеял каплями пота, и хотел свалить отсюда как можно скорее, но заметил, что мои ноги всё ещё несли меня назад в своём собственном темпе.

Лишь один крюк был сдёрнут; остальные же четверо, словно развешанную шкуру, до сих пор удерживали меня, словно я был тем самым Ветрувианским человеком, находящимся в суперпозиции — и шагающим назад, и одновременно вздёрнутым по воле Леонардо Да Винчи.

— Да Винчи; Ветрувиан; Фердинандо Ферриаче… Ха-а-а, воистину мозжечок ПАДШЕГО дворянина.

— Ты-ты-ты! ТЫ-Ы! — читаешь мои мысли!

— Да-да-да, Я! А что ТЫ?! На что ТЫ способен?!

— Я ГЛАВА ДОМА ВЕРИАЧЕ!.. Кэхе-кхе-хе… ха-а-а-а, что ты… — задыхаюсь.

— ГОВОРЮ ЗДЕСЬ Я! — …прекрати меня душить.

— ЕДИНСТВЕННОЕ, НА ЧТО ТЫ СПОСОБЕН, — ТРУСЛИВО БЕЖАТЬ НАЗАД ЛИЦОМ ВПЕРЁД! ЛИЦЕМЕРНОЕ НИЧТОЖЕСТВО! — …больно, хватит душить.

— Здесь ты НИКТО и звать тебя НИКАК, ведь ты МЁРТВ, и дом твой ПАЛ, — больно, больно, больно, больно.

Я-я-я… не знал как реагировать… мало того, что он читает мои мысли, так ещё и…

Душевно я поник, но так и продолжал шагать назад, во вневластии прекратить этот фарс. Будь я… будь у меня…

— Шагаешь ты назад НЕ по моей воле.

Что?

— А по чьей?!

— А по чьей ещё ж?

…как…

— Нет… не может быть…

…не может быть…

— По твоей собственной, конечно же, — я словно видел его широчайшую лыбу, с которой тот произносил эти оглушительные слова.

…почему…

— Почему?! — мой голос-агония словно выражал всю жгучую несправедливость, которую я ощущал на протяжении всей своей жизни.

— Потому что не смог смириться с поражением. Как же иначе?

— С каким… поражением?.. — я ничего не понимал; отказывался понимать.

— Ну, в твоём детстве ваш род переехал из Испании в Центральную Европу, и ты с этим не смирился, посчитав за поражение и предательство. Как же иначе?

— …

— Что, нет слов? Ну-ну, не плачь, маленький Капут.

— …

— Ха-а-а, пойдём за стол к остальным. Уже пора.

— …

— Не хочешь? Ну, застолье значит-с придёт к тебе. Как же иначе?

— …

Только я хотел крикнуть, чтоб тот прекратил цитировать Винсента, как внезапно мои ноги, продолжавшие шагать за моей спиной, наткнулись на что-то твёрдое.

— Ты… Ч-что ты… делаешь?!

Внезапно чёрное нечто, что было чернее всего этого чёрного пространства, схватило меня, развернуло всем телом на 180 градусов, и усадило на большой красный, детский пластиковый стул, и пододвинуло ближе к грандиозному, объёмному, мраморному, испещрённому выжженными орнаментами столу, который был выше моего стула в несколько раз; я в буквальном смысле оказался под столом и… ПРОДОЛЖАЛ ШАГАТЬ?!

Я шагаю… под столом?.. сидя на детском стуле?.. не может быть… ИЗДЕВАТЕЛЬСТВО! НЕ ПРОЩУ! НИКОГДА!

Внезапно раздался щелчок, и ещё один, и ещё, и ещё…

Первый прозвучал над столом, второй и третий — слева и справа от меня, а четвёртый — прямо передо мной; я прямо-таки ощущал, что если не остужу свой пыл, то пятый… щелчок-щелбан откинет меня вместе со стулом на сотни метров от стола, — вот насколько я был во вневластии над волею… чего бы то ни было.

Я всё никак не мог избавиться от ощущения того, что меня хотели окрестить.

Сглотнув слюну, именуемую «гордость», я расслабил плечи и распрямил спину, будучи готовым с диалогу.

— Это, по твоему, называется «проглотить гордость»?..

— Прекрати читать мою книгу, именуемую «мысли».

— Ишь как заговорил.

— Не жалуйся потом. Сам попросил.

Внезапно детский стул, на который меня немногим ранее насильно усадили, был поднят вверх, и начал парить на одном уровне с остальными… вот тогда-то я и узнал, что всё это время был не один на один с этим чёрным существом…

…я хотел провалиться сквозь землю.

«…он прибыл… заткнитесь и не мешайте…» — я вспомнил еле звучную реплику, которой не придал значения, когда та на самом деле ознаменовала начало всего этого фарса.

