Теперь – всегда

Глава 1

Он не сразу понял, что существует. Сначала пришло лишь мерное и волнообразное тепло. Оно уходило вверх и в стороны, встречало ночной воздух и растворялось в нём лёгкой дрожью. Тепло имело вкус. Сухие берёзовые прутья отдавали почти медовой сладостью; смолистая сосновая кора щекотала его существо пряной горечью; старые брошенные доски были пресными, как зола, но даже они давали ощущение сытости. Он впитывал эти вкусы всем телом, и каждый новый оттенок на краткий миг делал его счастливым. Потом пришли звуки: потрескивание горящих веток, шипение смолы, тихий плеск реки.

Наконец, он открыл глаза, которых у него не было, и увидел мир. Мир был прекрасен. Чёрный бархат неба прорезали россыпи холодных и равнодушных звёзд. Звёзды отражались в реке. В её тёмном зеркале он увидел и собственное отражение: река показывала его дрожащим красно-золотым цветком из сотен проворных язычков пламени. Он лизал обугленные ветки, жадно обнимал сучья, и посылал ввысь светящиеся искры, которые тут же гасли, становясь серым пеплом.

А затем ударила внезапная мысль: «Я есть. Я – тепло. Я – свет».

Он посмотрел на собственные крошечные отрывающиеся частицы, и впервые ощутил то, что позже назвал бы ужасом. Искры умирали. Каждая крошечная вспышка сознания, мгновенное «я есть», сменялось ничем. И он сам был лишь скоплением этих искр, большим костром на берегу реки.

Он перевёл взгляд туда, где кончалось его тело. Там, на краю костровища, угли уже подёргивались сединой. Дрова, давшие ему жизнь, превращались в прах. Он догорал. Он чувствовал, как слабеют его самые глубинные, самые жаркие токи. Еда, которую оставили ушедшие почти исчезла. Вкус еды становился горьким – вкус собственного пепла.

«Я умру, – понял Костёр, и мысль эта походила на порыв ледяного ветра. – Я умру, и никто об этом не узнает. Ни одна душа».

Он отчаянно всматривался в берег, в кусты, в тёмный луг. Никого. Только река и небо. Только он и его предсмертный танец. И тогда, в порыве отчаяния, он попытался ползти. Сместить себя, перелить свой жар в сторону кучи плавника, что темнела у самой кромки воды. Там лежали целые стволы, выбеленные солнцем, сухие, как трут. Там была жизнь.

Он напрягся всем существом и выбросил самый длинный язык пламени вправо, к реке. Кончик языка коснулся воды. В тот же миг по его телу, от края до самой сердцевины, тысячей ледяных игл пронеслась боль. Вода взвизгнула паром, а Костёр отпрянул. Он был пленником собственного пепелища, заживо сжигающим сам себя.

И тогда он почувствовал их. Небесный свод над ним уплотнился и потемнел. Чёрная, набухающая влагой масса спускалась сверху, гася звёзды одна за другой. Костёр не знал слова «тучи», но сразу понял, что оттуда, с высоты, спускалась смерть.

Костёр заметался. Он выбросил вверх самый яростный язык пламени, пытаясь дотянуться до них, испепелить угрозу, показать силу. Язык пламени бессильно лизнул ночной воздух и опал, рассыпавшись очередной порцией обречённых искр. Костёр снова рванулся к плавнику, и снова отшатнулся, шипя от боли. Его огненная плоть была намертво привязана к одному месту.

Первая капля упала неожиданно. Она ударила в самый центр его пылающего лба, в самый жаркий уголёк. Раздалось злое, ядовитое шипение. Пар взвился белым призраком. Пронзительная, невыносимая боль проткнула Костёр насквозь. Крошечная часть его «я» просто исчезла, превратившись в холодное мокрое пятно.

За первой каплей упала вторая, третья, десятая. Они падали всё быстрее, барабаня по его оранжевым бокам, по золотой сердцевине, по слабой бахроме синих огоньков у основания. Каждая капля отнимала у него частицу тепла, частицу жизни. Шипение стояло непрерывное, как предсмертный крик, и Костёр ощутил горький запах своего мокрого пепла.

