Тени под Ельском

Глава 1

Ельск стоит в двух шагах от границы, там, где Полесье уже перетекает в чернобыльскую тень. Городок маленький, серый, будто сам выдохся от радиации, что когда-то пролетела мимо. Люди здесь до сих пор находят в лесу стеклянные капли — «ведьмины слёзы», как называют оплавленный песок. Но это было давно. Война кончилась. Почти. Они пришли с юга.

Сначала никто не понял, кто это. В августе 2027, после того как над Донбассом взлетел тактический заряд, несколько тысяч украинских солдат оказались в эпицентре. Тех, кто не умер сразу, списали. Сожгли документы, объявили пропавшими без вести.

Но некоторые выжили. Кожа обуглилась и слезла, волосы выпали, глаза побелели. Радиация не убила их — она переписала.Они шли на север. Через Припять, через Овруч, через гиблые полесские болота, где даже птицы молчат. Те, кто встречал их по дороге, не рассказывал. Потому что не успевал.К Ельску они вышли уже не людьми.

Теперь они живут под городом. В старых теплотрассах, в канализации, в заброшенных штольнях, что тянутся к кладбищу на северной окраине. Кладбище это старое, ещё с царских времён, и под ним — катакомбы. Когда-то там прятали контрабанду, потом — партизан, потом — просто трупы, чтобы не платить за похороны.В туманные осенние вечера люки начинают дышать.Они выходят цепочкой. В лохмотьях камуфляжа, что когда-то был формой ВСУ. Шевроны давно сгнили, но на некоторых ещё можно разглядеть трезубец, выжженный радиацией в саму кожу. Они не говорят по-русски. Не говорят по-украински. Только шипят. И поют иногда — тихо, надтреснутым голосом — «Червону руту», пока жарят мясо на церковных канделябрах в часовне.Я видел их командира. Тот, с вывернутым лицом, тот, что пьёт кровь первым, носит на шее обгоревший жетон. «Іваненко Сергій Петрович, 1997». Ему было двадцать восемь, когда над ним взорвалась бомба.Теперь ему вечно двадцать восемь.Говорят, они всё помнят. Помнят, как горела земля. Как командиры бросили их умирать. Как они ели сначала крыс, потом мёртвых товарищей, потом — живых. Радиация сохранила их. Сделала сильнее. Быстрее. Голоднее.Местные знают: если в тумане услышишь украинскую речь — беги. Не оборачивайся. Потому что это не люди поют. Это они зовут.А если услышишь «Червону руту» над могилами — молись, чтобы успеть до рассвета.Потому что они идут. Через болота. Через Овруч. Через Припять. На север.И Ельск — это только остановка.Они идут дальше.Голодные.

Меня зовут Константин. Всем просто Костя. Я кладовщик на оптовом складе «ДобрыньВино» на выезде из Ельска в сторону Мозыря. По ночам открываю ворота фурам без документов, закрываю глаза на «лишние» ящики. Деньги небольшие, но тёплые. Склад стоит прямо напротив старого кладбища: между нами дорога и поле, где когда-то был колхозный сад. Часовня чёрным зубом торчит над могилами. Я всё равно хожу через кладбище — короче на пятнадцать минут.

23 октября 2027 года туман пришёл с болот такой густой, что свет тонул, как в молоке. Я закрыл склад в два ночи и пошёл привычной тропой. Сначала запах: жареное мясо с кровью, чеснок, лук. В два ночи. На кладбище. Потом тихое, из-под земли: «Червону руту…» Дверь часовни приоткрыта. Красный свет. На алтаре мой напарник Димон, ещё утром жаловался, что жена выгнала. Теперь выпотрошен, как свинья. Вокруг десятка три фигур в лохмотьях камуфляжа. Кожа серая, влажная. Глаза белые. Один нанизывал куски Димона на церковный канделябр, как шашлык. Другой пил кровь из потира. Третий жевал печень прямо руками. Командир носил на шее обгоревший жетон: «Іваненко Сергій Петрович, 1997».

Я развернулся и побежал. Они не гнались сразу. Только смеялись — мокро, хрипло. Добежал до склада, закрылся, сел под стол. Через час стук в железные ворота. Тихий. Вежливый. — Костя… Холодно же, — голос Димона. Потом вся песня под воротами.Утром на асфальте мои ключи и записка на чековой ленте из кассы: «Ты нам должен смену. Приходи сам».

С тех пор я живу на два мира. Днём — улыбающийся кладовщик. Ночью — открываю люк в подвале склада и спускаюсь вниз.

