Тьерри Ви́и Ва́на

I - "Одинокий дом"

Мужество, это когда продолжаешь, хотя сил уже нет.

(Т. Рузвельт)

Незримая ложка прошлась холодной гранью у кончиков пальцев. Отпульсировала электрическими брызгами в сторону. Взвилась, взрывая кожу на грудине. Раскалилась и расплылась в глубине болезненной кляксой. Боль и резкий толчок. Пробудилось пропавшее в последние месяцы умиротворение.

Запах нагретой шерсти и вибрации, как от кошачьего мурчания, только изнутри. Тьерри читал о чуде Кули, о золотых руках и моторчике в больничном лотке, но не слышал, чтобы технологию перенесли на африканский континент. Он попытался нащупать стакан, который уронил, пока бился с болью.

Щёлкнули крайние фаланги: разогнулись так сильно, будто их вывело из суставов.

За пеленой дремоты оказалась пушистая лапа, а на полу недалеко от стола лежало скрюченное человеческое тело. Только седая голова торчала из цветного ворота, а синяки от недосыпа расплывались по белому лицу.

Тьерри встрепенулся, вскочил – и неожиданно оказался на четырёх конечностях. Он попытался приблизиться к…себе.

Узкий подоконник обрывался в пропасть, к бесконечно далёкому дощатому полу. В лучах вечернего солнца проявилась тень – хвостатая и ушастая. Кошачья.

Во снах нет четкого ощущения времени ни у кого, кроме истинных обитателей. Нет часов со стрелками или циферблат выпадает, стекает, числа меняются местами. Будильник, служивший таймером, и единственными во всем доме часами – остался на своем месте, над ледником. Абсолютно нормальный.

Так-так-так. Утвердительно, без раздражающих звонких тиков, в такт сердцу и проржавевшим пружинам в кровати. В такт молотку на соседней улице.

Коты приземляются на лапы. Но пушистая тушка свалилась на бок.

Мир стемнел на мгновение за закрытыми глазами. Стрелка сделала шаг, не рассыпалась, не взвилась стрелой к потолку. Только легла параллельно одному из костылей. Второй стоял у стены подпирая перевернутую миску с подписью «Roosevelt». Её днище отдавало сладковатым духом старых вин и красным, тонко нарезанным мясом.

–Мьяяя, – Тьерри-Рувзи чертыхнулся, но с уст сорвалось жалобное: – Мья!

Ответом стала тишина двухэтажного дома. За хлипким забором, снаружи, звякнул велосипедный колокольчик. Это за угол заехал мальчишка-посыльный. Работница прошлым вечером сбежала на похороны дальнего родственника. Соседи обходили дом стороной.

Рабочие, учителя и даже согнанные к окраинам пастухи смотрели с сомнением на геологов. И простым жителям далёкой Асни стало бы не по себе, увидь они небритых и грязных мужчин радостно бегущих по склону с кирками и лопатами. Осыпь дарила спешащим переломы, а начальство билет в один конец и раннюю пенсию.

Стопка измусоленных журналов. Пустая пепельница. Упаковка салфеток. Ампула с пилюлями. Фантик.

Блестящий, яркий фантик от шоколадной конфеты. Тьерри-Рувзи гордо обошел его стороной. Обернулся, проверить не убежал ли. И прыгнул. Кот рвал добычу, подбрасывал, валялся на ковре, перекатываясь, пока не задел ножку кофейного столика.

Стекляшка в зубах. Он опомнился уже у холодеющего тела. Засопел розовым носом, оставляя на полу беспорядок. Таблетка не разошлась, не размылась, лишь запала глубже с усохшим языком.

Ночами гнус бился о сетки. Искал щелочку, кружил у кроватей, пролезая под двери и оконные створки. Спустя несколько часов метаний, Тьерри-Рувзи решил прилечь рядом с телом, отогреть поплотневший живот, но комарье не интересовала холодная и застойная кровь.

Звон. Крылья взрезали воздух. Зудящая кожа за ухом, и у хвоста. Кот засуетился, вскочил, сквозь чешуйчатые пластинки сумрачного зрения высматривая детали.

Под этажерку закатился туго набитый кожаный мешочек. Сувенир для любимой, пускай и бывшей жены.

За порогом лежала связка ключей. Одинаковых для всех дверей новодомья. Их наклепали по одному примеру и разложили по всем возможным углам и шкафам.

Комар довольно кружил под потолком, подзывая собратьев.

Крючки к оконным рамам прикручивали и прибивали всей группой, еще в первый день акклиматизации, когда в окно заглянул сосед и утащил весь месячный запас тушенки. Тьерри-Рувзи решился на самоубийственное: схватил в зубы ключи, а лбом со всей силы ударил в раму. Дрогнуло калёное стекло, качнулся затвор. Окно распахнулось и кот нырнул в рыхлое облако мошек.

Кусты под окном не смягчили падение, но ветви долголистого нима отогнали часть мошкары. Тьерри-Рувзи попытался отбиться хвостом, как корова, но лишь забил подшерсток.

Спутанные переулки встретили его непривычным холодом и грохотом. Через две улицы коптилась в едком дыму покрышек бочка с водой, бурлила и посвистывала. Взвизгивали дверные петли в доме швеи. Собака, привязанная к крыльцу соседа, жалобно скулила до тех пор, пока не почуяла заклятого врага. Верёвка натянулась. Брызг слюны из полуоткрытой пасти. Вой и грозный лай. Кошачья спина -- дугой, расширенные зрачки, грозное шипение.

Он несся со всех сил по знакомым поворотам, царапающим чистое звездное небо пустыни. Вынюхивал солод и потные пятки, именно так пах неофициальный барчик «Мандарин».

Двое друзей открыли его абсолютно случайно. Сколотили перила, поставили два лишних кресла под навес и за несколько случайных вечеров залетные мужички разнесли новость по знакомым. Каждый вечер пригубить из разномастных стаканов сбредалась публика.

– Договоримся, – пальмовое пиво янтарной полоской на дне, – Денежка капнет под наш камушек, ваши доплатят, и заживём. Главное бумажульки не упустить.

– Шансы есть? – щуплый засланец от администрации стушевался еще сильнее под натиском широкоплечего геодезиста.

– Шансы есть всегда. Вот смотри: потеряю я заметки, и все тю-тю, Тьерри будет бухтеть и чертить. Срок одним только «почерк поправь, сорокет уже, а руки кривые», «ой, все не в тех строчках , погоди я пересчитаю», сдвинет огой как. – шумно сглотнул пенку, – Может оно и правильно, но не с такой как у него мордой.

