Тень, что поёт. Том третий

Тень, что поёт. Том третий

ТЕНЬ, ЧТО ПОЁТ

том третий

Сказания с той стороны границы

Истории о мёртвых, что шепчут,

И живых, что слушают

Анастасия Sunset

Вдохновлено песнями группы «Король и Шут»

✧ Эпиграф

Не верь свету.

Он уходит первым.

А песня остаётся.

— Горшок

«Неофициальное фанатское произведение, вдохновлённое атмосферой песен группы „Король и Шут“. Все права на оригинальные песни принадлежат их правообладателям.»

✧✧✧

✧ От автора

Эта книга — не история, а тропа.

Она не начинается с первой страницы и не кончается на последней.  Её можно открыть где угодно и всё равно ты окажешься там, где ночь глядит из-за плеча, а ветер напевает чужими голосами.

Это уже третий сборник из цикла «Тень, что поёт».  Каждый том, как костёр в пути, один гаснет, другой загорается, и только дорога остаётся той же.

Здесь будут дороги, где шаги путаются с чужими, костры, что греют лишь тех, кто умеет слушать, и голоса, которые нельзя забыть.  Может быть, ты услышишь в них своё.

Я не обещаю, что тебе будет легко. Но обещаю ты не останешься один.  Где-то рядом всегда будет тень с гитарой, шёпот Алуэрны и дыхание тех, кто однажды пел до нас.

Слушай внимательно.  Некоторые истории звучат тише дождя.  Но именно они — самые важные.

✧ВСТУПЛЕНИЕ от Алуэрны

Я не умею рассказывать истории так, как Горшок. У него каждая песня костёр: вспыхнет, согреет, а потом оставит угли, к которым ещё долго тянешь ладони.

Моё слово другое. Оно тише, осторожнее. Ближе к шёпоту, чем к крику.

Но если ты открыл эту книгу значит, тебе тоже доводилось идти ночью там, где никто не ждёт, и слышать шаги, что повторяют твои.

Ты знаешь, как это — улыбнуться в темноте, не будучи уверенным, что ответят улыбкой, а не оскалом.

Эта дорога — не для героев. Здесь нет победителей. Здесь есть те, кто ищут, и те, кто слушают. А ещё — тени, что поют. Иногда они поют за нас. Иногда — вместо нас.

Третий сборник — третья тропа. И чем дальше мы идём, тем сильнее понимаю: сказки — это не про выдумку. Это про то, что остаётся с нами, когда всё остальное уходит.

И если однажды тебе станет слишком тихо — просто присядь у огня.

Мы будем рядом.

✧ Сказ первый. Тот, кто вернулся…

Тень, что поёт, не принадлежит ни свету, ни мраку. Она идёт рядом, пока есть хоть один, кто слушает

Ночь была тише обычного. Даже волки не выли, лес затаил дыхание.

Алуэрна сидела у костра, вглядывалась в тлеющие угли. Треск стал редким, как шаг старика по скрипучим доскам. Она вслушивалась, но не в лес, не в ветер. Внутрь себя. Там пусто. Там, где раньше был голос.

«Значит, так и всё…» — подумала она.

Тишина тяжело давила, будто сама ночь легла на плечи. Алуэрна закрыла глаза и, едва слышно, почти губами, начала напевать:

Мне больно видеть белый свет,

Мне лучше в полной темноте…

И в этот миг огонь дрогнул, словно кто-то с другой стороны костра втянул дым в лёгкие.

— Ну ты и занудная стала, ёмае… — сказал хриплый, до боли знакомый голос.

Она резко подняла голову. Сердце ударило так больно, что на миг перехватило дыхание.

Он сидел, напротив. Не появился из темноты, просто был там, как всегда сидел.

Шут, бродяга, голос, что не умолкает. Горшок.

— Думала, отделалась, да? — улыбнулся он косо, по-старому, протягивая руки к огню.

— Ты… — голос дрогнул, и Алуэрна прикусила губу, боясь, что, если заговорит громче разрушит всё. — Но я видела… как ты ушёл.

— Видела, — он усмехнулся криво, но глаза оставались серьёзными. — Только песня не уходит, если её помнят. Ты помнила. Вот я и вернулся.

Она сжала пальцы, чтобы удержать этот миг, не дать ему рассыпаться.

— Я думала, это конец.

— Конца нет, — отрезал он. — Есть паузы. Есть куплеты, что идут дольше. А есть припев, от которого всё снова начинается.

Костёр вспыхнул ярче, и Алуэрна увидела, что рядом с ним стоит гитара. Она не видела, чтобы он её ставил. Но струны звякнули сами собой, словно ночь тронула их пальцами.

— Ты призрак, — прошептала она. — Тень.

— Ага, — ухмыльнулся Горшок. — А разве я когда-то был другим?

Он наклонился ближе, и пламя качнулось, прислушиваясь вместе с ней.

— Я с самого начала был тенью, песней, криком из темноты. Ты ведь знала это. Знала и всё равно шла рядом.

Алуэрна приподняла плечи, и на губах появилась тонкая улыбка — горькая, но настоящая.

— Да… И, наверное, я сама стала такой же.

— Вот именно! — он хлопнул ладонями, искры взлетели вверх. — Мы оба из одного леса. И пусть живые молчат, боятся, забывают — мы будем петь. Потому что тени поют громче.

Он закинул ногу на ногу, щёлкнул пальцами, и тени у костра зашевелились.

Они вытянулись, как зрители на концерте, вглядывались пустыми лицами, ждали.

— Вот они — сказал он. — Наши слушатели. Им всё равно, мёртвые мы или живые. Им важна правда. А правда, моя лунная стражница, в том, что мы не закончили.

Он помолчал, глядя в огонь, и вдруг добавил:

— Знаешь, ведь по всем правилам меня там, за чертой, не должно быть. Чистилище теней… оно ж не терпит таких, как я. Душу мою хотели смыть дочиста, обтереть, как старую доску. А я упёрся.

Алуэрна наклонилась ближе.

— Как?

Горшок хмыкнул.

— Да всё просто. Они там, в своих коридорах, привыкли к покорным. А я им песню. Сначала тихо сам себе. А потом громче. До визга, до хрипоты, пока стены не задрожали. Тени, что ждали очищения, вдруг вспомнили, кто они были: воры, странники, влюблённые, глупцы. И каждый подтянулся к моему голосу.

Он усмехнулся, но глаза его на миг стали совсем чужими.

— Чистилище — оно ж молчанием питается. А я им крик, аккорд, шутку. Там, где должна быть тишина, я сделал концерт. Понимаешь да, двери не выдержали.

Алуэрна едва слышно прошептала:

— Ты сбежал?

— Ха! — Горшок хлопнул ладонью по колену. — Я вернулся, ёмае. Это они меня отпустили. Потому что поняли: меня невозможно стереть. Я слишком шумный для вечного молчания.

Он развёл руками, и костёр взорвался искрами.

— Вот так я и снова здесь. Снова рядом. Пока есть хоть один, кто слушает, меня не загнать обратно.

Алуэрна смотрела на него, и в груди у неё снова зажглось то, что она боялась потерять навсегда.

Огонь.

— Значит, опять пойдёшь рядом? — спросила она.

— Как и всегда. — Он улыбнулся. — Пока есть дорога, пока есть тени, пока кто-то слушает — мы будем петь.

Тени вокруг костра замерли, слушая. Даже угли перестали трещать.

— Они пошли за мной, — продолжил он, уже серьёзнее. — Те, кто устал ждать забвения. Те, кто помнил хоть одну свою песню, хоть одну историю. Мы вышли хором, и ни одна стража нас не остановила. Потому что против песни меча не поднять.

Алуэрна не сводила с него взгляда.

— И где они теперь? Эти души?

Горшок улыбнулся криво.

— А где угодно. В каждом лесном шорохе, в каждом сновидении, где слышишь чужой голос. Иногда они возвращаются, чтобы прошептать слово, иногда смеются в темноте. Они больше не в Чистилище. Оно их не удержало.

Он обвёл рукой круг над головами, и тени у костра зашевелились, будто кивая его словам.

Алуэрна прикрыла глаза и улыбнулась. Она знала: это не конец. Просто новый куплет.

А лес вокруг слушал. И даже волки впервые за долгое время тихо подхватили мотив.

✧✧✧

✧ Сказ второй. Река, где отражаются сны.

Сначала был сон, тягучий и странный, будто кто-то незаметно снял завесу между мирами и дал заглянуть внутрь, но не сказал, что будет дальше.

Алуэрна стояла на берегу озера.

Небо было густым, синим, без ветра и звуков. Вода неподвижна, как зеркало, только звёзды дрожали на её поверхности.

Рядом с ней находился человек. Незнакомец, но с лицом, которое она узнала бы издалека.

Актёр, что играет Горшка в сериале. Из того, настоящего мира, откуда когда-то пришла Алуэрна — из реальности, связанной с этим местом тонкими, почти неуловимыми нитями, переплетёнными между мирами, снами и тем, что прячется за гранью. Он стоял просто, по-человечески, и всё равно от него веяло чем-то немного неправильным, как от декораций, внезапно оказавшихся в настоящем лесу.

А на воде плыла лодка.

Старая, тёмная, с потёртыми бортами, вынутая из чужой истории. В ней сидел Горшок. Настоящий. Слегка растрёпанный, с тем живым блеском в глазах, который невозможно перепутать ни с одной ролью.

Чем дольше Алуэрна вглядывалась, тем яснее становилось: это актёр. Тот самый. Теперь он был в образе Горшка, и происходящее напоминало сцену, застигнутую врасплох.

На берегу мелькали силуэты людей с камерами и штативами, кто-то шептался, хлопнула хлопушка. Свет от прожекторов лёг на воду ровными кругами. Всё разворачивалось вполголоса, как во сне, и никто вокруг, кажется, не замечал её присутствия.

Берег, съёмочная площадка, лодка и отражения на воде сливались в одно, границы расползались и таяли, как туман на рассвете.

В воздухе повисло лёгкое напряжение, почти неуловимое. Казалось, сама реальность затаила дыхание, ожидая, кто сделает шаг первым.

На берегу и на воде были два лица, два Горшка, два мира. И где-то между ними стояла она.

Алуэрна достала телефон, включила запись и, сама, не понимая зачем, произнесла вслух:

— До чего техника дошла…

Актёр обернулся, усмехнулся, глянул прямо в камеру, как знал, что всё это не игра.

Лодка качнулась, вода задрожала, и реальность потянулась, как ткань, зацепившаяся за гвоздь.

Свет сменился, воздух сгустился, и в одно мгновение озеро стало чужим.

Неопасным, нет. Просто другим.

И в этот момент она проснулась.

✧✧✧

Ночь была тёмная, безлунная. Вокруг тихо, только лёгкое плескание.

Алуэрна приподнялась и поняла: они плывут.

Лодка скользила по чёрной, вязкой воде. Туман стелился по глади, будто указывая дорогу.

На другом конце сидел Горшок. Не актёр, а настоящий, призрачный, но живой.

— Ну что, снилось? — сказал он хрипловато.

— Да. Озеро. Актёр. Ты на лодке. И… странное чувство, будто я стояла сразу в двух мирах.