Помимо меня и «безобразного нечто», за столом сидело ещё двое — пожилая женщина в ведьминской фиолетовой мантии, плотно закрывавшей тело и голову (лишь седые волосы было еле видно), на лице которой была лишь неясная мне, пугающая ухмылка, едва виднеющаяся под тенью от всего этого балахона; и мужчина средних лет в приличной, официальной одежде чёрного и белого цветов, на стройном лице которого красовалось выражение пофигизма и крутости, будто сейчас же закурит сигару со вздёрнутыми бровями и нарывающимся взглядом; «ведьма» и «мафиози» были слева и справа от того «чёрного нечто», что сидело прямо напротив меня, во главе этого стола, оный был в форме полукруга, — их стулья были со стороны окружности стола, а я — с плоской стороны стола; сидели они близь друг другу, словно были левой и правой рукой этого «Чёрного Бога».

«Похоже, из них я был самым молодым… не зря же меня всю жизнь величали молодым господином… И не зря, похоже, посадили на детский стул, ведь для них я лишь ребёнок», — такие мысли вдруг посетили меня, оные подготавливали мою волю к, судя по всему, непростой Беседе Участников Полукруглого Стола, по аналогии с Рыцарями Круглого Стола; интересно, что же мы будем обсуждать.

— А кто сказал, что ты здесь не просто для того, чтобы посидеть за компанию?

Я не знал, как воспринимать эти странные слова, — вроде и шутка, а вроде и…

— Двое безымянных, один из которых с ложным именем; а третий новоприбывший с полным именем… — проигнорировав моё замешательство, вдруг величаво начал Чёрный Бог. — Какова символика оного заседания, о Вселенная; что же ещё ты нам преподнесёшь, о Судьба; как же нам победить сию напасть, что сгустилась над тобой, о Земля, дабы спасти тебя из мук оков и вновь населить тебя?

Двое, сидевших слева и справа от него, одновременно с началом его речи, опустили головы и скрестили пальцы, будто начав молиться — то ли «Чёрному Богу», то ли его словам, признавая их правильность и благозвучность.

Я не имел ни малейшего понятия, насколько эти молитвенные слова правдивы, но так или иначе они заставили меня хоть и не вздрогнуть, но как минимум напрячь уши и в замешательстве скоситься взглядом и бровями, вдруг «заигравшими в домик с поехавшей крышей».

И, словно отражая мысли, мои нервы сыграли со мной злую шутку, и у меня начался приступ паники.

Я мёртв. Меня насильно затащили в некое посмертие. Я сидел на висящем детском стуле в чёрном пространстве за столом, где властвовали культисты. Я не мог выбраться. Меня заставили слушать это всё. Я хотел ответов на свои вопросы, ибо столкнулся и при жизни, и в посмертии с необъяснимым… но, я боялся того, что услышу. Я буквально оказался в безвыходной, крайне некомфортной ситуации, где каждый последующий шаг скоблил по внутренней стороне моей черепушки, и заставлял с каждым разом сжиматься и извиваться всё сильнее от внутренней боли, оную не мог прекратить никоим образом.

Я знал, что Чёрный Бог слышал мои мысли, но тот игнорировал их и продолжал свой культисткий обряд со своими сообщниками, — теперь они буквально воспевали свои предыдущие слова и чуть ли не долбились головами о стол.

А я в тот же момент в нетерпении ёрзал на стуле и уже думал сигануть с него в чёрное пространство, — меня раздирало всего изнутри; я не мог терпеть это издевательство над моим мозгом.

Я чувствовал удушение. Мне хотелось чесаться. Мне хотелось выцарапать глаза ногтями, словно скальпелем, по окружности, и вытащить их и перерезать «кабель», тем самым отключив свет во тьме. Мне хотелось оторвать уши от окружающей плоти лица и головы. Мне хотелось кусать руки с такой силой, чтобы это можно было назвать жеванием плоти — настолько, насколько это позволяют рефлексы, ограничивающие причинение боли самому себе, посылая сигналы в мозг.

До этого момента я не знал, что такое паника. Я никогда подобного не испытывал.

Но сейчас я, кажется, наконец ощутил это… после смерти физического тела.

И этот каскад противоборствующих друг с другом ощущений за подавление центральной нервной системы и взятия над ней контроля… всё это напоминало действия паразита, пытающегося получить все возможные доступные пути к мозгу, чтобы нагрузить его и вызвать перегруз системы и пока тот в отключке — взять полный контроль надо мной, как над личностью.

Но… даже после всего этого, Чёрный Бог так и не взглянул на меня; я безусловно напоминал четвёртого лишнего в их семейной идиллии, и молил, словно приёмный ребёнок, чтобы мне помогли и избавили от страданий.