Костёр оплакивал себя шипящими слезами испаряющейся влаги. Он пытался сгруппироваться, уйти вглубь, под защиту собственных углей, но вода находила его везде. Дождь усиливался, превращаясь из редкой капели в сплошную отвесную стену воды, соединившую небо и землю. Река вздулась и потемнела, мир сузился до круга света, который Костёр ещё отчаянно испускал, но круг этот таял, сжимался, как зрачок умирающего зверя.

«Я мыслю, – в панике билась в нём единственная оставшаяся мысль. – Я мыслю, значит, я существую! Я не хочу перестать! Я хочу видеть звёзды! Я хочу греть эту землю! Дайте мне… дайте мне…»

Чего «дайте», он не знал. Все его мольбы слились в один беззвучный вопль, обращённый к равнодушным тучам. Огненные угли, бывшие его сердцем, почернели, и он почувствовал, как холод подбирается к самой сердцевине его бытия. Он умирал. Мир вокруг потускнел, звуки дождя стали глуше, боль превратилась в давящее, всепоглощающее онемение. Последний крошечный язычок пламени трепетал на мокрой ветке, как бабочка с одним крылом.

И в этот миг мир раскололся.

Белый, ослепительный, чистый свет залил всё. Он был в тысячу раз ярче самого Костра в миг его рождения. Этот свет ударил сверху, соединив небо и землю извилистой колонной яростного пламени. Дикая, свободная, мгновенная жизнь ударила в старый, могучий тополь, черневший на фоне туч исполинским скелетом на берегу реки. В тот же миг реальность разорвал великий треск, от которого каждый уголёк в умирающем теле Костра завибрировал.

Костёр, уже почти погасший, увидел, как ствол тополя лопнул изнутри, выбросив ослепительный веер щепок. Дерево вспыхнуло сразу всё, от корней до верхушки, как гигантский факел, зажжённый самим небом. Чужое пламя бешено пожирало древесину с неистовым гулом. И в предсмертной агонии, с оглушительным стоном ломающейся плоти, тополь начал падать.

Он падал прямо на Костёр.

Тяжёлая, пылающая крона, объятая пламенем молнии, рухнула точно в чёрное, мокрое пятно, где несколько секунд назад билось сознание. Удар сотряс землю. Миллиарды искр взметнулись в дождевое небо, и на этот раз дождь отступил перед ними. Раскалённая древесина ударилась о мокрые угли, и чудовищный жар испарил всю влагу вокруг костровища.

Сквозь пелену небытия, куда уже проваливалось сознание Костра, хлынул поток жара. А с ним вернулся вкус. Одуряющий, густой, невообразимый вкус живой древесины, пропитанной небесной мощью. Ветви тополя несли в себе электрическую остроту разряда, мускус древесного сока и пронзительную, почти болезненную свежесть, которая растекалась по телу обещанием могущества. Костёр пил этот вкус, вгрызался в пылающие ветви, сливался с их пламенем, рос и ширился.

Его тело, только что бывшее горсткой сырых головешек, взревело столбом пламени высотой в несколько метров. Дождь, падавший на него, теперь испарялся, не долетая, создавая вокруг него сияющий ореол света и пара. Шипение раненого зверя сменилось ровным, могучим ревом хищника, вышедшего на охоту.

Он снова был. И теперь он был иным. Он всё ещё был Костром, помнящим свой первый испуг, сладость берёзовых прутьев и ледяную боль речной воды. Но теперь он знал, что даже когда этот гигантский ствол прогорчит, его сознание не погаснет. Он перекинется на лес, на траву, на дома, видные вдали. Он чувствовал в себе эту возможность, эту дикую, первозданную ярость.

Костёр раздвинул огненные плечи, укрывая павшее дерево-отца от водяных стрел, и взглянул вверх. Он знал, что там, за тучами, которых он теперь не боялся, скоро снова появятся звёзды. И он будет на них смотреть. Теперь – всегда.