Он улыбнулся.

— Похоже, тебя позвали.

Алуэрна огляделась. Берегов не было. Лишь мрак и тихая, глубокая вода.

И тогда она поняла, где они. Эта река не из её мира или сна.

Чёрная гладь, туман, редкие огни вдали, всё это она видела раньше, в старых снах и в фильмах, где мёртвые плывут к своим судьбам.

— Это та самая, — выдохнула она.

— Ага, — ответил Горшок. — Река душ. Та, где лодки не плывут просто так.

Где-то в тумане проплыла другая лодка.

Тихая, с едва различимыми силуэтами, как тени, что забыли свои имена.

Алуэрна смотрела, и сердце сжималось не от страха, а от странного узнавания.

Каждая лодка несла не только душу, но и песню, глухую, пронзительную, как скрипка в темноте.

— Расскажи, — сказал Горшок. — Что за сон.

Она рассказала всё, как было: про актёра, про лодку, про слова, вырвавшиеся сами.

Он слушал внимательно, без привычных подколок, только изредка щурясь в туман, будто что-то проверял.

— Знаешь, — произнёс он наконец, — такие сны просто так не снятся.

— Думаешь, это знак?

— Думаю, — он улыбнулся криво, по-своему, — что нас сюда занесло не просто ради прогулки. Река сама выбирает, кого к себе подпускать.

Лодка плыла медленно, словно слушала их разговор.

Вдалеке мерцал свет, то ли берег, то ли чей-то костёр. Туман дышал, как живое существо.

Алуэрна опустила руку в воду. Она была холодной, как ночь, но не мёртвой.

И в глубине ей почудились силуэты, смутные, лица тех, кого она знала и потеряла.

Горшок тоже смотрел вдаль, и в его взгляде впервые за долгое время не было ни шутки, ни бравады. Только тихое понимание.

— Ну что, Волчья дочь — сказал он негромко. — Похоже, сказка опять решила, что мы её персонажи, емае...

Алуэрна улыбнулась в ответ.

— Мы и не спорим.

Лодка растворялась в тумане, унося их всё дальше по реке, где прошлое и будущее переплетались, как струны старой гитары.

И над чёрной водой тихо звенела невидимая песня.

✧✧✧

✧Сказ третий. Повелительница мух

Туман расступался медленно.  Лодка скользила по воде всё тише, пока не замерла у заросшего берега. Древние деревья стояли плотно, как сторожа. Ветки скрипели под ветром, но под этим звуком скрывалось другое, едва слышное гудение, похожее на дыхание множества крошечных существ.

— Приехали, — сказал Горшок негромко, оглядываясь. — Ну и местечко… знакомое до мурашек.

Алуэрна встала, глядя на тёмную стену леса. Воздух здесь был другим. Застоявшимся, пропитанным чем-то чужим и тяжёлым, как перед грозой. Казалось, он хранил в себе чужие разговоры, шаги, песни. И ещё чью-то старую беду.

Они ступили на берег. Туман начал редеть, обнажая лесную тропу. Шаги отдавались глухо, в точь земля под ними была не совсем настоящей.

— Это место помнит больше, чем кажется — сказала Алуэрна.

— Ага, — кивнул Горшок. — Тут раньше деревня стояла. Древляне. Давно сгинувшие, но… — он всмотрелся в тени между стволов, — не до конца.

С каждым шагом очертания леса менялись. Между деревьями начали проступать бледные, полупрозрачные силуэты, обрывки домов, изгороди, кострища. Сначала неясные, как пятна на воде, потом чётче, почти живые.

Алуэрна замедлила шаг, чувствуя, как пространство вокруг вспоминает само себя.

— Видишь? — Горшок усмехнулся краешком губ. — Не каждый это заметит. Только те, у кого глаза уже побывали по ту сторону.

— Или те, кто слушает.

Он кивнул.

Тени деревни шевелились. Не угрожающе, а как старики, вышедшие на порог, посмотреть, кто пришёл. Где-то в глубине послышалось едва уловимое жужжание. Сначала слабое, потом нарастающее.

— Не нравится мне этот звук, — пробормотал Горшок. — Слишком знакомый.

И вдруг в тишине, где секунду назад был только шёпот деревьев, прозвучал тихий, женский смех. Он прокатился по лесу, как круги по воде, и растворился, оставив после себя ощущение липкого холода.

Алуэрна напряглась. Она знала эту легенду.

— Фея, — сказала она тихо. — Повелительница мух.

Горшок скривился.

— Ага. Демьян и его великая любовь… романтик, чтоб его, ёмае.

Всё начинало складываться. Река вывела их не случайно. Это место ждало их.

Сумрак загустел. Между тенями старых домов проступила стройная фигура, с прозрачными крыльями за спиной. Лицо её было смутным, собранным из лунного света и роя насекомых. Вокруг клубились мухи, образуя подобие короны.

— Гости… — голос феи был шелестящим, похожим на движение тысяч мелких крыльев. — Давненько сюда никто не заходил.

— Мы не по своей доброй воле сюда шли — сказал Горшок, не отводя взгляда. — Река привела.

Она засмеялась снова, не злорадно, а так, как услышала старую шутку.

— Река не врёт. Значит, вы нужны здесь.

Мухи загудели громче. Из-под земли выступили едва заметные очертания идола в овраге, того самого, которому Демьян когда-то поклонялся. Лес ожил, шепча слова старой песни, которую никто из живых давно не пел.

— Похоже, романтик опять устроил вечеринку, — вполголоса сказал Горшок.

Алуэрна бросила на него взгляд. В её глазах мелькнуло что-то вроде тревоги. Она чувствовала, что это место не просто вспоминает прошлое. Оно пробуждается.

Из глубины оврага донёсся тихий, неуверенный шорох. Земля под ногами едва заметно дрогнула, и между корней старых дубов поднялся холодный туман, похожий на то как кто-то вздохнул после долгого сна.

— Вот и он… — шепнул Горшок, криво ухмыльнувшись. — Наш герой-любовник.

Из тумана выступила фигура. Высокая, худощавая, с перекошенным силуэтом, время мяло его, как старую куклу. Глаза светились тусклым болотным светом. Это был Демьян, не живой, но и не совсем мёртвый. Тень, застрявшая между легендой и забвением.

Он двигался рывками, как человек, давно разучившийся ходить. Руки были вытянуты вперёд, а на груди висели тёмные остатки деревянного идола, как оберег или кандалы.

— Я знал… — голос его был сиплым и трухлявым. — Я знал, что она вернётся…

Фея, окружённая роем, склонила голову с едва заметной насмешкой.

— Вернуться можешь ты, Демьян. Я — никогда не уходила.

Он сделал к ней шаг, и мухи закружились плотнее и радостнее.

— Ты обещала… любовь… вечность…

— Я ничего не обещала, — тихо ответила фея. — Ты услышал то, что хотел.

Алуэрна смотрела на них, затаив дыхание. Вокруг чувствовалось странное натяжение. Старые тени деревни сгущались, жители древлян собрались вновь, чтобы наблюдать развязку старой истории.

Горшок хмыкнул:

— Вот и началось шоу. Любовь, мухи и идол в овраге… романтика, ёмае.

Фея повернулась к Алуэрне.

— Ты не отсюда. Но ты слышишь. Значит, дорога привела тебя не случайно.

— Мы не ищем неприятностей, — спокойно сказала Алуэрна. — Река просто вывела нас сюда.

— Река не делает ничего «просто», — перебила фея. — Здесь осталась песня. Незаконченная. И вы пришли, чтобы либо допеть её…, либо стать частью припева.

Мухи взвились в воздух. Лес загудел, как огромный улей.

Демьян поднял руки, глядя на фею с отчаянием и обожанием одновременно.

— Я готов! Я снова принесу жертвы! Пусть все поверят, что любовь жива!

— Ты уже принёс, — мягко сказала она. — Себя.

В тот же миг земля под его ногами разошлась, и из оврага потянуло холодом. Тень Демьяна медленно осыпалась, словно пепел, а его голос ещё долго звучал в воздухе, растворяясь в гуле мух.

— А вот это было эффектно, — пробормотал Горшок, скрестив руки. — Почти как финал плохого мюзикла.

Фея посмотрела на них снова.

— Вы не зрители. Вас позвали не для этого.

Алуэрна напряглась. Она чувствовала, сейчас начнётся нечто важное. Лес затаил дыхание, тени придвинулись ближе, а над головой закружились первые мухи, точно разведывая, кто из пришедших заговорит первым.

Фея вдруг замолчала. Рой вокруг неё застыл в воздухе, как натянутые струны. Лес стал странно тихим, неестественно. Даже ветер прекратился.

— Странно… — прошептала она. — Это не я вас позвала. И не река.

Алуэрна нахмурилась.

— Тогда кто?

Фея коснулась земли кончиками пальцев. Почва под её ладонью дрогнула, и из глубины донёсся звук. Не голос и не шум, мелодия. Тихая, рваная, старинная песня, которую кто-то поёт после долгих лет молчания.

Горшок поднял голову.

— Слышу… — хрипло сказал он. — Вот чёрт, я это слышу…

Воздух вокруг них начал дрожать, как поверхность воды от упавшего камня. Тени деревни вспыхнули, и на мгновение лес исчез.

Они стояли посреди деревни живой, шумной, наполненной голосами и светом. Древляне смеялись у костров, где-то играли дети, вдалеке звучали песни.

— Это… не сон, — прошептала Алуэрна.

— Песня, — ответила фея. — Она жила здесь. Она связывала людей, лес, духов. Она помнит. И она хочет, чтобы вы это увидели.

Вокруг них всё оживало всё ярче. Кто-то проходил прямо мимо них, не замечая, словно они были невидимками. Горшок медленно повернулся, вглядываясь в лица людей.

— Алу… — выдохнул он почти по-человечески, — это ж не воспоминание. Это как… реальность в реальности.

Фея смотрела пристально, не моргая.

— Песня выбрала вас. Она говорит не словами. Смотрите внимательно. Если поймёте, зачем она вас позвала — сможете уйти. Если нет… останетесь здесь навсегда. Как Демьян.

Слова её повисли в воздухе, как последний аккорд перед тишиной.

Воздух дрогнул снова. Звуки деревни стали нарастать, будто кто-то прибавлял громкость старой пластинки. Где-то зазвонил колокол, запах дыма смешался с влажным туманом, и мир вокруг пошёл рябью. Лес и призрачная деревня начали сливаться воедино.

Горшок шагнул вперёд, глядя по сторонам.

— Вот это… весело, ёмае… Реальность как каша, всё в одну миску.

Алуэрна смотрела внимательно. Люди-призраки шли мимо них, но теперь на лицах появилось беспокойство. Над деревней пронёсся глухой рёв, будто кто-то огромный потянулся в темноте.

Фея обернулась к ним, и впервые в её голосе не было насмешки.

— Она говорит. Слушайте.

Песня усилилась. Но теперь в её мелодии звучало не только прошлое. В глубине пробивались чуждые звуки, треск, как от рвущейся ткани, вой, что не принадлежал этому миру.

— Что это? — спросила Алуэрна.

