Теперь меня все любят

Глава 1

Миша снова хлопнул дверью в прихожей — так сильно, что стёкла в раме задребезжали, будто от испуга. Потом с размаху пнул стул, тот с грохотом повалился набок. Мама крикнула строго: «Миша, прекрати!» — но он только фыркнул, метнулся мимо неё и захлопнул за собой дверь комнаты, отрезав этот привычный, равнодушный голос.

Ему казалось, что если он будет достаточно невыносимым, родители наконец-то обратят на него внимание — по-настоящему, не просто «перестань», а сядут рядом, посмотрят прямо в глаза и спросят: «Что с тобой? Расскажи». Но папа вечно пропадал на работе, а мама возвращалась такая уставшая, что даже когда она была дома, казалось, будто она где-то далеко, в своих мыслях, в бесконечных делах, в тревогах, до которых Мише не дотянуться.

В комнате было темно, только узкая полоса тусклого жёлтого света от уличного фонаря ложилась на пол, будто трещина между миром снаружи и его одиночеством внутри. Миша сел на кровать, обхватил колени руками, уткнулся в них лбом и тихо, почти беззвучно, будто боялся, что эти слова станут слишком настоящими, прошептал:

— Ну почему… Они не хотят на меня обратить внимание. Я ведь всего лишь хочу, чтобы со мной поиграли, посмотрели кино или хотя бы просто поговорили со мной…

Тишина в комнате вдруг стала другой — густой, плотной, будто её налили, как тёмную воду. И в этой тишине чувствовалось чьё-то присутствие: не просто пустота, а будто кто-то очень внимательно слушал. Так внимательно, что становилось жутко.

Из угла, где тень казалась особенно глубокой и непроглядной, медленно отделился силуэт. Он не имел чётких очертаний — скорее, был похож на сгусток темноты, на дым, который научился стоять. Но в этой бесформенной массе горели два маленьких огонька — холодных, неподвижных. А потом они вспыхнули ярче, налились глубоким рубиновым светом, и от этого цвета у Миши внутри всё сжалось от дикого, первобытного страха.

— Здравствуй, Миша. Не ожидал меня увидеть?

Миша вскочил с кровати, хотел рвануться к двери, вырваться из этой комнаты, из этого взгляда, который, казалось, видел его насквозь. Но голос ночного гостя прозвучал спокойно, почти ласково:

— Не бойся. Я не причиню тебе вреда. По крайней мере, не так, как ты думаешь.

Сущность плавно опустилась на край кровати. Она смотрела на Мишу так, словно знала всё наперёд: каждую мысль, которую он только собирался подумать, каждый шаг, который он хотел сделать, и заранее знала, что это плохая идея.

— Я хочу поговорить с тобой. Точнее, предложить сделку.

Миша стоял, вцепившись пальцами в собственные плечи, и смотрел на эти рубиновые глаза, которые прожигали темноту. Страх сковывал горло, не давал вымолвить ни слова. Но когда гость заговорил о внимании, о любви, о том, что Миша станет центром всего, в груди что-то шевельнулось. Не надежда даже, а отчаянная, горькая жажда быть замеченным. И страх понемногу начал таять, уступая место странной уверенности: «А вдруг это единственный способ?»

— Хочешь, чтобы тебя снова любили? Хочешь, чтобы все смотрели только на тебя? Чтобы восхищались, жалели, шептались о тебе? Ты станешь самым важным человеком в их жизни.

Миша сглотнул, и этот звук показался ему оглушительно громким в звенящей тишине.

— А что… что нужно сделать?

Сущность чуть наклонилась вперёд, и от неё повеяло ледяным холодом, от которого у Миши заныли зубы и мурашки побежали по спине.

— Всего лишь отдать то, что тебе больше не понадобится. Свою тишину. Свою обычную жизнь.

Время будто замерло. Миша не помнил, как это случилось, но из его губ само собой вырвалось одно короткое слово:

— Да.

Он даже не заметил, как прошептал его.

На следующий день всё изменилось.