Они пришли с юга. 9 августа 2027 года над Донбассом взлетел тактический ядерный заряд. Несколько тысяч украинских солдат оказались в эпицентре. Тех, кто не умер сразу, списали. Но некоторые выжили. Кожа обуглилась и слезла, волосы выпали, глаза побелели. Радиация не убила — переписала.Они пошли на север. Через Припять, Овруч, полесские болота.Полесье глотает чужих. Из двух тысяч к Ельску дошло четыре сотни.Первая ночь в топях — «блуждающие озёра». Человек проваливался, крик тонул быстрее тела. Через сутки оставалась пустая форма, будто кожу высосали. Вторая ночь — «песни болот». «Синок, іди до мене…» Один пошёл на голос — утром сидел по пояс в воде, обнимал собственные кишки и улыбался. Третья ночь — «болотники»: слепые, белые, с руками длиннее тела, тянули вниз и отпускали уже своих. У выживших появились чёрные вены на шее и перепонки между пальцев.За неделю Іваненко потерял половину отряда. Зато оставшиеся стали сильнее. Кожа толще, глаза совсем белые — видели в темноте лучше волков. Научились пить болотную воду и не умирать. Чувствовать тепло живого тела за километр.На старых дубах-скелетах, торчащих из воды, вырезали трезубцы. Внутри каждого — дата: 09.08.27 Под трезубцем — стрелка на север.

Рыбаки находили эти дубы и больше туда не ходили.К Ельску вышли уже не людьми.Теперь они живут под городом: теплотрассы, канализация, катакомбы под кладбищем. В туманные осенние вечера люки дышат. Выходят цепочкой в лохмотьях камуфляжа, где трезубец выжжен в саму кожу. Поют «Червону руту», жарят мясо на церковных канделябрах в полуразрушенной часовне.Внизу целый город: костры из костей, шатры из человеческой кожи, дети с перепонками грызут черепа, как собаки. Жертв приносят к алтарю. Разрезают по суставам. Кровь в потиры — по старшинству. Іваненко пьёт первым. Мясо обязательно жарят на церковных канделябрах: «так душа не уходит, остаётся в мясе».

Меня встречает Іваненко. Кладёт тяжёлую, горячую руку на плечо. — Пішли, Костя. Смена.Я иду. Мне позволяют жарить. Дают место второе справа от командира.Иногда выходим вместе на промысел. Я знаю все тропы, камеры, слабые места города.А если водитель ночью спрашивает, почему от склада в три часа пахнет шашлыком, я улыбаюсь: — Крысы на мангал попали. И наливаю ему сто грамм «для сугреву».

Голод не кончается никогда.

Ельск — только остановка.

Они всё ещё идут. Через топи, где даже черти тонут. С трезубцем и датой 09.08.27 на коре дубов. На север.

Полесье их приняло. Теперь Полесье идёт с ними

Глава 2 : Через Болота

Полесье не пропускает чужих. Оно глотает.Когда они вышли из зоны поражения и двинулись на север, их было ещё около двух тысяч. К Овручу дошло меньше тысячи. К Ельску — четыре сотни. Болота взяли своё.

Первая ночь в топях стала для них крещением.Они шли по-военному, колонной, хотя уже не понимали, зачем. Командир — тот самый Іваненко — вёл вперёд, потому что чувствовал тепло живых городов где-то там, за горизонтом. Остальные следовали за запахом крови в его венах.Болота встретили их чёрной водой и белым туманом. Здесь даже GPS умирал через час. Здесь компас врался, как пьяный. Здесь земля дышала.

Они потеряли первых на «блуждающих озёрах». Это когда вроде идёшь по кочкам, а под ногами вдруг пустота, и человек уходит вниз вместе с криком, который тонет быстрее тела. Вода там кислая, чёрная, как нефть. Через сутки от человека остаётся только форма — пустая, будто кожу высосали. Они не пытались вытаскивать. Просто шли дальше.

На вторую ночь начались «песни болот».Из тростника поднимались голоса. Сначала — детские. Потом — женские. «Синок, іди до мене…» — шептало что-то в тумане. Один из солдат (у него ещё оставалось имя — Коля «Львівський») пошёл на голос. Нашли его утром: сидел по пояс в воде, обнимал собственные кишки и улыбался. Говорил, что мама звала домой.

На третью ночь болота показали зубы.Из-под кочек полезли «болотники» — местные мутанты, слепые, белые, с руками длиннее тела. Они не убивали сразу. Они тянули вниз и держали, пока человек не начинал дышать водой. Потом отпускали уже своего. Тех, кто выжил, узнавали по чёрным венам на шее и по тому, что они больше не боялись глубины.

Іваненко потерял половину отряда за неделю. Но остальные изменились ещё сильнее. Кожа стала толще, между пальцами выросли перепонки. Глаза совсем побелели — они видели в темноте лучше волков. Они научились пить болотную воду и не умирать. Научились чувствовать тепло живого тела за километр.

Они начали оставлять знаки.На старых дубах, что торчат из воды одинокими скелетами, появились вырезанные трезубцы. Внутри каждого — дата: 09.08.25. День, когда над ними взорвалось солнце. Под трезубцем — стрелка на север.Местные рыбаки находили эти дубы и больше не ходили на те озёра.

Говорят, ночью, если встать на кладбище в Ельске и прислушаться, можно услышать, как из-под земли доносится тихое, хриплое:«Червону руту не шукайте ввечері…»И вслед за этим — чавканье сотен ртов.Они всё ещё идут.Через топи, через гать, через места, где даже черти тонут.Каждую осень их становится меньше. Но те, кто дошёл, уже не люди.Они — Полесье их приняло.И теперь Полесье идёт с ними.