— Разлом, — ответила фея. — Междумирье треснуло, как лёд весной. Это началось после того, как он… — она посмотрела на Горшка.

Тот развёл руками.

— Ну извините, что я из Чистилища вышел. Там скучно.

— Ты не просто вышел, — холодно сказала она. — Ты сорвал нить, державшую равновесие. Теперь граница тоньше, чем пелена сна.

Мир вокруг них снова дрогнул. Часть домов исчезла, обнажив мрачные просветы между мирами. Из них сочилась густая тень, текла, как живая. В этой тьме шевелилось что-то… нечеловеческое.

Фея шагнула ближе.

— Деревня позвала вас не из каприза. У неё три просьбы.

Алуэрна молча кивнула.

— Первая, — голос феи звучал почти как шёпот ветра, — вернуть Демьяна в мир теней. Он застрял здесь, и, если его не отпустить, древняя песня исказится и превратится в ловушку.

Тень Демьяна появилась у оврага, бледная, растерянная. Он метался, не понимая, где находится. Его присутствие словно сбивало мелодию деревни с ритма.

— Вторая, — фея вскинула руку. Над их головами закружились мухи, образуя полупрозрачный купол. — Скрыть это место. Чтобы никто из живых или мёртвых не нашёл его. Ни охотники за чудесами, ни те, кто слышит зов.

Горшок хмыкнул.

— Ну да, а то найдут, сделают туристическую зону. “Повелительница мух — экскурсия по легендам древлян”.

— И третья… — голос феи стал глуше, и туман вокруг потемнел. — Остановить разлом.

Из прорех в мире показались первые существа. Тени, перекрученные, с ломаными контурами, как рисунки, изуродованные огнём. За ними тянулись щупальца мрака, капающие капли не света, а чего-то вязкого и зловонного.

— Демоны, — прошептала Алуэрна.

— Не совсем — сказал Горшок тихо. — Это то, что было по ту сторону, пока мы пели здесь. Всё, что держала Чистильня.

Лес завыл. Песня изменила ритм из мелодии она стала предупреждением.

— Времени мало — сказала фея. — Если деревня падёт, мир за ней треснет дальше.

Алуэрна и Горшок обменялись коротким взглядом.

Он усмехнулся криво, по-своему, но в глазах мелькнула серьёзность.

— Ну что, Волчья дочь… Похоже, нас снова вписали в эпос.

— Не вписали, — ответила она спокойно. — Позвали.

✧✧✧

Демьян стоял у оврага, словно потерянный. Его тень дрожала, как отблеск в воде, и лицо было не лицом, а сплетением воспоминаний, обрывков чувств и старых слов. Он не понимал, кто перед ним, и, кажется, не понимал самого себя.

— Ему нельзя просто приказать уйти, — тихо сказала Алуэрна. — Он застрял. Надо… вернуть ему путь.

— То есть покопаться в голове у бедолаги? — хмыкнул Горшок. — Ну ладно. Я люблю странные приключения.

Они подошли ближе. Воздух у оврага был холодным, как дыхание подземелья. Когда Алуэрна протянула руку, не касаясь Демьяна, вокруг них дрогнула Песня. Мелодия сменилась теперь она звучала, как старая колыбельная, напетая сквозь слёзы.

Перед ними раскинулась та же деревня, только живая. День был солнечный, пахло мёдом и дымом костров. На поляне стоял молодой Демьян живой, пылкий, с глазами, полными мечты. Он держал в руках свежесделанного идола и что-то горячо рассказывал толпе. Люди смеялись, кто-то крутил пальцем у виска, но он не замечал.

— Вот он, романтик, — тихо сказал Горшок, глядя на эту сцену. — Упертый, как баран.

Алуэрна молчала. Она чувствовала, как мир вокруг них дышит чужими эмоциями. Это была не иллюзия они вошли в саму память Демьяна, в ту часть, что не отпустила его.

На поляне появилась она, фея. В образе лёгком, почти человеческом. С прозрачными крыльями и взглядом, в котором не было ни любви, ни злобы, просто холодное любопытство. Демьян замер, глядя на неё так, как будто весь мир исчез.

— Всё началось здесь, — прошептала Алуэрна.

— Ну конечно, — отозвался Горшок. — Парень влюбился в то, что даже не человек. Классика.

Они шли за ним, как призраки, которых никто не видел. Сцены сменяли друг друга. Демьян приходит к фее в лес, приносит дары, строит идола, поёт странные песни о вечной любви. Сначала это выглядело почти трогательно… потом, всё мрачнее.

Люди деревни начали его избегать. Кто-то бросал камни. Кто-то шептался.

Он всё сильнее отдалялся, пока однажды не исчез. И остался только идол в овраге, да жужжание мух.

— Он сам себя запер — сказала Алуэрна. — Его любовь превратилась в клетку.

— А теперь он и сам не знает, где двери, — кивнул Горшок.

В этот момент Песня вокруг изменилась. Струны мелодии натянулись, и Демьян вдруг обернулся. Но не на них, а на самого себя. На ту часть, что наблюдает. В его глазах мелькнуло осознание.

— Я не ушёл… — прошептал он. — Потому что никто не позвал…

Слова отозвались эхом, и всё вокруг потускнело, словно память ждала ответа.

Алуэрна сделала шаг вперёд.

— Демьян, тебе пора домой. В мир теней. Здесь уже не твоя песня.

— Я не знаю дороги… я всё забыл…— Он замотал головой, как испуганный ребёнок.

— Так тебе не идти надо. Себя отпустить. — неожиданно мягко, сказал Горшок.

В этот миг Песня деревни поднялась, как хор. Тени людей, стоявших вокруг, вдруг подняли головы и начали петь. Голос каждого вплетался в мелодию, и та становилась всё мощнее, глубже:

Помнят с горечью древляне,

хоть прошло немало лет…

Свет опустился с неба, мягкий, как вечерний туман. Он окутал Демьяна. Тот замер, потом улыбнулся впервые по-настоящему. Его тень начала растворяться, как дым на ветру.

— Я вспомнил… — прошептал он. — Спасибо…

Мир закружился. Голоса стихли. Они стояли у оврага. И Демьяна больше не было. Только лёгкий ветер и песня, вернувшаяся в свой ритм.

— Один пункт выполнен — сказал Горшок, выдыхая. — Осталось скрыть деревню и заклеить дыру между мирами. Так, ерунда на полдня.

Алуэрна усмехнулась.

— Если повезёт.

✧✧✧

После ухода Демьяна лес выдохнул. Воздух стал мягче, тени перестали тянуться к ним с таким отчаянным напряжением. Но спокойствие было обманчивым, в глубине деревни уже слышалось приглушённое шевеление. Там, где тонкая ткань мира лопнула, трещина медленно росла.

Фея обернулась к ним. Лицо её стало серьёзным, как у кого-то, кто привык быть стражем, а не соблазном.

Она ступила на середину старой площади, и рой мух послушно закружился вокруг неё, очерчивая широкие спирали. Земля под её ногами зашептала, пробуждались давно забытые корни.

— Скрыть деревню — не то же самое, что спрятать предмет, — продолжила фея. — Нужно повернуть её песню так, чтобы даже те, кто слышит, прошли мимо. Чтобы место перестало быть местом.

Горшок скептически почесал затылок.  — Ага, ну да… просто слегка переписать пространство. Подумаешь. Понимаешь, да…

Фея бросила на него взгляд, в котором блеснула тень усмешки.  — Ты тоже часть этой мелодии, призрак. Без тебя не получится.

Он фыркнул, но шагнул ближе.  — Ладно. Только если без танцев.

Алуэрна подошла к ним, чувствуя, как под ногами медленно нарастает вибрация. Это не был звук скорее пульс. Деревня оживала, слушала, готовилась.

Фея вздохнула.  — Когда-то это место было перекрёстком. Люди, духи, песни всё сходилось здесь. Спрятать его значит не просто закрыть двери, а изменить саму тропу.

Она протянула руки к небу. Рой взвился, как тёмный водоворот. Мухи образовали купол, внутри которого засияли тонкие светящиеся линии как древние руны, только живые.

— Повторяйте за мной — сказала фея.

Она начала петь. Это не была человеческая песня звуки складывались в странные, переливчатые узоры, то напоминая шёпот травы, то гул пчелиных ульев, то плеск воды.

Алуэрна закрыла глаза. Песня потянула её внутрь, как река лёгкую лодку. В груди стало тепло и немного страшно. Она чувствовала, как слова сами рождаются на языке, как кто-то шепчет их ей издалека.

Горшок сначала отнекивался, но потом, ворча, подключился. Его голос был хриплым, но неожиданно точно вписался в общий ритм, как старая струна, которую кто-то натянул правильно впервые за долгое время.

Мир вокруг начал меняться.  Тени деревьев вытянулись, переплелись, словно сплетают ткань. Старые дома дрогнули и медленно начали растворяться в воздухе. Песня деревни закручивалась в спираль, уходя всё глубже и глубже в пространство, пока не стало невозможно понять, где лес, где река, а где само место.

— Ещё чуть-чуть — сказала повелительница мух сквозь пение. Её глаза сияли, крылья мерцали, и она выглядела не как лесная соблазнительница, а как древняя сила, которую редко видят живые.

Алуэрна почувствовала, как где-то в глубине леса щёлкнуло тихо, как запор на старой двери. И в тот же миг деревня исчезла.

Просто.  Мгновение назад она была с тенями, домами, песней. Теперь лишь лес и туман.

Но если прислушаться, где-то на границе слышался лёгкий отголосок мелодии. Как далёкая колыбельная, спрятанная за стенами сна.

Фея опустила руки, и рой мух рассеялся в воздухе, растворяясь в вечернем сумраке.  — Теперь никто не найдёт дорогу сюда, — сказала она. — Пока сама деревня не захочет быть найденной.

Горшок присвистнул.  — Ну… неплохо. Честно, я ожидал больше мух.

Фея бросила на него взгляд с тем самым выражением, от которого у многих стынет кровь.  Он только пожал плечами.  — Что? Я шучу, ёмае…

Алуэрна смотрела на место, где ещё недавно стояли дома. В груди у неё было странное чувство, она помогла закрыть книгу, которую кто-то веками держал открытой.

Но тишина была обманчива. Из глубины леса донёсся протяжный визг там, где зиял разлом. Он был живой. И он звал.

Фея повернулась к ним.  — Осталось последнее.  — Ага. Самое простое. Зашить дыру между мирами — фыркнул Горшок.

— Не зашить — сказала фея. — Успокоить.

✧✧✧

Они шли молча. Лес становился темнее с каждым шагом, и казалось, что воздух здесь не просто холодный, он настороженно слушает. Где-то в глубине, между старыми дубами и ивами, мерцал тусклый свет.

Разлом.

Он не выглядел как портал или трещина в земле скорее, как рана в пространстве, откуда сочился туман и вырывались хриплые отголоски чужих голосов. Края этой раны шевелились, как живые, то сжимаясь, то раздвигаясь.

— Ну и гадость — сказал Горшок тихо. — Такое ощущение, будто мир заболел.

Повелительница шла впереди. Её шаги были бесшумными, взгляд холодным, сосредоточенным.  — Он действительно болен, — ответила она. — Эта трещина — последствие нарушенного пути. И если её не успокоить, она станет дорогой для тех, кто не должен проходить.