– Или местные решат, что у соседа камыш на болоте зеленее. Сначала будет драка один на один, потом стенка на стенку. Племя на племя, и вот уже добыча марганца стоит, район горит, а колонку сбивают арматурой - чтоб никому не досталась.

Рене сник и позеленел, утыкаясь взглядом в изрезанную столешницу.

– Расслабься. Привыкнешь еще. Выпей, - геодезист оглянулся, смахнул с пива ароматную пышную пенку, и вытянул руку - Животинку погладь. Кс-кс-кс!

Тьерри-Рувзи пошел у стены, обтирая шерстью свежую шпаклёвку. Без охоты бросил к ногам ключи. Тяжелые, оттянувшие нижнюю челюсть ключи.

– Погоди, Рувз - Широкая рука подхватила кота под рёбра, – Ты что ли? Как из дома утёк? Что, совсем хозяин достал?

Кот засучил лапой. Зацепился когтем за клетчатый рукав и потянул на себя. Принюхался. Не сдержавшись слизнул лакомство.

– Не кормит бедняжку, даже папиросы на верхней полке запер, вот скотиняка.

– Он не выглядит голодным. – Рене заглянул в умные кошачьи глаза, потянулся, чтобы усадить его к себе на колени. Дрогнул от впившихся в бедра когтей.

– Мья! – Тьерри-Рувзи отскочил назад, встряхнул лапкой отвращенно.

– Он всегда голодный, просто гордый. Рыбью голову ему почисть Миска только мытая, вода не дай боже теплая.

За стенами открытой кухни стучали ложкой о казанок. Кот глянул на дверь с осуждением и снова потянул ближайшего из людей, перебегая из угла в угол.

– Он не голодный, он куда-то зовет.

- Если сильно неймётся, можешь глянуть. О! - в воздухе звякнули ключи, - Только не плачь если на пороге тебя поймает наш брюзга. И нашпигует недовольными взглядами.

– Рувзи, а Рувзи. Рувзичек?

Кот гордо задрал хвост. Дорога была ровнее, чем у въезда в город и квартала приезжих заводчан.

Нижние этажи домов административного квартала строили из крупного камня. Крышу собирали из разномастного шифера, и год от года меняли по пласту.

– Вот у меня тоже котик был. Маленький, ласковый. Я спас его, представляешь, вытащил из пыльной коробки рядом с церковью. Потом, правда, у матушки началась сыпь, пришлось вернуть. Но я его не бросил, проследил чтобы на следующий день коробку убрали. – молодая рука скользнула под мягкий животик, в попытке подтолкнуть пушистого к проходу, – А ты откуда? Ну не дворняжка ведь.

Тяжелая дверь. Проворот длинного стержня в замочной скважине.

– Мьяяя! – Тьерри-Рувз недовольно замахал лапами, завертелся хорьком, – Кххх!

– Да ладно тебе, я же аккуратно. М? – Рене перехватил его и прижал к боку, – Рувзи. Рузвельт получается. Правда что у вас у котов своя агентурная сеть? Нет? Глазенки у тебя такие желтющие.

Кот вырвался и отбежал через дорогу, к заборчику. Встряхнулся, борясь с желанием отмыть себя шершавым языком.

Притихший пес рванул из конуры. Звякнуло кольцо, а зубы сжались на холке. Разошлись, пробились глубже, между тонких кошачьих ребер. Низкое рычание вибрацией отдалось вдоль позвоночника, выдавливая эфемерное и яркое изнутри.

Тьерри отстранился от боли и сделал туманный шаг. Сменилась картинка. Как в кино.

Ушастый, подслеповатый сервал видел, как человек поспешил вскрыться за дверью, от озверевшей собаки. Слышал шаги в спальнях, копошение на кухне.

Рене не потащил по карманам ложки, ужаснувшись телу небрежно сдвинул его ногой только приметив синеву на затылке. Трупные пятна спугнули его в кабинет, где административный засланец зарылся в бумаги, помечая листки с вымученным чертежом.

Не лодки в помелевшем русле, не костры с песнопением - простой гроб. Тело зарыли за местной церквушкой и забыли. Экспедиция отбыла через день. Франция встретила их без оваций, заметкой в газете.

II - "В тени акации"

“Французская администрация выражает глубокую обеспокоенность продолжающимися засухами, поразившими территорию Верхней Вольты. Недостаток осадков серьёзно сказался на урожае и водоснабжении, что поставило под угрозу средства к существованию местного населения. Власти предпринимают меры по доставке продовольствия и строительству колодцев, чтобы смягчить последствия стихийного бедствия…”

Солнце молочной пенкой дрожало над пустыней. Прикусывало голые пятки.

Под диском призрачной тени потянулся сервал. Открыл заплывший бельмом глаз, повел ухом. Вдали, вдоль обмелевшего русла реки шли люди. Гремели ведрами и поводили лозой.

Амадины, мнящие себя разведчиками ныряли в пучки сухой травы. Скрежетали и стайками падали к муравьиным кладкам. Тьерри-Нингсу обогнул ствол и напряжённо прогнулся. Отпружинил, ударил лапой. Птица затрепыхалась в пыли, пытаясь увернуться от хищника.

Удар и лязг. Один из трех детей-угольков с силой ударил по автомобильной канистре, гогоча отбежал от сестры, украл у сервала добычу.

Тьери-Нингсу заскрежетал, бессильно ударив лапой по пыльной земле.

Старшая среди пеших – девочка лет двенадцати, в ярком крапчатом платье, перехватила поудобнее младенца. Приставила ладонь ко лбу и вгляделась в однообразные дали.

Младенец в перевязи беспокойно зашмыгал широким вздёрнутым носиком.

Впереди, у глинистых берегов, в перекатах колючки дрожала влага. Редкая, еле заметная. В лужах не глубже ладони, прилипая к которым птицы останавливали перекличку на мгновение глотка. Мальчишка пристроился рядом, прильнул губами. Не напился, но стер с губ остатки земли.

В сотнях минут от поворота показалась галечная насыпь и у ее подножия , в нескольких кошачьих прыжках – яма. Дыра в земле, исполненная лишь наполовину.

Почвы под ногтями. В складках кожи. На одежде.

Сервал не без любопытства наблюдал за тем как дети формировали склон и ступень над поступающим подземным резервом. Вибриссы дернулись от непривычной влаги. Край земляной раны пошел трещинами. Пополз комьями, начал расходиться, как рубашка из концентрационной зоны.

Мальчишка с перевязью из канистр потянулся вниз, без страха свернуть шею.

Толчок. Глубокий сопящий вдох. Кошачьи лапы на груди и животе плотно прижали тело к стабильному пласту. Под ребрами ускорилось сердце, гулко забилось под ребра, ушло страхом в шею и в висок. По сосудам пронесся колкий холод.