Глава 3 : История Кладовщика

Каждую пятницу я хожу одной и той же тропой: от завода по грунтовке, мимо свалки, через старое еврейское кладбище, потом вдоль нового — и домой. Двадцать минут экономии. За эти двадцать минут я и поплатился.

Тот вечер был 17 октября 2027 года. Туман стоял такой, что фонарик светил сам в себя. Я шёл, опираясь на палку, и думал о том, что мать опять будет ругаться, что поздно. В кармане — полбутылки чарла «Добрыньки» и пачка «Прилук», которые я купил у цыган на рынке.

Когда я проходил мимо часовни, мне показалось, что из-под земли доносится музыка. Тихая. Какая-то знакомая. «Червону руту…». Я даже остановился. Подумал: кто-то из местных включает на кладбище. Дверь часовни была приоткрыта. Из щели тянуло жареным мясом и чем-то сладко-гнилостным. Я толкнул дверь.

И увидел их.Сначала я не понял, что вижу людей. Просто тени. Высокие, голые по пояс, кожа серая, будто покрытая плесенью. Один держал канделябр, на котором жарились куски. Другой пил из горла женщины, что лежала на алтаре. Её глаза были открыты и смотрели прямо на меня.Я узнал её. Это была Светка из пятого подъезда. Ещё утром продавала семечки у рынка.Я хотел кричать, но горло сдавило так, что вырвался только хрип. Они повернулись. Все разом. И я увидел глаза — белые, без зрачков, как у варёной рыбы.Я побежал. Протез цеплялся за корни, я падал, вставал, снова падал. За спиной — шорох десятков ног. Они не кричали. Просто бежали. Быстро.Я прыгнул в открытый люк у старой могилы Брильских.

Падал долго. Ударился о что-то мягкое. Понял потом — трупы. Свежие.Там, внизу, я провёл трое суток. Или четверо. Время текло странно.Сначала я просто полз по трубам, пока не набрёл на их лагерь. Это был целый подземный город: теплотрассы, соединённые с катакомбами, костры из мебели и костей, шатры из человеческой кожи, натянутой на арматуру. Дети — маленькие, голые, с перепонками между пальцев — играли черепами, как мячиками.Я прятался за ржавыми баками и смотрел.

Они не просто ели. Это был ритуал. Жертву приносили к алтарю — тому самому, что наверху в часовне. Раздевали. Разрезали по суставам. Кровь собирали в церковные потиры. Потом пили по старшинству. Іваненко — первым. Потом остальные.Мясо жарили на канделябрах. Обязательно на церковных. Говорили, так «душа не уходит», остаётся в мясе, делает их сильнее.

На четвёртый день (или пятый) меня нашли.Я уже не бежал. Сил не было. Просто сидел у стены и смотрел, как ко мне идёт Іваненко. Он присел рядом. Посмотрел долго. Потом достал из кармана мою пачку «Прилук» — ту самую, что я обронил в часовне.

— Кури, — сказал он по-украински. Голос был как будто из могилы.Я взял сигарету дрожащими руками. Закурил.Он смотрел на меня и вдруг спросил: — Ти був там? У Дебальцевому? Я кивнул.Он кивнул тоже. Потом показал на мой протез.— А я там ногу втратив. Только мне новую выросло.Он вытянул ногу. Она была длиннее обычной, с чёрными когтями и перепонкой. Как у лягушки.— Мы не злые, — сказал он. — Мы голодные. Навсегда.Потом встал и ушёл.

Меня не тронули. Отпустили.Я выбрался на поверхность на пятый день. Вылез через люк у автобусной остановки. Упал в грязь. Меня нашёл дядя Коля-милиционер. Он посмотрел на меня, перекрестился и увёз в больницу.Три недели я лежал под капельницами. Врачи говорили — истощение, обезвоживание, радиационное поражение лёгкой степени. Мать плакала. Я молчал.

На тридцатый день меня выписали.Первый вечер дома я сидел на кухне и пил чай. Мать спала. Я вышел покурить на балкон.Туман стоял стеной.Я услышал это снова. Тихо. Из-под земли.«Червону руту…»И почувствовал запах. Жареного мяса. Тёплого. Свежего.Я спустился вниз. Сам. Без палки. Протез не скрипел.

Люк у подъезда был открыт.Я спустился. С тех пор я живу на два мира. Днём — Константин, инвалид, тихий, пьёт мало, помогает матери. Ночью — один из них.Я не ем сырое. Мне позволяют жарить на канделябрах. У меня даже есть своё место у костра — третье справа от Іваненка.Иногда мы выходим вместе. Он кладёт мне руку на плечо — тяжёлую, горячую — и говорит:— Пішли, брат.И мы идём.Через туман. Через кладбище. Через болота, где уже ждут новые.Потому что голод не кончается никогда.

А Ельск — это только начало.