Из разлома вылезла тень. Длинная, перекрученная, как корень, вывернутый наизнанку. У неё не было лица, только дыра вместо головы и щупальца, цепляющиеся за воздух. Следом появилась вторая. Третья.

Алуэрна подняла руку, но фея остановила её взглядом.  — Нет. Сражаться с ними, всё равно что рубить дым. Нужно воздействовать на саму песню.

Песня…

Сначала Алуэрна ничего не слышала. Но чем ближе они подходили к разлому, тем отчётливее становился звук, не мелодия, а обрывки старой, сломанной музыки. Как кто-то пытался петь, но каждая нота разрывалась на полуслове.

Горшок нахмурился.  — Это я сделал, да?

Фея кивнула.  — Ты ушёл. Нить ослабла. Песня нарушилась. Теперь её нужно сплести заново.

— Ага, и кто у нас тут великий ткач?

Фея посмотрела на них обоих.  — Вы.

Он хотел было огрызнуться, но увидел лицо Алуэрны сосредоточенное, серьёзное, и замолчал.

Разлом дрогнул, и оттуда вырвался протяжный вой, от которого у деревьев зашелестели листья, а туман ожил. Несколько теней бросились вперёд, но, не дойдя до них, рассыпались в клочья песня деревни всё ещё держала пространство, хоть и слабо.

— Слушай, — сказала фея тихо. — Не разумом. Сердцем. Песня сама знает, что ей нужно.

Алуэрна закрыла глаза. Гул, шёпот, вой всё смешалось в один поток. И где-то в его глубине она услышала тонкую нить, слабую, но живую. Старую мелодию, которую она уже слышала в деревне. Она шагнула ближе к разлому, чувствуя, как пространство колышется под ногами, как пруд, в который бросили камень.

Горшок подошёл рядом, хмурый, но решительный.  — Ладно… если я и наворотил — мне и разгребать.

Он начал тихо насвистывать. Неловко, фальшиво, но с какой-то своей, особенной теплотой. И вдруг свист стал встраиваться в мелодию. Как будто его голос знал дорогу лучше, чем он сам.

Фея подпела тихо, словно эхо леса. И песня начала меняться.

Разлом задрожал. Его края начали медленно сворачиваться внутрь, как ожог, на который легла прохладная вода. Тени внутри завизжали, но не могли прорваться музыка не отталкивала их силой, она успокаивала пространство, возвращая его в прежний ритм.

В небе над ними вспыхнули слабые огни, не звёзды, а отблески чужого мира, который медленно закрывал свои глаза.

Алуэрна почувствовала, как мелодия проходит сквозь неё, как через струну. В груди стало тепло, почти спокойно. Она не думала просто пела. И пространство пело вместе с ней.

— Вот так, — прошептал Горшок.

Последний аккорд прозвучал не громко, но чётко, как удар сердца. Разлом схлопнулся. Не с хлопком, а тихо, как дверца, которую наконец-то закрыли.

Туман осел. Лес затих. Тени исчезли.

Некоторое время никто не говорил. Потом Горшок шумно выдохнул.  — Ну, вот и всё. Мир не рухнул. Никто не сожрал. Удивительно.

Фея смотрела на них долго, молча. В её глазах впервые появилась не надменность, а что-то вроде уважения.  — Вы сделали то, что не смогли бы многие.

Алуэрна улыбнулась устало, но искренне.  — Мы просто слушали.

Лес зашептал снова, но теперь спокойно. Песня вернулась в свои глубины, убаюканная, как ребёнок. Разлом был закрыт. Деревня спрятана. Демьян — ушёл.

Осталась ночь. И чувство, что они были свидетелями чего-то, о чём редко рассказывают вслух.

✧✧✧

✧ Сказ четвёртый. Волчья дочь

Она уже давно слышала зверя под кожей. Не голос, а чувство. Глухой, настойчивый гул в костях, когда луна заглядывала в окно. Зуд в кончиках пальцев, когда ветер приносил запах крови за километр. Жёлтый отблеск в глазах, от которого она отворачивалась от луж.

Но Алуэрна сжимала кулаки и глушила это. Потому что боялась, помнила, как люди с факелами пришли за её волчьей матерью из снов или другой ее жизни...  Потому что «оборотень» — это клеймо, приговор, сказка для запугивания детей.

Она была проводницей. Хранительницей. Волчьей дочерью только по имени, не по сути. В ней была сила, которая скрывалась в глубине.

Горшок видел. Молчал. Ждал. Его призрачная ухмылка в такие ночи становилась особенно язвительной.

Всё изменилось в ту ночь, когда тени стали слишком густыми.

Они шли по следу пропавшего ребёнка. Не человека, а того, кто ушёл в лес, позванный музыкой, которую слышал только он. Лес был не просто тёмным. Он был враждебным. Деревья смыкали ветви, как рёбра чудовища. Корни цеплялись за ноги. Воздух звенел от липкого, чужого страха.

— Он близко, — прошептала Алуэрна, прижимаясь к стволу сосны. — Но что-то не так.

— Здесь никто не теряется просто так, — ответил Горшок. Он не шёл, а плыл сквозь мрак, и бледные отблески от его гитары скользили по ветвям. — Лес принимает только тех, кто согласен стать его частью. Или чьей-то добычей.

Они вышли на поляну.

Там стояло Оно. Не человек и не зверь, а нечто. Сплетение веток, мха и костей. Глаза два холодных угля. Ветвистые лапы держали мальчика. Тот не кричал, лишь беззвучно плакал, и слёзы стекали серебряными дорожками.

Существо не хотело убивать. Оно собиралось прирастить его к себе. Сделать частью своей скрюченной живой скульптуры.

Ярость ударила в Алуэрну горячей волной. Она рванулась вперёд. Клинок блеснул в лунном свете. Но ветви отшвырнули её, как щепку. Боль обожгла бок.

Она поднялась на колени, задыхаясь. Существо обернулось к ней. В его глазах не было злобы, только холодная жадность.

— Встань, — прошипел Горшок. Он стоял рядом, лицо серьёзное, без привычной ухмылки. — Встань, Волчья дочь. Твои когти и зубы не в руках. Они в тебе.

— Я не могу! — выдохнула она.

— Можешь! — его голос прорезал тьму, как фальшивый аккорд. — Ты же слышишь его. Того, кого боишься. Выпусти его, Алуэрна! Или этот мальчик станет очередным голосом в моём хоре!

Он кричал не со злобой, а с болью. С той, которую носят те, кто больше не может сражаться сам.

Существо шагнуло к ней. Ветви потянулись.

И она перестала сопротивляться.

Отпустила страх. Память о факелах. Себя.

Впустила зверя.

Хруст глухой, внутренний. Платье лопнуло шелковым вздохом. Тепло по жилам сменилось жаром. Зрение обострилось. Она видела каждую песчинку, каждую иглу, каждую слезу на лице мальчика. Мир наполнился запахами, страхом, сыростью, и кровью.

Она рухнула на четвереньки. Нет, на лапы. Сильные, с когтями.

Из горла вырвался вой. Долгий, пронзительный, полный древней скорби и ярости. Листва дрогнула, угли-глаза потухли на миг.

Горшок замер. В его взгляде впервые за долгое время не было насмешки. Только гордость.

— Вот и всё… — прошептал он с расплывающиеся улыбкой на лице. — Вот она. Настоящая.

Она рванула вперёд. Не бегом, прыжком. Мощным, быстрым.  Её движения были грацией и смертью, слитыми воедино. Она не рубила, а рвала когтями и клыками. Щепки летели. Существо завыло от ярости, теряя части себя.

Она была быстрее. Сильнее. Яростнее. Она была самой ночью, самой дикостью леса.

В последнем порыве чудовище попыталось схватить её. Она увернулась и вцепилась в его «сердце» — клубок корней и гнили. Дёрнула. Разорвала.

Тишина.

Существо рассыпалось грудой хвороста и костей. Мальчик рухнул на землю, захлёбываясь всхлипами.

Она подошла к нему, тяжёлая, дышащая паром. Ребёнок застыл, глядя на огромную лохматую волчицу с глазами цвета луны. Горшок мягко встал между ними.  — Не пугай, — сказал он тихо. — Ты сейчас слишком настоящая.

Он склонился к мальчику, шепнул пару слов, и тот замер, погружаясь в забытьё.

Алуэрна отступила в тень. Жар утихал. Форма стекала с неё, как вода. Хруст теперь был усталым. И вот она уже на коленях, вся в грязи и лохмотьях, дрожащая от усталости.

Она подняла руки, человеческие. В царапинах, но человеческие.

Горшок набросил на её плечи потрёпанный пиджак, пахнущий пылью, дымом и вечностью.

— Ну что, — хрипло сказал он. — Поздравляю. Наконец-то познакомилась с соседкой.

Она посмотрела на него. И впервые не увидела насмешки. Только понимание.

— Я боялась, — прошептала она.  — Все боятся, — кивнул он. — Особенно себя. Особенно той силы, что спит внутри. Главное — научиться с ней говорить. А иногда выпускать её погулять. Он подал ей руку.

— Пойдём, Волчица. Пора дальше в лес.

И они пошли. Двое. Девушка, пахнущая туманом и тайной, и призрак, напевающий под нос старую песню. А где-то далеко, на другом конце леса, откликнулся протяжный вой. Приветствуя свою.

✧✧✧

✧ Сказ пятый. Перекрёсток троп

Ночь дышала холодом новолуния. Лес притих, прислушиваясь к себе. Ни насекомых, ни шороха, только редкие порывы ветра, тащившие с собой запах сырости и звёздного неба.

Алуэрна не спала. После жара и воя в теле ещё дрожала незнакомая сила, как волна, которая не спешит отступать. В груди клубилось чувство, похожее на странную, тихую растерянность.

Сон не шёл, мысли путались, обрывками возвращаясь к тому, что случилось. Всё произошло слишком быстро. Она слышала свой вой. Чувствовала, как мир сдвинулся, уступая место чему-то древнему, дикому, настоящему.

Теперь это было внутри неё, не угроза, не гость, а часть. Та, что долго ждала, когда её перестанут глушить.

Перевернувшись на бок, глядя в темноту, вдруг поняла, что боится не зверя, а того, как легко он вышел наружу. Как будто всё это время она просто держала дверь закрытой, и стоило отпустить засов, тьма вдохнула вместе с ней. Она поднялась, оставив костёр и дремлющего Горшка позади, и пошла туда, где деревья становились плотнее, а туман ложился на землю мягкими складками.

На поляне, куда она вышла, было непривычно светло. Небо раскололось звёздами, и посреди этой звёздной тишины ветер закружился, завихрился, и из него проступила фигура.

Она не изменилась. Та же полупрозрачная, будто сотканная из лунного света и далёких дорог. Голос звёзд, эхо луны, странница из трещины.

Авариэль.

— Ну вот, Волчья дочь — сказала она мягко, и её голос был похож на шелест листвы и далёкое пение, — ты перестала бежать.