Клыки сомкнулись не на шее, но близко, обдали загорелую кожу брызгом слюны. Тьерри-Нингсу потянул замершего ребенка в сторону, как мышь. Как добычу, которую никогда не съест, вдыхая частицы пота и бензинового развода на накидке.

– Отпусти! – В воздухе засвистел камень, маленький и гладкий.

Снаряд пролетел в нескольких метрах. Девочка выскочила из ямы как скорпионом ужаленная. Запустила в сервала второй. И попала – тяжелым и угловатым осколком.

Шерсть дыбом. Дернулся хвост. Сервал не обернулся, но в прыжке выпустил когти. Разодрал заверещавшему мальчику грудь и бросился наутек.

– Прочь! – раздалось ему вслед.

Тупомордый грузовик из Лиона ехал медленно, почти величественно. По остаткам разрушенных деревень и ритуальной изгороди из копий, несся дробя черепки и стреляя камушками под ноги женщинам с корзинами и клетками.

В прутьях путались и бились петухи. Клевали измозоленные пальцы, словно пытаясь избежать боя и стола.

Дикие кошки, любопытные и пыльные кружили беззвучно. Переглядывались, прятались по углам рядом с окраинным садом. Перебежками приближались к церемониальному дворику, отфыркивались и вздрагивали при виде друг друга. Просачивались к корзинам, и миражам былого величия дворцов.

С раннего утра не просвистело ни единой стрелы, обозначая дальность линии и столицы друг от друга. Драгоценного гостя из французских палат расположили ниже прочих - Рене сидел на подстилке у ступеней трона, чумазее детей водоносов за углом, совершенно чужеродный в строгом брючном костюме среди пестрых старейшин и почтенных матерей. Он мусолил стопку бумаг, ерзал, отпечатывая на титульной странице папилярные петли.

– В целях укрепления дружественных отношений, – барабаны стихли, а Рене приподнялся, – наша делегация хотела бы.

Его оборвали на полуслове смешки и десяток тяжелых осуждающих взглядов, переводчик смолчал. Рыхлый старый Змей дал подзатыльник старшему сыну, и тот покачнулся, подволакивая ногу с распухшим, как влажный беломясый нектарин, коленом.

Подарочный приемник застрекотал. Ему вторил сверчок. И сухотный немолодой человек в длинных ритуальных одеждах.

Шаман разбросал по полу позвонки и птичьи кости. Обошел кругом свое творение, позволяя особо любопытным мальчишкам заглянуть в рукав и под тлеющий веничек трав. Выкинул руку в сторону и вытащил из толпы заплаканную девчонку в крапчатом платье:

– Ты тоже видишь это? – Взвыл он, привлекая внимание толпы, – Видишь же?

– Слоны потопчут урожай, но дворец, – она заглянула в пустые окна запущенной резеденции, – выстоит.

Избранник наба одобрительно повел выбритой бровью.

– Что еще шепчут тебе предки?

– Они ждут вещи из столицы, но в столице готовится заговор. Железные прутья не удержат бурю, красные тряпки сброшены к ногам Французского Быка.

– Наба, среди ваших предков были те кто мог пожелать вам зла подбираясь к живым устам? – щипок, от которого девочка вытянулась стрункой.

– Сложно припомнить, может - вождь наигранно задумался, загнусавил – Мой покойный дядюшка брызжал ядом. Припоминаю. Не получится выбить его дух из нее? Может родителям удасться пополнить выкупом стадо.

Запах яблочных корок. Искры в стороны. Жрец застегал по икрам, забормотал вводя суеверных в праведный ужас. Огарки и тусклый пепел полетели от ломаных веток в стороны. К полукругу совета и Рене на циновке:

– Очищение огнем это хорошо, – переводчик стыдливо отвернулся и противно заскрежетал зубами, не желая переводить дальше – Но может вы не прочь искупать послушницу и в воде.

Вождь медленно встал с обветшалого трона. Вздохнул словно вол в попытке сдуть дебошира. Торжественно протянул руку.

– Подойди ближе, мой гость. Вижу твое нетерпение, горячность. Это хорошо. Сядь дорогой гость подле, подай записи как отдал бы мне хлеб. - наигранная торжественность встретилась с наивными и голодными глазами Рене, – Тави, жрец мой, пусть злой умысел похоронят в праведном бою.

По шиферу зашуршали молочные когти.

Молодые предпочитали в насилии участвовать, те кто старше и тучнее - наблюдать. В центр двора выбросили петухов. Взъерошенные птицы сошлись, распушили перья на груди заквокотали. И вторя им толпа задохнулась выкриками с нехитрыми ставками.

Птицы закружили, прогнулись, топоча лапами. Забились, пытаясь отогнать оппонента к краю ринга, прыгнуть выше и запугать напором. Первым сорвался в полёт меньший, ослепительно черный. Саданул шпорами по гребню и шее. Вскрикнул и упал рядом не удержавшись. За долю мгновения птицы сцепились, в сторону полетел пух. Как из рваных подушек, как из воображаемых животов, возникших в мечтаниях Тьерри-Нингсу. Набитых, кукольно-поддатливых животов: с пушком и конфетами, с внутренностями и глупостями - хуже студенческих бунтов и рабитых в крошку кафедральных баррикад.

– Руби. - Жрец перехватил победившего петуха под крылья.

– Режь дорогой гость. – Вождь бросил Рене на колени европейскую бритву.

Сервал, небольшой и юркий, скользнул к двери, почти по-человечески потянулся лапой к ручке, скрываясь от одной из десятков разносчиц. Встреча в коридоре или на кухне, сулила ему прут.

Профсоюз бы не одобрил, или назвал сомнительной компенсацией.

В прохладных каменных коридорах раздавалось хлюпанье, отголосками доносился клич праздненства. Тьерри-Нингсу стащил курицу из котелка, плотно сжал еще теплое мясо в зубах, стряхнул лапой бульон и отвращение к бытию.

Всхлип. Запах едкой мази из пустынного корня. Сонное бормотание. Кошачье любопытство победило:

В одной из десятков запустелых комнат, на циновке лежал мальчик. Бледный водонос с исполосованной грудью. Он тяжело дышал, и над ним возилась девочка в крапчатом платье. Двигала огромное ведро, поправляла влажные простыни раздраженно и нервно бурча:

– Раскажу тебе историю, которую принесли горячие ветры из-за Далёких Столовых Гор. Жил не так давно Великий Вождь большого племени по имени Татау. И был он так велик, что молва о нём летела впереди него на три дня пути. Всё в его племени было в порядке: охотники приносили богатую добычу, скот на выпасе никогда не пропадал. Дети его были хороши, все, кроме среднего сына Узомы. Рос Узома, как и все, но только душой и телом слабее. Не самый быстрый, не самый сильный и не самый ловкий.