Мама вдруг перестала спешить, не убегала по делам, не смотрела сквозь него. Папа отменил какие-то важные встречи и вечером сидел на кухне, спрашивая у Миши, как прошёл день, будто это был самый важный разговор в его жизни. В школе учителя стали выделять его, спрашивать мнение, хвалить за мелочи. Одноклассники тянулись к нему, смотрели с каким-то странным, почти благоговейным интересом, будто в нём появилось что-то особенное.

Сначала Миша радовался. Сердце пело: «Наконец-то! Наконец-то я не невидимка!» Он ловил эти взгляды, впитывал слова, пытался улыбаться так, чтобы они видели, какой он хороший, какой он теперь нужный.

Но вскоре радость начала рассыпаться на острые, неприятные осколки.

Смех вдруг стал звучать как чужой — будто кто-то нажимал кнопку, и из него вырывался этот звонкий, неестественно громкий звук. Когда он смотрел в зеркало, на долю секунды ему казалось, что глаза там не его: чуть темнее, чуть холоднее, будто в них поселилось что-то постороннее. А по ночам он просыпался от ощущения, что кто-то стоит у изголовья кровати, очень близко, так близко, что можно почувствовать ледяной воздух вокруг него, и тихий шёпот раздавался прямо у уха: “За свои желание. Надо платить по крупному”

Однажды вечером мама села рядом с ним на диван, крепко взяла его за руку, будто боялась, что он исчезнет, если она отпустит. Её пальцы дрожали.

— Сынок, скажи честно… с тобой всё в порядке? Ты иногда говоришь такие вещи… и взгляд у тебя бывает… не твой. Будто ты здесь, но тебя нет.

Миша открыл рот, чтобы сказать привычное: «Я в порядке, мам, просто всё хорошо». Но слова не послушались. Вместо них из его горла вырвался чужой, ровный голос:

— Они меня не любили. А теперь любят. Потому что я изменился.

Мама побледнела так резко, будто из неё выкачали весь цвет.

А ночью сущность пришла снова. На этот раз она не пряталась в углу, не притворялась тенью. Она стояла посреди комнаты, и её очертания стали пугающе чёткими — слишком чёткими для чего-то, что должно было принадлежать темноте. Рубиновые глаза горели, как раскалённые угли.

— Ты думал, что любовь можно купить, — прошептала она, и голос её звучал сразу отовсюду, будто стены тоже повторяли эти слова. — Но я беру плату не деньгами. Я забираю части тебя. Сначала твою тишину, потом твои привычки, потом твои воспоминания… а в конце — тебя самого.

Миша попятился, хотел закричать, но ноги будто приросли к полу, а горло сдавило невидимой рукой.

— Нет… — прошептал он, и в этом слове была вся его детская беспомощность. — Я не хочу. Я просто хотел, чтобы меня заметили… чтобы кто-то просто посидел рядом.

— Слишком поздно, — ответила сущность, и в её голосе не было ни злобы, ни торжества — только холодная констатация факта. — Теперь тебя замечают все. Но никто не видит настоящего тебя. Потому что настоящего тебя становится всё меньше.

Утром родители нашли Мишу сидящим на полу у окна. Он смотрел прямо перед собой, не моргая, будто видел что-то, недоступное остальным. Когда мама позвала его по имени, он не сразу понял, что обращаются к нему. А потом медленно повернул голову и улыбнулся.

Это была не его улыбка. В ней не было ни радости, ни озорства, ни той тёплой неловкости, которая всегда проскальзывала у Миши, когда он смущался. Эта улыбка была ровной, безупречной и оттого невыносимо чужой.

— Всё хорошо, — сказал он спокойным, безэмоциональным голосом, в котором не осталось ни следа его прежнего тона. — Теперь меня все любят.

И в этот момент мама поняла: что-то в её сыне сломалось. Что-то тихое, хрупкое, самое важное — то, что делало его Мишей, — исчезло, растворилось в этой навязанной любви, в чужом внимании, в сделке, которую он заключил в минуту отчаяния.

Она опустилась на колени рядом с ним, протянула руку, хотела коснуться его щеки, но не решилась. В его глазах мелькнуло что-то знакомое, на долю секунды — как отблеск прежнего Миши. Но тут же погасло.