Алуэрна замерла. Сердце ударило сильнее. Сколько времени прошло с той первой ночи, когда эта девушка вывела её из сна в иной мир? С того момента всё изменилось. Но она никогда не думала, что увидит её снова.

— Я думала, ты растворилась… как сон на рассвете, — прошептала Алуэрна. Голос вышел тише, чем она хотела. Слишком много воспоминаний хлынуло разом: та ночь, лунный свет, странное чувство, мир перестал быть прямым и послушным.

Авариэль посмотрела на неё внимательно, с лёгкой, почти грустной улыбкой.  — Я там и была, — сказала она тихо. — В тех промежутках, куда редко заглядывают даже сны.

Ветер вздохнул между деревьями, как подтверждая её слова. Воздух вокруг стал чуть дрожащим, будто границы мира колебались.

— Просто ты слишком долго смотрела вперёд, — продолжила Авариэль. — А я живу по краям. Там, где тропы переплетаются и молчат.

Алуэрна хотела что-то ответить, но слова не спешили приходить. В груди разливалось странное тепло, не радость, не грусть, а чувство, что-то вернулось на своё место.

— Ты изменилась — сказала Авариэль. — Ты наконец-то услышала себя. И теперь дороги отвечают тебе.

Она протянула ладонь, и вокруг них вспыхнули тонкие светящиеся линии, как тропы, идущие во все стороны. Одни сияли ровным светом, другие мерцали, будто зовя. Были и такие, что уходили во мрак.

— Это… — Алуэрна не знала, как закончить фразу. Слова застряли в горле, мешались с дыханием и тем странным ощущением, что всё вокруг чуть сдвинулось, стало глубже, многослойнее. — Я… чувствую их. Как тропинки в темноте. Они не были здесь раньше. Или я просто не замечала?

— Пути, — кивнула Авариэль. Её голос был тихим, как шорох звёздного ветра. — Те, что были закрыты, пока ты пряталась от себя. Теперь они открываются. Но выбор по-прежнему за тобой.

Алуэрна сжала ладони. В груди кольнуло что-то между страхом и предвкушением. Пути… Они звали. Не громко, но настойчиво, как зов издалека, от которого не отвернёшься, даже если сделаешь вид, что не слышишь.

Ветер усилился, поднимая листья и туман в спирали. Где-то вдалеке, почти неразличимо, зазвучала мелодия. Та самая. Та, что впервые привела её сюда, когда всё только начиналось.

— Ты стоишь на перекрёстке Песен — сказала Авариэль. — Одну ты уже знаешь. Остальные ждут.

Алуэрна сделала шаг вперёд, всматриваясь в мерцающие тропы. Внутри у неё больше не было страха. Только тихое, ровное дыхание леса.

— Зачем… всё это? — выдохнула Алуэрна, не отрывая взгляда от светящихся линий. — Почему я? Почему сейчас?

Авариэль приблизилась, её шаги не оставляли следов. Свет вокруг стал мягче, теплее, как лунное сияние перед рассветом.  — Потому что ты — часть этой Песни, — сказала она. — И не случайная. С самого начала лес ждал, когда ты перестанешь быть тенью самой себе. Когда перестанешь прятать голос. Ты думаешь, твой путь начался, когда ты встретила меня, но на самом деле… он начался задолго до этого.

Алуэрна нахмурилась, но не перебивала.

— Каждое поколение хранителей выбирает того, кто сможет пройти по перекрёстку, — продолжила Авариэль. — Не просто идти по одной тропе, а услышать все. Сшить их в новую. Ты должна была принять себя, чтобы мир узнал тебя обратно. Без этого ни одна дверь не открывается.

— И что будет… если я не пойду? — спросила Алуэрна. Голос прозвучал хрипло, будто в нём осела вся усталость последних дней.

Авариэль улыбнулась чуть грустно.  — Тогда другие пойдут. Но не ты. И тогда эта Песня, которую ты слышишь, навсегда останется незавершённой. А незавершённые песни… иногда становятся трещинами.

Алуэрна опустила взгляд на свои ладони. Всё казалось таким хрупким и при этом таким неизбежным. Она вспомнила вой, жар, мальчика на поляне… и как легко зверь внутри распахнул двери.  — Я всю жизнь бежала от этого, — прошептала она. — А теперь… всё будто само меня догнало.

— Оно не догнало, — мягко сказала Авариэль. — Оно просто ждало, когда ты перестанешь убегать.

На краю поляны, укрывшись в тени старой ели, стоял Горшок. Он не вмешивался, только следил, чтобы никто — ни тень, ни лес — не приблизились слишком близко. В его руке поблёскивала гитара, не как инструмент, а как оружие, если вдруг придётся.

Он видел их обеих — одну из трещин и ту, что наконец перестала быть чужой самой себе. И, как бы он ни скрывал, внутри шевельнулось странное чувство. Гордость, может быть. Или тихое облегчение.

Когда Алуэрна вернулась к костру, он даже не сделал вид, что спал.  — Ну что, Волчица, — сказал он хрипло. — Судя по лицу, тебе только что выдали билет в один конец.

Она посмотрела на него устало, но в глазах уже не было той растерянности, что раньше.  — Не билет, — сказала она. — Дорогу.  — Ну… тогда я, как всегда, иду рядом. Кто-то же должен петь, пока ты там тропы выбираешь.

И в его голосе не было шутки. Только спокойная, тихая поддержка.

✧✧✧

✧ Сказ шестой. Камень и маска

Тропа, что выбрала Алуэрна, мерцала неровно — то светлела, то темнела, будто решая, стоит ли пускать странников дальше.

Горшок шагал рядом, постукивая пальцами по грифу гитары.

— Надеюсь, это не дорога в очередное болото, — буркнул он. — В прошлый раз я неделю из сапог мох выковыривал, ёмое…

— Не болото — сказала Алуэрна. — Звук другой.

— Какой ещё звук?

Она прислушалась. В воздухе, где-то впереди, глухо звучала музыка. Негромкая, но настойчивая, с медным звоном и смехом.

— Праздник, — сказала она. — Но… странный.

Когда они вышли из леса, стало ясно — странный не то слово.

Внизу, в долине, горел город. Не в смысле пламени, а света — всюду мерцали фонари, разноцветные огни, раздавались крики и смех. Толпы людей в нарядах кружились в хороводах, играли музыканты, летели конфетти.

Но всё выглядело чуть неестественно, будто праздник застрял в одной секунде, повторяя её снова и снова.

— Чую, где-то здесь не только веселье, — тихо сказал Горшок.

Алуэрна кивнула. Её взгляд зацепился за фигуру, медленно идущую по улице.

Он был не отсюда.

Высокий, худой, с измятым цилиндром, грязным плащом и странной маской в руке. Толпа не замечала его — люди смеялись, плясали, проходили сквозь него, будто сквозь дым.

Но собаки, привязанные у лавок, выли, прижимая уши.

— Вижу его — сказал Горшок. — Старый знакомый мотив.

— Ты знаешь эту песню? — спросила Алуэрна.

— Её пели ещё там, по ту сторону. Про того, кому камень свалился на голову. Только, — он усмехнулся криво, — в песнях мёртвые не задерживаются. А этот, похоже, застрял.

Они подошли ближе.

Мужчина стоял у фонтана, глядя в мутную воду. Его глаза были пустыми, но в них мерцало нечто, похожее на отчаяние, застывшее в улыбке.

— Уйди, — сказал он, не оборачиваясь. Голос звучал, как треснувшее стекло. — Праздник не для вас.

— А для кого он? — тихо спросила Алуэрна.

— Для тех, кто смеётся, — ответил он. — И для тех, кто забыл, зачем смеётся.

Ветер пронёс по площади отголосок старой мелодии

"По горам пробирался… и улыбался…"

Горшок нахмурился.

— Это место поёт его песню — сказал он. — Но не отпускает.

Мужчина медленно поднял маску. Рыжая обезьяна ухмыльнулась искажённой гримасой.

— Хотел прийти на праздник, как все — сказал он. — А теперь вот… вечный маскарад.

Он засмеялся, но смех его был безжизненным. Из фонтана поднялись капли, превратившись в блестящие осколки, камень, маска, кровь и свет.

Город дрогнул, и музыка изменилась, стала ниже, медленнее, словно пластинку кто-то замедлил рукой.

Алуэрна почувствовала, как мир вокруг сжимается.

— Горшок… — прошептала она. — Это не просто песня. Это петля.

— Ага, — сказал он, хрипло усмехнувшись. — И нам придётся её распеть до конца.

Музыка стихла, как кто-то задушил звук в ладонях. Праздник застыл.  Люди на улицах замерли в движении, кто-то с поднятой рукой, кто-то с вывернутой улыбкой. Лица их поблёкли, стали восковыми.  Алуэрна обвела взглядом площадь. Всё вокруг стало серым. Только мужчина в цилиндре оставался живым, и Горшок полупрозрачный, но настоящий.

— Здесь нет живых, — тихо сказала она.  — Есть, — ответил он. — Он. И пока он держится — всё это будет повторяться.

Путник опустился на колени у фонтана. Маска выскользнула из его рук и упала в воду.  — Я шёл, — сказал он хрипло. — Хотел быть как все. Хотел смеяться, пить, плясать… а потом камень сорвался. И всё.  Он провёл рукой по лицу, пытаясь стереть вечную тень.  — Я вижу этот миг снова и снова. Как будто он никогда не закончился. Как будто я всё ещё падаю.

Горшок посмотрел на Алуэрну.  — Песни иногда превращаются в петли. Если в них застревает чья-то боль.  — И как её развязать?  Он усмехнулся.  — Иногда — надо спеть её заново. Только с другой нотой.

Ветер качнул фонари. Сухие лепестки посыпались с крыш.  Алуэрна шагнула к мужчине и опустилась рядом.  — Ты не должен оставаться, — сказала она. — Праздник закончился.  Он посмотрел на неё с мрачной улыбкой.  — Ты не понимаешь. Я сам этот праздник. Без меня он рассыплется.  — Так пусть, — ответила она просто. — Всё, что держится на мёртвом, должно уйти.

Он хотел возразить, но Горшок уже поднял гитару. Струны вспыхнули тусклым синим светом.  Он сыграл аккорд — знакомый, с хриплым эхом. "По горам пробирался… и улыбался…"

Голос Алуэрны присоединился к нему. Негромкий, усталый, но живой.  Песня пошла по городу волной. Статуи закачались, лица людей зашевелились не к жизни, а к покою.  Воздух стал звенеть. С крыш посыпались капли света, как дождь.

Мужчина поднял голову.  — Это… моя песня… — прошептал он. — Но вы… поёте по-другому.  — Мы просто слушаем, — сказала Алуэрна.  Он закрыл глаза.  — Камень… всё ещё падает…  — Тогда отпусти его, — тихо ответила она. — Пусть упадёт до конца.

В небе что-то треснуло.  Издалека донёсся глухой грохот как с вершины сорвался огромный валун. Город дрогнул. Маска в фонтане вспыхнула и растаяла.

Мужчина медленно выдохнул.  Серый цвет сполз с его лица. Он улыбнулся по-настоящему, впервые.  — Вот и всё… — сказал он. — Спасибо…  Его силуэт растворился в воздухе, как дым.