Однажды Узома вернулся домой не с пустыми руками: он вёл чужака, белого человека, взятого в плен. Бросил его к ногам отца, а тот, едва живой, залепетал о своей горькой судьбе. Чужак рассказал, что его бросили в пустыне умирать, и Татау проявил сердце и сжалился. Мудрый вождь освободил чужака от пут и назвал его своим Почётным Гостем.

Гость стал жить в одной из хижин вождя, спать вволю, и вести с Татау долгие важные беседы. Ел он без счёта, как четыре человека, и пил брагу столь же щедро. Но каждое утро приносил вождю ограненный камень, говоря, что нашёл его под своей подушкой.

Узома поначалу радовался, а после понял, что осерчал. Вновь он стал самым обычным среди лучших охотников. Задумался Узома, присмотрелся и понял, что должен выведать тайну, как же Гость добывает эти камни.

Узома договорился с родной сестрой, дочерью их матери. Сестра играла на флейте из тростника, мастеровито, словно чары плела. Три ночи ходила сестра к хижине Гостя, только не пустил он её, и поплотнее закрыл проход и окна.

Узома договорился с меньшим братом, и брат попытался ночью подсмотреть через дыру в крыше. Полез на хижину раз - скатился, колени разбил, другой - прилип и до рассвета на крыше провисел, словно клей схватил.

Решил Узома взять дело в свои руки. Дождался ночи, и как всё после ужина стихло, без стука, отогнул часть циновки и увидел в хижине странное: Гость снял с пояса мешочек, а из него вырвалась гостева Тень. Тень пробежалась вокруг него, впилась чёрным жалом в его толстый живот и отгрызла жир, а взамен изрыгнула камень.

Почувствовал Узома, что творится неладное. Он подкрался и задушил Гостя во сне, а мешочек забрал себе. Привязал к поясу и стал с собой носить. Неделю ходил, никому о нём не рассказывал, вторую, но до конца третьей недели его жадность победила. Вечером, в своей хижине, он открыл мешочек. Выскочила чёрная и могучая Тень, закружила и поглотила всю деревню ... Он ничего не сделал, понимаешь? Не пошел искать ее в пустыне, не попытался найти колдуна. Если ты вырастешь таким же, я тебя покусаю!

Лихорадка. Водонос пышал жаром, неподвижно внимая рассказу, как отражение пустынной кошки в проходе. Тьерри-Нингсу, не упуская момент, поживлялся краденым, как прозорливые советчане чертежом.

– Наоре.

– Пить? Перевернуть? – девочка в крапчатом засветилась откликаясь на имя. – Осторожно.

– Что "осторожно"? – ладонь на лбу, а слезы кончились,

–Холодно? Накрыть. – Осторожно. Там. Кот.

Звонко хрустнуло куриное бедро.

Сервал проглотил фасолину почки и скользнул за дверь, вминая в подушечки комья многолетней пыли. Кухарка застучала ножом, измельчая в труху чеснок. Зубчик за зубчиком. С кухни понесли первые блюда. Каши на подносах, подносы в руках у детей. След в след пустынный кот засеменил за ногами в слоях пестрых юбок, как много лет назад бегал за затяжкой чулок и бантом длинного кафетерного фартука.

Кач бедер. Деревянные плошки на коленях. Оглушительный стук барабанов и гудение рожка. Наоре не пританцовывала, когда ей под ноги кидали крупу за благополучие и лепестки, только склонялась. Притворялась благодарной глубоко и душевно, а рис с грязью собирала горстями на грязные подносы и несла за угол, где ссыпала за бочку.

– Поди сюда. Иди, иди. – короткие пальцы Шамана схватили ее за дырявую мочку и серьгу-кольцо, – Ты зачем придуриваться начала? Совсем страх потеряла?

– Сказал же говорить загадочно, я и говорила.

– Приятные вещи. Духи предков помощники, а не предвестники войн. – У трона закопошились молчаливо провожая засидевшихся французов, и мир замер в ожидании еще одного упрёка – Что за вожжа тебя стеганула?

– В киоске продавали газеты, там было про снегоптиков и их этот, прогноз. Про засуху там, и новое правительство.

Загудел мотор у ворот, заглушил оправдания в слух и в мыслях. Тьерри-Нингсу отвернулся, решительно не вмешиваясь. Он сбежал в пустыню, где бросались друг на друга одинокие кошки, а месяц спустя замельтешила знакомая синяя кабина.

Вдоль русла реки пролегла стихийная дорога и несколько дней машина тягала кирпичи и жуткие остроконечные буры.

III - "Не дремлет только"

“...Вдруг она услышала шум и крики и увидела охотника - он убегал из дома, а за ним бежала женщина и била его черпаком.

- Ну, наконец-то я поняла, кто самый сильный из всех зверей. Это - женщина!

И кошка поселилась в доме человека и подружилась с женщиной, потому что, на самом деле, женщины могущественнее всех на свете.”

(Африканская сказка)

– Мурашки, холодок, внутри ворочается?

– Ничего.

Аромат сухих стеблей и запах немытых рук, кислый. Поскрипывание корочек. Белый дымок расплылся по потолку.

– Я тебе и без гадания могу совет дать. Не первый раз приходишь, – ,за годы лицо вытянулось и скулы заостлились, обеднел румянец. – Только за материал заплатить придется.

Женщина вопросительно вздохнула, подняла юбку вытягивая тряпичный кошель.

– Лучше платить сразу, не как обычно. Не буду за тобой больше бегать, – Наоре почти безразлично смяла купюрки, большим пальцем провела по корешкам - А теперь совет. Бросай своего урода, детей отправляй в школу. Особенно старших. Год от года коз больше не станет, головой им заработать будет легче.

Недоверие во взгляде прищуренных глаз. Наоре усмехнулась и отошла к горшку с платаном, в котором свернулась чёрная кошка. Дверь закрылась. Зашуршали бумажки.

– Пять, семь... Курица! – взмах досады, – Ну и пускай он тебя прибьет наконец.

Ночная охота не задалась. Хлопок лапы по кожистым крыльям. Вечерница сбилась и комочком ударилась о свежую насыпь. Прыжок. Пятнистый кот выскочил на дорогу и впился в добычу. Разорвал перепонку, убаюканный писком мыши, не сразу отвлекся на летящую машину.