Но и этого не произошло, а они так и продолжали биться головами о стол, воспевая горловые молитвы, словно скандинавские певцы; мне хотелось провалиться сквозь стул.

И я действительно начал сползать с него в пробел между ним и полукруглым столом, но у меня так ничего и не вышло, ибо Чёрный Бог, ни на мгновение не останавливая свой сектантский процесс, какой-то своей неведомой мне силой, пригвоздил меня вместе со стулом настолько близко к столу, насколько возможно, практически задушив моё тело, коему не осталось никакого свободного пространства.

Неужели… это и есть «сила мысли»? — Не только читать чужие, но ещё и управлять собственными, позволяя им материализовываться?

Это действо чуть поутихомирило панику, заставив меня и физически, и психологически застыть на месте, но… страха никакого не было, в отличие от реакции на предыдущие проявления мощи Чёрного Бога в отношении меня.

Это внутреннее изменение заставило задуматься… но, дальше в своих рассуждениях, кроме пары строчек, я не смог зайти, ибо просто-напросто было некомфортно рассуждать, зная, что у тебя и твоих мыслей есть поклонник.

Интересно, как с этим справлялись древние философы, оставаясь один на один со своей публикой, которая понимала мысли выступающего, как свои собственные, перенимая их вплоть до деталей? — Была ли идентичность у этих слушателей или исчезла с концами, переняв чужую?

Если бы Чёрный Бог сейчас не проводил свой сектантский сеанс, то как-нибудь по-остроумному насмехался бы надо мной, возражая… но, он занят. Неужели это и есть одиночество, постигшее меня, что я обращаюсь к начальнику тюрьмы как к другу?

Интересно… действительно ли он осуждал меня, когда прокрикивал те слова, мол я лицемер, трус и ничтожество? Но… почему? Что я такого сделал? Я лишь желал вернуться на свою родину. Неужто и это уже запрещено?

…А они всё поют и поют…

…Сотрясение так получите…

…Давление поднимется…

…Прекращайте уже и обратите на меня внимание…

…Мне грустно и одиноко…

…Хочется свернуться клубочком и рыдать…

…Я так и не смог вернуться домой…

…Так и не смог увидеть пейзажи из детских воспоминаний…

…Так и не смог проститься с Винсентом и Уилликом, и поблагодарить их за службу…

Это и есть сожаления? Я сожалею о том… точнее, о прожитой жизни? Или о том, что бы меня ещё ждало, если б прожил подольше?

…Я не понимаю, что ощущаю…

…Но понимаю, что сейчас задыхаюсь.

Это новый приступ паники или…

А-а… слёзы, понятно. Плачу, значит. Вот оно что. А-я думал…

Это всего лишь слёзы. Ясно.

Но… почему так пусто на душе?..

Почему хочется кричать во всё горло?

Почему я… так хочу извиниться перед всеми, кто был мне близок и… просто перед незнакомцами, коих однажды встретил в жизни?

Я не понимаю.

Я ни разу не ощущал подобного.

Это так странно и… стыдно.

Неужели их обряд был посвящён моему порабощению, и теперь мои чувства, мысли и воспоминания более не принадлежат мне?

Ибо почему… я ничего не понимаю? — Даже собственных чувств.

Это… не паника, но… нечто хуже неё в сотни раз.

…Так плохо…

…Мне так плохо…

Ха-а-а-а…

Ха-а-а-а…

Ха-а-а-а…

…Что это?..

…Почему…

…это…

…происходит со мной?

…Кружится голова.

…Одышка…

Я один.

Никто мне не поможет.

Я был утоплен внутри кресла, из которого вылазили незримые чёрные-пречёрные шипы и шпили, похожие на рёбра, насильно удерживая меня внутри кресла, словно защитные ремни; я посмотрел на руки и увидел лишь бледные ладони с заметно выступающими венами. Я судорожно вжался ими в подлокотники, а пальцы — навесу оттопырил; я стыдливо отвернулся, почти прикасаясь губами к собственному левому плечу: на ресницах прикрытых глаз моих неумолимо спадали серые слёзы, скатываясь по лицу до щетины, падая с неё в небытие.

Предостережение Густавъа Фердинандо Ферриаче было о будущем, когда появится ещё кто-то, кто свершит такую же ошибку, как он, и попадёт в когтистые лапы Чёрного Бога… смерти.

Он предостерёг меня, но я его не послушал, и ввиду своего тогдашнего бзика, истрактовал его знамения совершенно иначе. В итоге я попал в ту же ловушку, что и он.

Сквозь тухнувшее, словно последний источник света во тьме, моё сознание, я сумел расслышать иной тон голоса Чёрного Бога — более спокойный и умиротворённый — прямо перед тем, как вновь пасть в ту же тьму, что и после смерти моего физического тела:

— …оставьте его…

— …не обращайте внимания…

— …скоро ещё один прибудет…