Праздник рассыпался. Люди исчезали, флаги тлели, дома становились прозрачными. Осталась только площадь и фонтан, в котором отражалась луна.  Горшок почесал затылок.  — Ну, вот и отпели очередного блуждающего.  — Он просто хотел быть как все, — сказала Алуэрна.  — А в итоге стал песней, — хмыкнул Горшок. — Неплохая судьба.

Она посмотрела на него.  — А если мы все — тоже в песне?  Он усмехнулся, щурясь.  — Тогда поём, пока звучит.

Они пошли прочь от исчезающего города.  За их спинами ветер шептал последнюю строчку, глухо, как через сон: "И улыбался…"

✧✧✧

✧ Сказ седьмой. Валет и Дама

Снег падал медленно. Крупными, холодными хлопьями.

Алуэрна стояла на аллее, глядя, как фонари превращают белизну в золотой туман.

Город был чужим. Слишком ровным, слишком современным стекло, железо, запах бензина и кофе.

— Кажется, нас снова швырнуло не туда, — хрипло сказал Горшок, поправляя воротник своего ветхого пиджака. — Никаких рек, никаких теней. Только урны и голуби.

— Не говори, — отозвалась она. — Здесь всё равно поёт. Слышишь?

Он прислушался. Где-то впереди глухо звучала мелодия тихая, как старый граммофон.

Они шли на звук.

И вскоре увидели её, женщину у пруда. Тёмная фигура, блеск ножа, и рядом на снегу мужчина, лицом вниз.

Кровь растекалась, розовея в свете фонаря.

— Эй! — крикнула Алуэрна, бросившись вперёд.

Но было поздно.

Дама подняла взгляд. На лице ни ужаса, ни раскаяния. Только усталость. И странное спокойствие, как у человека, который сделал то, что должен был.

— Ты его убила — сказала Алуэрна.

— Да, — ответила та просто. — Иначе он убил бы меня.

Горшок хмыкнул.

— О, начинается спектакль. Кто тут у нас — Дама, а кто Валет?

Женщина улыбнулась. Улыбка вышла кривой, почти жалкой.

— Ты не понимаешь, — тихо сказала она. — Он не человек. Он потомственный охотник. Их семья веками вычищала тех, кто умел слышать луну.

Алуэрна напряглась.

— Ведьма?

— Не ведьма, — поправила дама. — Мы просто помним, как разговаривать с ветром. Но для них всё одно. Они зовут нас шабашем. Сестрами тьмы. И жгут, если могут.

Она опустилась на колени рядом с телом.

— Его прадед вёл костры в Салеме. Отец — охотился на нас в горах. А этот… пришёл закончить дело. Только я успела первой.

В воздухе что-то дрогнуло.

Снег перестал падать. Фонари мигнули, и вокруг них зазвучала знакомая мелодия:

"Весь в крови несчастный Валет, а над ним ужасная Дама…"

Горшок поднял брови.

— Вот и пошла запись по кругу.

Алуэрна шагнула ближе.

— Это место… оно повторяет историю?

— Нет, — ответила дама, глядя на мёртвого. — Это я её повторяю. Каждый раз. Каждый чёртов раз.

И теперь Алуэрна поняла: кровь на снегу уже высохла. Следы под ногами были не свежие. Слишком много их десятки, сотни.

Дама убивала его не впервые. И каждый раз песня начиналась заново.

— Ты застряла — сказала Алуэрна. — В петле.

— Я защищаюсь, — тихо ответила та. — Мир не даёт мне уйти. Я вижу его лицо каждую ночь. И каждый раз думаю — может, теперь отпустит. Но нет. Песня всё крутится.

Горшок присел на корточки рядом.

— Знаешь, Дама — сказал он. — Я слышал сотни песен, где любовь и смерть танцуют в одной паре. Но эта — особенно злая.

— Потому что она про нас, — прошептала она. — Мы — Валет и Дама. Связаны кровью. Пока один не отпустит другого — никто не уйдёт.

Алуэрна молчала. В груди нарастала тяжесть, похожая на сочувствие и отвращение одновременно.

Она чувствовала, как под снегом шевелится старая мелодия. Как этот парк дышит чужой виной.

Снег под ногами темнел. Лёд на пруду начинал трескаться, словно не выдерживал чужой истории.

Алуэрна подошла ближе. Женщина стояла, опустив голову, нож в руке потускнел.

Всё вокруг стало глухим. Даже город за парком, казалось, перестал существовать.

Алуэрна присела рядом с телом. На лице мужчины застыло странное выражение, не ужас, а что-то вроде облегчения.

«Он ведь даже не сопротивлялся», — подумала она.

Она посмотрела на Даму.

— Сколько раз ты уже это прожила?

— Не знаю. Может, сто, может, тысячу. Я просто просыпаюсь здесь и вижу его. Иногда он идёт из-за деревьев, иногда сидит у воды. Но всегда всё заканчивается одинаково.

— А если бы ты не убила его?

— Пробовала. Он всё равно достаёт оружие. Только не всегда нож. Иногда крест, иногда огонь. Он не человек в этом мире. Он — сама песня.

Ветер пошевелил волосы Алуэрны. Откуда-то снизу снова пошёл шёпот, тихий и тягучий.

"Весь в крови несчастный Валет, а над ним ужасная Дама..."

Горшок подошёл ближе, его ботинки скрипнули по снегу.

— Эй, красавица, а может, хватит убивать тень?

Дама посмотрела на него с усталостью, но без злости.

— Я пыталась уйти. Я уходила в другие города, в другие жизни, но всегда возвращаюсь сюда. Всё начинается заново.

— Значит, не он тебя держит. Песня держит, — сказал он.

— И как мне из неё выйти?

Алуэрна долго молчала.

Она чувствовала, что под снегом, где пролита кровь, тянется корень живой, пульсирующий. Петля.

— Может, не надо убивать. Может, надо закончить иначе.

Женщина усмехнулась.

— И как же? Он не человек.

— Спой.

Горшок поднял гитару. Струны были покрыты инеем, но всё равно откликнулись.

Он заиграл ту же мелодию, что звучала в воздухе, только медленнее.

Без насмешки. Без злобы.

Алуэрна тихо подхватила.

"Шёл с улыбкой здоровяк по ночному парку..."

Голос женщины дрогнул. Она опустила нож.

Взгляд упал на мужчину. Его глаза вдруг открылись, и в них не было ни гнева, ни осуждения. Только усталость.

— Всё кончилось — сказал он.

Дама качнула головой, не веря.

— Кончилось?

— Да. Я больше не твой охотник. А ты — не моя вина.

Он выдохнул и стал таять, как дым над снегом.

С неба упали последние хлопья. Лёд на пруду снова стал гладким.

Женщина стояла неподвижно.

— Он ушёл, — прошептала она. — Значит, и я могу.

Алуэрна шагнула к ней, но та уже растворялась в воздухе, словно превращаясь в лёгкий пар.

— Спасибо. За новую песню, — успела сказать она.

Парк стал обычным. Свет фонарей вернулся, где-то вдалеке проехала машина.

Горшок потянулся и усмехнулся.

— Вот и всё. Валет и Дама сыграли свою партию.

— Каждая песня ищет свой конец, — тихо ответила Алуэрна. — Просто не все умеют слушать.

Они вышли с аллеи. За их спинами снег медленно стирал следы.

И где-то совсем рядом, в глубине ветра, прозвучала последняя, едва слышная строчка:

"И в неизвестном направлении... скрылась."

✧✧✧

✧Сказ восьмой. Артист из пепла

Миркончился не от бомбы и не от проклятия. Его смыло волной звука.

Когдастарый маг пролил свой эликсир на кладбище, он не звал мёртвых. Он просто хотел услышать голоса, те, что ушли. А они откликнулись.

Всёвокруг заиграло фальшивыми аккордами: кости звенели, ржавчина шипела, воздух стал густым, как дым.

Изэтого шума вышел Он.

Вкожаном плаще, с перевязью из цепей и пустыми глазами, в которых плясали искры старого мира.

Мёртвыйанархист.

Когда-тоон был музыкантом. Весёлым, наглым, живым. Он играл, пока руки не перестали слушаться, пока сердце не сорвалось на последнем аккорде.

Смертьне отняла у него песню. Только тело.

Алуэрнаи Горшок пришли в этот мир не по воле. Тропа просто разомкнулась, и за ней были не леса, а руины города.

Воздухдрожал от далёких голосов. Кто-то пел, и от этого пения рушились стены.

— Вот тебе и перекрёсток, — тихосказал Горшок. — Похоже, мы наступили на чей-то финальный аккорд.

Алуэрнаслушала. В этой песне не было злобы, только бешеная тоска.

Онинашли его у старой сцены, среди обгоревших колонн.

Онстоял спиной, держа гитару без струн. Под ногами лежали мёртвые, но двигались в такт, как будто музыка держала их за ниточки.

— Ты ведь не хотел этого — сказалаАлуэрна.

Онне обернулся.

— Хотел. Хотел, чтобы все проснулись. Чтобы не жили по чужим законам. А вышло, что разбудил тех, кто спал слишком долго.

Горшокусмехнулся.

— Хотел революцию, получил апокалипсис.

— Я хотел песню, — тихоответил анархист. — Честную. Без фальши. Только не понял, что даже мёртвые услышат.

Надгородом поднялся ветер. Пепел закружился, и в нём проступили силуэты, десятки, сотни. Мёртвые, но не злые. Просто потерянные в ритме.

Алуэрнасделала шаг к нему.

— Их можно отпустить. Но ты должен отпустить первым.

Онпосмотрел на неё. В глазах не было ни ярости, ни страха, только понимание.

— Если я замолчу, они упадут.

— А если споёшь до конца, уйдут.

Онулыбнулся.

Горшоктихо подстроил струну на своей гитаре.

Иони начали играть вместе. Песня, от которой звенели кости и плавился воздух.

Песняпро то, что нельзя вернуть. Про шум и тишину, про тех, кто кричал «Хой!» — непротив, а за жизнь.

Мёртвыеперестали двигаться. Потом стали рассыпаться, как пепел, уносимый ветром.

Когдавсё стихло, анархист стоял, опустив голову.

— Кажется, теперь я вспомнил, зачем пел.

— Чтобы уйти красиво — сказалГоршок.

Онкивнул, и улыбка осталась на лице, когда он стал прозрачным, как дым после концерта.

Алуэрнадолго молчала.

— Он ведь не разрушил мир. Просто сыграл громче, чем мог выдержать этот лес.

Горшокпожал плечами.

— Да, но без таких песен мир бы не просыпался.

Ониушли по тропе, ведущей сквозь руины. За спиной ветер шептал:

«Мы, анархисты, народ незлой…»

Ив этом шёпоте не было безумия.

Былапамять.

✧✧✧

✧ Сказ девятый. Портной из льда

Они нашли лагерь случайно.

Снег лежал неровными пластами, ветер шёл по равнине, будто кто-то выдыхал из самого неба.

Палатка стояла перекошенная, стенки задубели от холода.

А внутри, под слоем спальных мешков, лежал человек. Молодой, с побледневшим лицом, ресницы в инее, губы сжаты.