Грузовик в ночи разогнался. Водитель сложив одну руку на руле склонился, потянулся за термосом. Ни скрежета тормозов, ни разворота.

Удар в бок. Сервал отлетел вперед на несколько метров. Под тяжелым колесом захрустели позвонки.

Махина вдавила в землю податливое тело. Раздробила челюсть.

Крошево эмали и тухляк внутреннего мира размазало по дороге. Цивилизация оставила жгучий, бугристый след.

Кошка родила под лестницей. Котята быстро отъелись и румяными колобочками разбрелись по кварталу. Пятнистого Тьерри-Нифаа подобрали дети. Подарили нитку с шуршащим фантиком. А Наоре сшила из старого крапчатого платья подушечку, кормила козьим сыром. Осмелилась принести в дом. Тётка варила суп. Суп получился наваристый.

Сухие подушечки, вместо слезшей шкуры, как после долгой работы с образцами в геологической лаборатории. Спасательный круг из нагулянного жирка. Метаморфоза в любимца большой семьи была расслабляющей. Обязанность ловить мышей была игрой. Смешной игрой, после которой на крыльце в ряд лежали серые шкурки. Игрой, которая привела его в кабинеты администрации и старый дворец.

В кабинете Рене все скреблось, шуршало под досками и плинтусами, где-то над потолком. Погрызушки роились в коробках нераспечатанных писем. Купание в гнезде, море из драных листов кончилось неприятными открытиями: среди вырезок с картами и вежливыми просьбами закрыть глаза на стройку, множились чековые корешки; мыши поживлялись семенами меченого проса, а среди записок встречались схемы из великого множества французских имен и стоявших под ними местных.

Коты не умели читать испокон веков, только следить, слушать и понимать чуточку больше, чем животным положено.

Стол шатко держался под натиском неразобранных заявлений, и раз переломился в хребте. Старейшина, один из толпы одинаковых дармоедов, в тот прохладный день зимы влетел со злобным рычанием:

- Собираешься хоть что-то делать?

- У нас не хватает людей, чтобы охватить территорию за городом. Да и какой в этом смысл, если вы можете поднять людей с собрать народное ополчение, а не надеяться на нас?

- Стену мои люди строили сами. От вашей несостоятельности голодает скотина. Зарплаты не платят.

- Как же, - Рене протер лоб клетчатым платком, нервно щурясь как первый среди лгунов - Зарплаты получает тот, кто работает.

Никто из совета не ходил в одиночестве. Бравый парень из сопровождения, по мановению руки оставил за хозяином сломанную дверь, и напуганную секретаршу. Совсем молоденькую заику. Её не успокоила ни свежая булочка с ароматным кофе, ни аванс. Только коньяк и искренние заверения Рене в том, что он озарит путь фонариком, с ручным приводом.

Заветную бутылку задвинули в шкаф, а через несколько дней в большой деревянный ящик пропахший лимонами, вместе с десятком ее сестриц и примирительной козиной. Алкоголь хозяева спрятали в подвал. Подарочному коту оставили лаз, коврик в безлюдном углу, и новую должность.

Паубель сделали круг по обеднелым землям. Поредевшие стада вяло ворочали ногами, плелись под натиском толстых палок, которыми подгоняли отставших. На горизонте маячили частые перебежчики и редкие работники с плантаций.

Скалы широкие и низкие, поднимались не выше детской головы, а козы старательно взбирались ввысь высматривая стоянки. На черепицах земли, дрожали короткие тени. В них невозможно было укрыться, поэтому люди заматывали головы тонкими платками с ромбовидным узором.

Отряды кутались тоже, в ярко-красные, приметные ткани.

Щелчок затвора. Тень разрослась и сгустилась обретая человеческие черты.

– Ты уходишь, мы ее забираем .

Жалобно заблеяла коза. Натянулся поводок. Паубель переглянулись и отступили, набивая карманы ломом для пращи. Пастушья собака замерла. Пустынный филин прокрутил головой. Из магазина скользнула гильза. Патронов в сумках не нашлось, и рэкетирам оставался только бег.

Тактика – разделиться пошла на пользу. Двое скрылись на рынке, а третий свернул раньше, перемахнул через невысокий, но стройный забор.

Безусый и большеглазый, он влетел высоким лбом в колонну.

– Не туда забрел. – похожая на длинноногую личи, Наоре стеганула его мокрой тряпкой.

– Уй! Слушай, помоги, а?

– А ты мне что?

– А что ты хочешь?

Неверие во взгляде сощуренных глаз сменилось интересом. Наоре махнула рукой к открытой двери. Села на ступеньки, протирать глиняные миски. Преследователи прошли мимо, а к вечеру на приеме распили початый бутыль.

Безусый ушел в ночи. Запах мокрого пороха унес собой.

Солоноватая сера вернулась в воздух к исходу месяца. Он пришел не один, а сватать упрямую Наоре с отцом.

Жрецу отошло несколько коз и рыжая корова. Наба махнул рукой на семью с дарами, и лишь спросил: “ Как скоро заберете девчонку?”

В дом безусый принес не украшения и не посуду. У стены встали несколько деревянных панелей. Аппликации сели криво, на разном уровне.

За дубовой створкой столбом стоял запах рынка и сухой травы. Ароматы из великого множества связок смешивались и, оседая на руки волосы оставались на них до ближайшей встречи с мочалом. Едкий запах в теории должен был отпугнуть духов, в реальности же, намекал – идёт ведьма.

Звон коробки, синей, из-под масляного печенья. Бряцанье монеток и шуршание сложенных стопками купюр в тайнике. Одном из множества разложенных по дому.

- Нужно чтобы ни одна пуля меня не взяла. Сможешь? - Хромой Змей, длинноногий и грубый с виду, будто вытесанный из скалы, развалился в кресле и с хлюпаньем потягивал остывший чай.

- Неуязвимость значит. Бронежилет не пробовал?

- Нет уж, самодельный - та еще шляпа, а нормальный не коцаный в наших краях еще поискать нужно.

- До меня получилось ближе.

- Можно сказать, что и роднее. Скидочку сделаешь? - Наоре фыркнула, а он хохотнул поднимая руки в примирительном жесте, - Все-все. Шучу ведь. Все еще хочешь определить мелкого в нормальный интернат?

- В училище. Чтобы пули в сторону уходили?

- Ага, или лучше чтобы я обернулся птицей или жабой, а потом обратно. Можешь же так?

Кивок. Она разложила на столе нити, вынула небольшую погремушку из ореха и тыквину испещренную ритуальным узором. Яркий свет разбивал атмосферу, крался сквозь шторы и играл по краям бубна, на медных вставках.

Переплетение нитей. Толстых, выбеленных и жестких. Нанизанные бусины и табличка с начертанием имени. Небольшая,чуть изогнутая, шершавая на ощупь.

- И благословение. - запоздало оторвался от липкой рисовой каши Младший Змей, точная копия брата, и под натиском тяжелого взгляда замолк.

Зачищенная, дубленая кожа. В ритуалах для чужаков, ее обмазывали клеем с охрой и притворно сдирали с животного. Ждали ужаса в глазах. Обмороков.

Хромой Змей туда не спешил. Он ожидал. Вытянул руки, послушно. Принял колючие соли, поводил под бормотание рукой по горизонтали, над ритуальным костерком.

На столе выстроились фигуры. Для виду ведьма помусолила цельный рог, но из него не родился мифический кенокифал.

– Носи поближе, на ночь не снимай. Можно прям спать с ним на груди, энергией напитается и заработает.

– А сейчас?

Подсолнечный жмых в кубиках. Граненая миска на кофейном столике. Младший Змей запустил в нее руку и сквозь стеклянное дно заметил записку. Крохотный обрывок бумаги с парой французских фраз и числовых шифров, только попытался притянуть. Из-под стола выглянула недовольная кошачья морда.

– Кххх!

Тьерри-Каанде запрыгнула на подлокотник и зубами перехватила записку. Порядок в доме она наводила с тех пор как приблудилась в дом – пришла бесцеремонно отобедать из хозяйской тарелки. Девичьи рисунки со страшными казнями, схемы разрубания всяческой живности и, личный дневник. Лежащие по углам наволочки. Все это кошка собирала в ящики и под комод.

– Ты мне зачем кытеньку драконишь?

– У нее глаза человеческие, что, неудачный опыт с амулетом? – Младший Змей стушевался, скривил губы зыбкой волной. – Слушай, а что там был за адрес…знакомый какой-то.

– Муж вернется – у него и спросишь, – Наоре затолкала записку под плетеный ошейник.

Черная кошка следила за гостями с тем же вниманием. Поводила ухом за звуком шагов, и скрипом перил к которым хозяйка время от времени привязывала жертвенных животных. Хромой Змей запнулся о брошенный на ступенях поводок. Прокатился кубарем, застыл и заржал, высоко, заливисто. Брат вторя ему, согнулся и пнул веревку. Шваркнул в сторону мятое ведро, отряхнул брата и чуть подумав отправился к забору с разномастными вставками.

Опытные колдуны у окраин столицы проверяли заговор мачете. Кололи лезвием кокосы, рвали тамарины и гуаву. Тупой оставляли синяки на спинах клиентов. Особо изощрённые нанимали борцов и отправляли их в подворотню - имитировать нападение.

Посреди светлого двора двое разошлись. Провернулся барабан. Щелчок. В воздухе остался запах пороха. Нить на мешочке потемнела и истлела. Вдали раздался сиплый рык.

- Идиот - Наоре поправила помаду на губах, - Ну идиот ведь, да моя кытенька?

- Миу, - только и оставалось подтвердить Тьерри.

Хлеба в магазины завозили все меньше и меньше. Противно сладкий, икорной консистенции, негодный в пищу даже в бесплодной пустыне. Эмалированная миска. Яичные скорлупки и мука на перекрестьях сита. Вмятины от пальцев на свежеиспеченном тесте. Остатки фарша в миске и под крышкой, в казанке.

Муж Наоре не вернулся к вечеру, а она довольная заперла дверь на засов и разлеглась звездой на кровати. Оставила на столе беспорядок и веник посреди дома.

Тыгыдык. Ноющее чувство внизу живота и под хвостом. Тьерри-Каанде попытался встряхнуться и снова: тыгыдык-тыгыдык. На пол полетели плафон от настольной лампы, а на бок завалилась блестящая бутылочка из гранёного красного стекла.

Тыгыдык. Скомкались простыни на хозяйской кровати. С краю осталась петелька насечки. Кошка прокатилась, оставляя шерстинки на белом сукне. Растянулась раздирая белье.

Тыгыдык. И внутри перевернулось человеческое. Предчувствие забилось в животе и под лопатками, как оса в керосине.

Люди глупы и мстительны. И Тьерри был таким:

За справедливость над каналом Ванье трещали стропы параплана. За честь дамы на лаборантские халаты лилась индикаторная краска. Жена ушла от него со всем нажитым, дом стал чуточку чище. Бунт.

Мусорные баки, оплетенные цепью. Заграждение из машин, дорожных знаков. Разрыв гранаты и едкий газ. Осколки в переулки и бегущих. Аудитории, коридоры проходных, общие залы – закрывали на щеколду. Раненых оттаскивали назад. Колотились в двери.

Тьерри не открыл, тогда он не был предан земле.

Скрежет затвора. Ржавым гвоздём снаружи попытались подцепить пластинку. Загрохотало. Человек снаружи бил бедром и плечом.

Грохот раскатисто пробежал по стенам. Наоре засопела и приподнялась, не открывая глаз:

– Забыл ключи - ночуй на улице. – перевернулась на живот и засопела в подушку, - Иди в сарай.

Вылетели из паза петли. В щели показалась рука и, неестественно провернувшись в локте, открыла двери. Грязными следами двинулась по паркету человеческая фигура.

Черная кошка на шкафу напряглась. Смела хвостом пыль, раскачала драгоценную склянку. Высокий, отделанный под хрусталь, сосуд прокрутился вокруг своей оси и отдал в воздух уксусные пары. Хозяин принес бутыль в подарок, следом за шкафом. Слил в нее все известные ароматы, самые забористые ароматы, а хозяйка, тихонько избавилась от содержимого.

На пол отлетела пробка, расплескалась прозрачная эссенция. Разъела красочность плаща и выплеснулась на лицо. Следом грянул хищник.

Капли с запахом застарелой консервы. Змеёныш, один из близнецов, принялся тереть глаза и кататься по паркету с нечеловеческим воем. Спихнул кошку в зловонную лужу.

Тычок древком помела. Один. Другой. Ведьма воинственно пинала вторженца до тех пор, пока он – ослепленный и жалкий, не покатился по пути который еще днем прошел на ногах.

Наоре набросила на кошку вафельное полотенце. Чистое, белое, только из вскрытого мешка. Стянула поплотнее, и только потом подняла на вытянутых руках. Разложила на стол и плеснула молоком.

Кислым, отдавшим осадок, остатком молока. На свежие раны и изъеденную щеку.

– Моя милая девочка, – Тьерри не видел, но чувствовал в дрожащем голосе, что она жалобно сводит брови и успокаивает не его, а себя, – Потерпи. Каанде, терпи, не кричи.