Он дышал. Но дыхание было слишком тихим, как будто не отсюда.

— Он жив — сказала Алуэрна. — Только не здесь.

Горшок кивнул.

— Тело осталось, а душа пошла на прогулку. Радио включено?

В углу стоял старый передатчик.

И вдруг, будто издалека, треском и шорохом пробилось:

«Приём… Я — гром… Свет есть… стало теплей…»

Алуэрна насторожилась.

— Это он. Он говорит во сне.

— Ну, значит, придётся идти к нему в эфир, — буркнул Горшок. — А то частота зашумела.

Холод коснулся кожи. Мир померк.

И вот — она стояла посреди белизны. Никаких теней, никаких деревьев. Только лёд и гул тишины.

Издалека шёл человек. Высокий, худой, с лицом из прозрачного воска.

На нём был френч из инея, в руках чёрные нити, а глаза светились мягким, чужим светом.

— Ты пришла к нему — сказал он. Голос был тихим, но в нём дрожали снежинки. — Он шьёт костюм. Последний.

— Кто ты?

— Морфей. Портной из холода. Я одеваю тех, кто решил не просыпаться.

— Он не решал, — ответила Алуэрна. — Его просто замкнуло между снами.

Морфей чуть улыбнулся.

— Все вы так говорите. Но он уже выбрал тепло вечного сна. Здесь не больно. Здесь нет времени.

За его спиной стоял Матвей.

Он шевелил пальцами, в руках у него тянулись чёрные нити.

— Я жив, — шептал он. — Моё сердце кричит, а тело молчит.

Алуэрна подошла ближе.

— Ты не должен здесь оставаться. Это не твой мир.

— Там холоднее — сказал он. — Я чувствую, как тянет мороз.

— Это не мороз, — ответила она. — Это страх.

Морфей поднял руку. Ветер стал ледяным. Нити потянулись к Алуэрне.

— Я заберу его. Он мой.

Горшок шагнул вперёд.

— Эй, швея из вечности, полегче. Это не твоя песня.

Морфей скривился.

— А ты ведь тоже из мёртвых. Разве не я дал тебе покой?

— Я сам его нашёл — сказал Горшок. — Потому что живые ещё слушают.

Он поднял гитару.

Струны звенели неровно, но каждый звук был как трещина в снегу.

Мир стал дрожать. Лёд начал плавиться от звука.

Алуэрна закрыла глаза и услышала, как там, по ту сторону, шуршит дыхание, будто человек снова вспоминает, как это: жить.

— Матвей, — прошептала она, — иди к свету. Проснись.

Он поднял глаза.

— Я вижу… солнце.

— Тогда иди.

Морфей смотрел, как всё вокруг тает. В его взгляде не было злости только усталость.

— Ещё один ушёл — сказал он. — Значит, кто-то другой останется вместо него.

— Может быть, — ответила Алуэрна. — Но не сегодня.

Всё исчезло.

Она открыла глаза в палатке.

Матвей дышал глубоко, глаза его подёргивались, будто он видел что-то яркое.

Снаружи разгоралось солнце. Ветер утих.

Горшок сел рядом, устало потер руки.

— Ну что, Алу, вернули бедолагу. Теперь этот портной останется без заказа.

Алуэрна тихо улыбнулась.

— Пусть сошьёт себе покой. Тоже работа не лёгкая.

✧✧✧

✧ Сказ десятый. Последний куплет

С головы сорвал ветер мой колпак,

Я хотел любви, но вышло всё не так…

Он стоял на краю скалы, где земля уже не принадлежала миру. Под ногами пустота, впереди только воздух, пропитанный солью и звоном ночного ветра.

Ни города, ни костров только обрыв, звёзды и дрожь.

Внизу шумело море. Не злое, просто живое. Оно знало больше, чем любой из людей. Оно слышало, как падали не тела, а слова.

И ветер, гулкий, бесконечный, будто шептал ему: всё уже спето, но не всё услышано.

Он закрыл глаза.

Перед ним вспыхивали образы: сцена, толпа, голоса, лица, смех. Всё было, но всё распалось на пепел.

Он хотел любить, но любовь штука упрямая. Приходит не туда, где ждут, а туда, где больнее.

“Быть как все…” — усмехнулся он. — “Смешно.”

Слишком поздно меняться, когда ты уже стал песней.

Под ногами скрипнул камень, тонкий, как струна. Ветер ударил сильнее, срывая слова с губ, но он всё равно шептал упрямо, будто в напоминание самому себе:

— Разбежавшись, прыгну со скалы…

Вот я был — и вот меня не стало…

В тот миг, когда ступил в пустоту, мир не исчез.

Он просто стал другим.

Не было падения. Был свет резкий, живой, будто кто-то ударил по струнам, и звук стал видимым.

Скала, море, небо всё закружилось в одной волне. И в этой волне он услышал Песню. Не свою общую.

Все ноты, все крики, все смехи, все чьи-то недопетые строки.

И вдруг понял: смерть — это не конец. Это пауза между куплетами.

Когда тело ударилось о воздух, дух взлетел выше.

Он видел, как вниз падает колпак, как ветер подхватывает плащ, как волны размывают след.

Но сам он уже не падал. Он шёл вверх, туда, где звёзды похожи на прожекторы старой сцены.

— Эй, — сказал кто-то за его спиной.

Он обернулся.

И увидел её.

Алуэрна стояла в нескольких шагах босая, в платье, которое будто соткано из тумана и ветра. Волосы колыхались, как пламя, и в глазах отражалось море.

— Ты… — сказал он глухо. — Значит, всё-таки все взаправду…

Она не ответила, просто кивнула. И в этом кивке было всё и прощание, и встреча.

Горшок провёл ладонью по лицу, будто смахивая пыль со старых мыслей.

— Знаешь, я думал, что всё уже кончилось. Что после прыжка будет просто тишина. Никаких песен, никаких людей. Только ветер… и пустота.

Он усмехнулся, коротко, беззлобно.

— А оказалось — память громче смерти.

Алуэрна подошла ближе. Её шаги не оставляли следов.

— Ты помнишь?

Он кивнул.

— Всё. Каждый миг, каждое слово. Помню, как стоял там, на краю, и думал — вот сейчас прыгну, и всё исчезнет. А вышло наоборот.

Он посмотрел в сторону, туда, где горизонт плавился от света.

— Когда я упал, мне показалось, что земля ушла, а песня осталась. Как будто я сам стал нотой. Понимаешь, да? Ни боли, ни страха. Только звук… — он замолчал на миг, подбирая слово. — …и свобода.

Алуэрна слушала, не перебивая.

Он продолжил, уже тише:

— Люди потом говорили, что я разбился. Что ушёл. Но я не ушёл. Я просто перестал быть телом. Стал тем, что всегда во мне пело. И теперь, когда они вспоминают — я там. В каждом аккорде, в каждом вздохе зала, где звучит хоть одна честная песня.

Он посмотрел на неё и чуть усмехнулся:

— Вот и всё моё прошлое. Длинная дорога к самому себе. Я просто не знал, что конец — это начало другой сцены.

Она молчала, потом протянула руку, коснулась его ладони.

— А теперь? — спросила тихо.

— А теперь… — он задумался, глядя на море, где волны тихо подсвечивались изнутри, как дыхание. — Теперь, наверное, пора спеть последнюю строчку. Но не про смерть. Про то, что остаётся.

Он посмотрел ей в глаза.

— Ты ведь тоже слышишь, да? Этот звук — как ветер между страницами?

Алуэрна улыбнулась.

— Слышу.

— Вот. — Он выдохнул. — Значит, ещё не конец.

И ветер, что шептал вокруг, подхватил их голоса. Не громко, а так, будто сам мир на мгновение стал слушателем.

Там, где море касалось неба, вспыхнул слабый свет — как аккорд, поставленный после долгой паузы.

✧✧✧

✧ Сказ одиннадцатый. Тот, кто смеялся на похоронах

Тяжёлый гроб несли к могиле. Пьяный хор гремел над полем, как барабан.

Смеялись, ругались, спотыкались о землю. И всё это было правильно. По их меркам.

Алуэрна стояла чуть в стороне, под старой ивой, и слушала.

Ветер носил слова, словно кто-то пел очень старую песню в неправильных аккордах:

«Хэй, хэй, вся семья, братья и друзья…»

Гроб шёл неровно, его качали, как лодку.

Мужики подхватывали рюмки прямо из рук друг друга, плескали водку в яму,

крестились, матерились и тут же смеялись.

— Хорошо шёл — сказал кто-то.

— Да, весело жил, — ответил другой.

— И умер не зря, — добавил третий, и все закивали.

Алуэрна смотрела на их лица. Пьяные, грубые, красные от ветра и огня, но в каждом было что-то… чистое.

Та странная честность, с которой люди умеют любить только тех, кого больше нет.

Она не знала его имени. Только прозвище — Крутой.

Так его называли все в округе: за характер, за драки, за то, что однажды вытащил соседа из горящего сарая, а потом получил от того же соседа по морде.

Смеялся, когда бил, и бил, когда смеялся.

Теперь лежал тихо, с застывшей ухмылкой, будто знал, что всё это тоже шутка.

На груди старый наган, пустой. На губах след от водки.

— Любил жизнь — сказала женщина рядом. — И собаку свою, дурень.

Слёзы блеснули, она вытерла их кулаком. — Только чтоб не видел, не любил он это.

Алуэрна чувствовала рядом с телом воздух дрожит. Не от ветра. От того, что он ещё не ушёл.

Он стоял рядом такой же, как был, только прозрачный.

Курил призрачную сигарету и смотрел на собственные похороны, щурясь.

— Вот идиоты… — пробормотал он, — водку зря льют. Я бы выпил.

Алуэрна не удивилась. Просто тихо шагнула ближе.

— Тебя зовут домой — сказала она.

Он хмыкнул.

— Да ну, какой дом. Я и при жизни без прописки.

Он оглядел толпу, шумную, пьяную, живую.

— Хорошие ребята. Только не умеют молчать. Думают, если ор, то душу отпустит. А я всё стою.

Он посмотрел на Алуэрну.

— А ты кто такая, а?

— Проводница.

— Ну вот, значит, и пришла — сказал он, затягиваясь дымом, которого не было. — Я-то думал, никто не придёт.

Он замолчал. Долго. Смотрел, как в яму падает ком земли.

— Скажи, — тихо спросил, — им правда будет легче, если я уйду?

Алуэрна не ответила сразу.

Потом сказала:

— Нет. Но тебе — будет.

Он усмехнулся, и в этом звуке было всё: упрямство, грубость и усталость.

— Ну, пошли тогда. Только не как на похоронах, ладно?

Она кивнула.

И когда они пошли прочь от могилы, ветер вдруг подхватил чей-то крик:

«Эй, за Крутого!»

И толпа ответила:

«Хэй-хэй!»

Призрак засмеялся. Настоящим смехом.

— Вот видишь — сказал он, — всё-таки проводили как надо.

А где-то далеко, за лесом, глухо прозвучал выстрел один, будто от нагана.

После него стало тихо. И на миг показалось, что вся деревня поёт.

Они шли вдоль поля. Снег под ногами не хрустел только лёгкий шелест, как звук старой плёнки, когда её перематывают.