С щипком отошла крупная корка. Тьерри-Каанде пробило судорогой. Во влажных язвинах наплыло красное и вязкое, похожее на вишневое желе, как в маленьких фарфоровых чашках. Оно подернулось плёнками и задрожало в тон сбивчивому дыханию.

До рассвета Наоре баюкала кошку. Гладила меж уцелевших лопаток. Слушала жалобное шевеление и скулеж, пока не догорела свеча. Пока не пригодился мясной топорик.

IV - "Безымянная кошка"

« Второстепенные звенья патогенеза — это патогенетические факторы, которые оказывают лишь несущественное влияние на развитие болезни»

(Патологическая физиология. Том 1)

Печень обезьяны. Свал задубевших шкур. На алюминиевом блюде неравномерная горка грифьих голов.

Торгашка встала и хлопнула по плечу, сбивая слепня. Под креслом растянулся бесхвостый Тьерри-Кофи. Смещение полюсов прошло мягко, как поцелуй во влажный телячий нос.

Дрожащим радаром приподнялись рыжие кисточки на ушах. За жизнь домашней, умасченной тлеющим сандалом и маслами левкой, залюбленной затворницы Каанде, он успел пережить это чувство. Единение.

Оно не пришло в бытие обозленного Нингсу. Хищи чувствовали уныние и сбитое с толку сознание, они видели спутанность лап.

В теле Кофи он заплутал, зашел на чужую территорию, но кошка не выгнала его из гнезда. Кошке досталась куриная кожица и немного помоев. За них пришлось драться, прижать драного собрата к земле. Продышаться и бежать, как можно дальше, туда, где днем не палит солнце. Нежит голосами людей.

– Две жабы, посвежее.

– Нет жаб. Ящериц свежих тоже нет. Только сушеные лапки и хвостики.

– Мясо лани.

– Мясо не дам.

– Это чего это не дашь? – Наоре уперлась своим лбом в ее и тут же отдернула голову, снимая с кожи жирную плёнку, – Я сейчас улицу перейду, к конкурентам.

– Подруга, тебе никто ничего не продаст. Еды не предложит. Обожди пару недель, месяц. Люди увидят дождь, напьются и все забудут.

– Логики не поняла. Обеспечиваешь страшную ведьму, значит товар хорош. Лучше, чем у остальных.

– Змеиное племя поредело прямо в твоем дворе. Не похоже на успех. Привезут нового жреца, он поговорит с духами.

Позади расступились пропуская высокого белого человека и его сопровождение.

– Нет, если летающие машины не разбили облаков, тебе-то куда?

– Ха... - выдохнула она, и в дрожащей груди распалился пустынный цветок, – Ха. – в мертвых шакальих глазах отразилась дорога без пути назад, - Ха! - Наоре схватила торговку за грудки и тряхнула. - Готовь платки, сноси палатку.

– Полегче-полегче. – Хлопки по щекам и ленивое шевеление позади. – Уважаемый, подходите. Подходите!

Торгашка сдернула с туники длиннопалые, цепкие ладони и принялась окучивать Рене. Уверенно поднесла вымоченные соленья и соль с золой, протянула распятых крыс.

– Нет, нет , спасибо.

Жирная муха села на платок свисающий с узкой овальной головы. Тьерри-Кофи заёрзал, но не прыгнул, гордо вышел, силясь проследить за ведьмой и ее новой жертвой.

– Что же вы делаете, ну зачем?

– Отстаивать свое место под солнцем нужно.

–Вас могли избить. Забросать мусором, – он осторожно кивнул на охранника с отрезом газовой трубы.

– Ваа! – Она угрожающе замахнулась ладонью с растопыренными пальцами, – Нда, действительно кошачий сын. Не обижайся, дядь, но над котом подними руку – он или трусливо сбежит или бросится в драку.

– Может вам еще чем-то помочь? – Рене сглотнул, неуклюже поправил подтяжки, а шнурок от ботинка затолкал за борт. Не завязал.

– Помог ли ты мне? Еще нет. Возьми тогда ведро и идем. Не оставят же меня без процентов.

Если соединить на карте все выбитые в глине пустынь ключи и источники, можно было получить подобие шифра или бессмысленный чертеж. Выточить шестерню по нему бы не получилось, но по невидимым нитям схемы струились люди. Вода стояла в трубах три дня подряд. Выходящие капли, грязно-рыжие, хозяйки собирали в банки, отстаивали и сливали в котлы с остатками кукурузных зёрен. А детей подгоняли ведрами в нестройную очередь.

Человеческие ручейки сплетались в сторону новенькой колонки. Пришедшие с плантации рабочие и пастухи расталкивали слабых, стремились первыми дойти до источника. Первым наливали канистры и бочки, до краев, вторых рассматривали две пары глаз. Угрюмый Отец-Змей отваживал незнакомцев. Поводил клюкой и не поднимаясь с подушек.

Шаткая конструкция из шлангов из трубок, заполняясь водой, слабо орошала посевы. Под брезентом, на розетках мелких листьев арахиса и молоденьких пальмовых черенках, конденсировалась влага. Тьерри-Кофи помнил как лакал. Долго, с упоением.

К плантациям тележки таскали долго.

Не выдержав давления от толпы, отделился один из пришлых. Нагло двинулся в обход. Никто не схватил его за руки, и как на утреннем базаре не потянул обратно.

С бетонных плит спустилась Пантера. Запнулась о камень, и захромала, будто выломала ногу в вывернутом заднем колене. Во вне торчали, обрамлялись солнечным светом, таз и острые углы лопаток.

– Значит, сработало.

Наоре поддразнивая, потеребила обвес на поясе. Подразнила хищника головой собрата. Мумифицированные ушки и сшитые глазные щели были органичны охристо-красным аркам на юбке. Как были бы органичны драгоценные камни из праха – голубым свитерам.

Взмах пустым бидончиком. Неприятный тупой удар по черному влажному носу.

Тяжелый, обиженый вздох. Пантера взвыла, взывая к духам предков или совести. Не ударила, припугнула, загоняя жертву в толпу. Полукруг не сомкнулся.

– Не дергайся. – Наоре оказалась позади и напряженно стащила амулет с бедра, – Лизни. Он бросит твой след.

Слова стали гулом и упали в руки горячему ветру. Раскатом по голове Рене. Его забрала темнота бессознания.

Поодаль, полнясь резвостью поднялись бездомыши и обитатели камыша. Диктор на далекой частоте взвизгнул и сбросил напряжение.

Затрещали контакты. Вскипел припой. Вместо парализующего ужаса – шанс все закончить. Импульс вынырнуть из укрытия.

Наэлектризованная шерсть и бегающие искры.

Пантера, способная перегрызть Кофи глотку, прогнулась для прыжка. Зазвенели пружины в матрасах. Лязгнул затвор. Передышка завершилась.

Наложились друг на друга рулетки фотоплёнок. Закоптилась рыжая шкура. Удлинился и окреп хребет. В мутных сводках появились подковы и пятна. Тьерри переродился когда пришла помощь. Он снова вышел против более сильного соперника, как выходил на площади латинского квартала.

Африканская рыжая кошка. Безымянная кошка бросилась вперед.

Они сошлись под взглядами блестящих глаз. Молодые отпрянули не делая ставок – они боялись стать частью насилия, старшие подняли вверх оружие – сделали вклад.

Противника в клочья. И расплавила плоть, прокручиваясь изнутри, железная лента.

Кремовые стены и остатки штукатурки в ведрах. Качнулась лавка, приставленная к стене. Резвый стук каблуков. Отскочила от пола маленькая красная скрепка.

– Веди себя прилично. – Наоре накрыла скрепку сандалием и отдернула белую рубашку на младшем брате.

Ткань смялась в плечах и у верхней пуговицы. Мальчишка потеребил ее. Лопнула нить и исчезла в кармане школьных шорт.

– Может, ну его?

– Тебе и здесь хорошо? На моей шее?

– А если отказали? А ты уже билеты на автобус взяла. – в словах скользкой триадой пронеслись надежды на юношеский забег, выцелить городского ткача и сбросить портфель в ближайшее ведро.

– Комнату тоже сняла. У тебя нет шанса оплошать.

– Не было.

– Жизнь продолжается. Поступить – только начало. Будешь учиться так же хреново , как твои дружки, сдохнешь на улице.

– Не сдохну, приспособлюсь.

– Дансо тебе уши оторвет, а без ушей будет тяжко – Наоре злорадно улыбнулась, – Мы будем жить в городе неподалеку от вашего общежития. Есть вещи на которые он и я пока способны повлиять.

Дверь кабинета тяжелая, свежая. В откосах трещины. Рене отворил ее уверенно и протянул наружу желтый, туго набитый конверт. Хрустящий, с чистым, не засаленным клапаном.

– Вы могли постучать.

Бинты на шее со следами сукровицы. Ровные, без видимой завязки. Такие же на пальцах пострадавшей руки. Вместо костюма – блёклый рабочий комплект, разглаженый лучше свадебного фрака.

Кабинет позади сливался с коридором. Картины со стен перекочевали в коробки. Потускнела оконная рама. Бумаги на столе лежала не горами, а аккуратными, выверенными по линейке стопками.

В углу, скрученная в рулон лежала красная ковровая дорожка и коврик из пантерьего меха. Каждый крупный предмет обернут мешковиной и скотчем.

Знак дальней дороги в светлое будущее, под гром революций.

Расшифровка

1. «чудо Кули» - В апреле 69-го года, в клинике Кули погибал 47-летний пациент с патологией сердца, донора не было. Поэтому Кули на время установил в грудную клетку пациента механическое сердце, сделанное из силикона. Экспериментальное искусственное сердце использовалось в течение 65 часов, и было удалено, когда донорское человеческое сердце стало доступным.

2. «Гри-гри» - Один из магических предметов, которые создаются в рамках западноафриканской магии. По поверьям имеет свойства мощного оберега. В рамках рассказа сочетает в себе сразу несколько магических предметов : по виду Гри-гри, по функциям магическое украшение (перстень/браслет/пряжка/ожерелье/обвес - зависит от статуса заказчика и "навыков" шамана), которое создают с целью обернуться животным или непробиваемым камнем в момент опасности.

3. Верхняя Вольта – ныне "Буркина-Фассо"(«страна честных людей» с 1983-го года). Позднее название появилось в ходе Санкарской революции ознаменовавшей выдворение с территории большого числа европейцев, отказ от иностранной помощи и увеличение производительности народного хозяйства, появление у женщин большого количества прав и свобод (в т.ч законодательный запрет женского обрезания и принудительных браков с малолетними), образование комитета по борьбе с коррупцией.

Сама революция прошла не одним днём, и стимулом к ее началу послужил арест лидера с фамилией Санкарра. Его соратники собирали толпы и создавали маленькие местечковые комитеты во главу которых брали своих более или менее образованных людей.

4. Имена - это забавно поэтому: Нинсгу – Тихий Шаг, Каанде – Благоухание, Нифаа – Взгляд, Кофи - рожденный в пятницу, Наоре - Благословенная, Рене - Возрожденный, Тьерри - Принадлежащий Земле.

5. К терминам: Наба - вождь, нам - магическая сила которая помогает править, ним (оно же маргоза) - одно из африканских деревьев, применяется в том числе для лечения малярии и как инсектицид. Личи - не фрукт, а длинноногая «водная коза», джу-джу - набор магических практик.

6. « Красный Май» - Май 68-го года, серия протестов во Франции. Для понимания текста и Тьерри, важно знать что протесты начались со студенческих демонстраций из-за обесценивания дипломов, безработицы и бездействия профсоюзов, партийного кризиса. Вылились в так называемую "Ночь баррикад", после которой бастовать начали и простые рабочие в знак солидарности студентам и против полицейского произвола.

7. Во время выборов нового вождя/короля наследование не идёт по прямой от отца к сыну. Оно идёт по ветвям родов: от мужчины к его братьям или дядям, после к детям всего поколения (племянники/дети правителя). Часто важную роль играют матери рода или иные женщины связывающие поколения. Они общаются с предками и предсказывают удачность правления.

Чисто теоретически на месте Наоре должна быть ее мать, или упомянутая в тексте тётка. (Оставлю для размышлений)

8. Есть два города "Асни" и "Анси". Первый – в Марокко , а второй – родина нашего героя (там горы красивые и жителей не так много).

9. "...С раннего утра не просвистела ни единой стрелы..." – обряд, в котором будущий вождь показывает благоразумие и отказывается от столкновения после переговоров со своим советником. Первый свист стрел – призыв на войну, вождь выходит в красном/с оружием. Второй свист – стрелы радости, в завершении ритуала.

10. Паубель – одна из ведущих народностей населявшая и населющая земли Буркина-Фассо и прилежащих областей. Занимались и занимаются кочевым скотоводством. На их плечах в 70-80-е года прошлого века держалась мясная промышленность. Как мне известно из открытых источников численность скота в засухи упала на 80% , что не могло не сказаться на благосостоянии как всех жителей страны, так и Паубель в частности (из-за особенностей политики в тот период)