Позади оставались голоса, музыка, лай собак, чоканье стаканов, всё, что делает живых живыми.

Призрак шёл рядом, с руками в карманах, покачиваясь, будто шёл по родной улице.

— Слушай, — сказал он, не глядя на неё. — А что там… за чертой?

— Тишина, — ответила Алуэрна. — Но добрая. Без боли.

— Не люблю тишину, — усмехнулся он. — Всегда от неё чешется внутри.

Она посмотрела на него.

— Тогда, может, тебе дадут барабан. Или компанию. Там ведь много таких, как ты.

— Таких, как я, не бывает — сказал он, но улыбнулся. — Хотя... кто его знает.

Они остановились у обрыва. Под ними мерцал свет, небо снизу, мир сверху.

Он глубоко вдохнул будто в последний раз почувствовать вкус ветра.

— Эй, — сказал он вдруг, — можно тебя попросить?

Алуэрна кивнула.

— Скажи им… тем, кто останется… пусть живут громко. Пусть ржут, пьют, дерутся, любят — как хотят. Только чтобы не молчали. Молчание, оно хуже пули.

Он опустил глаза, пожал плечами.

— А собак пусть кормят. И женщин не обижают.

Алуэрна тихо кивнула.

— Передам.

Он посмотрел вдаль.

— Ну, тогда пошёл я. Без парада.

Он шагнул в свет, легко, будто в воду.

И вдруг мелькнуло что-то то ли закат, то ли пламя и исчезло.

Остался только ветер. Он пах перегаром, табаком и чем-то странно чистым как смех в самый плохой день.

Алуэрна стояла одна. Шёпот прошёл над полем:

«Хэй... Хэй...»

Она подняла голову и улыбнулась. Потому что знала это был он.

Она проснулась от треска костра и песни что тихо напевал Горшок.

Только сердце билось, не в ритм, а как-то странно будто отбивало чужую песню.

Алуэрна лежала, не открывая глаз.

Под веками всё ещё стояло то поле, мокрый снег, тени, голос, смех.

«Хэй... хэй...»

Сон тянулся за ней, как лёгкий дым, не желая растворяться.

Когда она всё-таки открыла глаза, утро уже просачивалось сквозь ставни.

Возле костра сидел Горшок.

Что-то чинил свой ремень или, может, просто возился, чтобы не скучать.

На огне потрескивало железо, пахло кофе и гарью.

Он поднял голову, прищурился:

— Проснулась, Волчья дочь? Вид у тебя такой, будто снова по ту сторону гуляла.

Она села, держась за виски.

— Не по ту… — сказала тихо. — Или… по ту, только не совсем.

— Ну, как обычно. Что на этот раз?

Алуэрна посмотрела на свои ладони. Казалось, на коже ещё остался холод чужой души.

— Похороны. Мужчина. Все пили, смеялись, кричали. Он стоял рядом и не мог уйти. Я помогла ему.

— Снова проводница? — Горшок нахмурился, но в голосе не было осуждения.

— Да. Только теперь — во сне.

Он задумался, переворачивая в руках кость, будто прикидывая, что это значит.

— Значит, теперь тебе и там есть тропа. Не только здесь.

— Наверное, — сказала она. — Когда я сплю, всё становится прозрачным. Люди зовут, а я вижу их. Тех, кто застрял между. Не мёртвые и не живые просто потерявшие путь. И, если я подхожу ближе, они узнают, куда идти.

— Тяжёлая работа, — заметил Горшок.

— Да, но странно — не страшная. Я не чувствую страха. Только тихую жалость. И будто они часть моей песни.

— Ну, ты ж у нас и есть песня. Только не простая, а та, что не умолкает ни в одном мире.

— А ты — тот, кто её слышит.

Он рассмеялся коротко, но тепло.

— Вот уж точно, наказание мне такое.

Солнце вставало медленно, словно боялось разбудить мир.

Костёр потрескивал, дым стелился низко, и в нём мелькнуло что-то, тень, похожая на того парня из сна.

Он махнул рукой прощально или благодарно и исчез.

Алуэрна тихо сказала:

— Видишь? Он ушёл.

— Вижу, — ответил Горшок. — И знаешь, Алу… теперь ты не просто странница. Теперь ты хранишь границу.

Она кивнула, задумчивая.

— Может, в этом и есть мой удел. Спускаться в сны, когда кто-то зовёт из темноты, и возвращаться обратно, пока не наступило утро.

Горшок усмехнулся.

— Главное — не засыпай слишком глубоко. А то потом я же должен буду тебя искать.

— Тогда ищи по песне — сказала она и улыбнулась. — Я оставлю след в ветре.

Он кивнул.

— Договорились.

Мир постепенно оживал: где-то залаяла собака, где-то зашуршали листья.

Алуэрна глядела на восход и чувствовала, как сон не отпускает до конца.

Но в этом не было тяжести. Только покой.

И тихая уверенность, что теперь она слышит две стороны одного мира.

✧✧✧

✧ Сказ двенадцатый. Маски на рассвете

Утро стояло такое, что даже ветер не решался шелохнуться. Свет ложился мягко, как детские ладошки на тёплую щеку. В воздухе чувствовался лёгкий молочный запах и то самое едва заметное ожидание, какое бывает в начале хорошего дня.

Алуэрна и Горшок шли по тропе к городу. Туман стелился низко, лениво перетекая между кустами, как сон, не желающий отпускать спящего. Дорога выглядела мирной: ни шороха, ни голоса, ни одного намёка на привычные странности.

Пока они не услышали плач. Не детский, взрослый, выдавленный, тяжёлый. Плач, в котором слышится не только горе, но и то, что уже давно перегорело внутри человека.

На развилке стоял мужчина. На вид обычный, молодой, с тёмными кругами под глазами. В руках он держал детские вещи: маленькую шапочку, ботинок с липучкой, скомканную пачку сока. Держал осторожно, словно эти вещи были хрупкими, как высушенные листья.

Он шептал одно и то же, запинаясь:

— Я… просто хотел… как лучше…

Горшок подошёл первым. И впервые за долгое время не сказал ни одной колкости воздух был не тот, неправильный.

Алуэрна почувствовала, что место заражено. Не землёй, а чем-то глубже словно кто-то сорвал плотную повязку со старой раны мира, и боль тихо распространялась вокруг.

— Что случилось? — спросила она мягко.

Мужчина поднял голову. Его глаза напоминали два окна в доме, где давно никто не живёт.

— Утро хорошее было…   — Мы пошли в парк…   — Я… не хотел…

Он рассказывал так, словно вытаскивал слова не из памяти, а из тумана.

Он шёл с детьми трое малышей цеплялись за его руки, болтали обо всём подряд, бегали за голубями. Обычное счастье, лёгкое, как солнечный блик.

У остановки он заметил продавца.

Тот стоял в тенистом переулке, куда свет не попадал даже в полдень. Перед ним старый стол, уставленный масками. Звериные морды, кривые улыбки, глаза, от которых по спине пробегал холодный пот. Маски казались живыми слишком точными, слишком выразительными.

Но дети видели только красочные игрушки.

— Пап, купи! Ну пап, пожалуйста!

И он… Он же хороший отец. Достал деньги автоматически, не взглянув на продавца, словно всё происходило само собой.

— Выбирайте.

Алёша взял маску кабана. Дима вурдалака с длинными зубами. Саша ведьму в рыжем платье с хищной усмешкой.

Дети радостно кружились вокруг него. В тот миг он действительно чувствовал себя тем самым лучшим на свете.

Пока продавец не исчез, словно растворился в воздухе.

А мир… тихо съехал набок.

— Голоса… — хрипел мужчина. — Они вдруг стали… чужие…

Малыши обступили его. Маски прилипли к лицам, словно проросли в кожу. Там, где были маленькие пальцы, появлялись острые когти. Кабан хрипло фыркал, вурдалак дёргался, словно его бил внутренний зуд, ведьма медленно поднималась в воздух, качаясь, как сорванный лист.

— Папочка… Купи ещё…

Голоса звучали глухо и голодно. Не было там детского.

Он бежал, пока мог. Падал, снова вставал. Пока не услышал собственный крик и не почувствовал, как кровь смешалась с грязью.

Мужчина стоял перед ними и дрожал. И казалось, что он всё ещё чувствует маленькие зубы на своей шее, царапины, хваткие руки.

За его спиной воздух дрогнул. Из переулка вышли трое. Не дети, остатки. Мелкие тени с масками, приросшими к мягкой плоти. Лица под ними уже не существовали.

— Папочка…   — Нам скучно…   — Вернись…

Они не бросались. Просто стояли и ждали. Внутри не было ни гнева, ни боли только ровная пустота, как в выгоревшей комнате.

— Это не дети, — прошептала Алуэрна.

— Да вижу, — буркнул Горшок. — С такими лучше не смеяться, они всё запоминают.

Существа двинулись вперёд одним шагом. Ровным, неприродным.

Алуэрна подняла руку, но Горшок положил ладонь ей на плечо.

— Тут не драка — сказал тихо. — И не спасение. Это конец формы.

И правда: фигуры начали осыпаться. Сначала края, потом руки, ноги. Сухая глина, теряющая упругость. Маски держались дольше всех, будто не желали отпускать новую плоть.

Перед распадом ведьма вскинула голову:

— Ку…пи… нам…

И рассыпалась вместе с туманом.

Мужчина рухнул на колени. Не плакал слёз внутри уже не осталось. Он просто сидел, пустой, как выброшенная скорлупа.

— Что с ним будет? — спросила Алуэрна.

Горшок покачал головой.

— Да что всегда. Придётся жить. Но… — он посмотрел в переулок. — Там кое-что осталось.

На асфальте лежала маска кабана. Серая, тяжёлая, с пустыми глазницами.

Она тихо, едва слышно, втянула воздух. Настоящий вдох.

Алуэрна почувствовала, как зверь внутри насторожился. Горшок выругался коротко.

— Пойдём, Волчица. Всё уже случилось.   Поздно спасать кого-то в этом краю.

Они ушли. Мужчина остался сидеть, сжимая детскую шапочку в дрожащих пальцах. А маска медленно выдохнула. И новый рассвет лег на неё, как обещание того, что эта история ещё не закончена.

✧✧✧

✧ Сказ тринадцатый. Продолженье сна

Рассвет пришёл заранее, будто спешил первым коснуться земли. Солнце лениво высовывалось из-за холмов, и лес тянулся к нему мягкими вздохами веток. Туман над озером клубился плотнее обычного. Казалось, его слишком много для такого прозрачного утра, и он не хотел расходиться при свете.

Алуэрна остановилась на тропе. Слишком тихо. Даже птицы, которые обычно перекрикивали друг друга ещё до рассвета, молчали, как школьники, застуканные за чем-то неладным.

— Утро хорошее, — пробормотал Горшок, щурясь. — Прямо чересчур.

Трава под ногами была смята свежими следами коров, будто стадо прошло тут совсем недавно. Только вот ни запаха, ни далёкого мычания не было. Трава лежала ровно, как постель, которую заправлял не человек.

Над водой ползли лёгкие облака. Они двигались слишком медленно, словно их тянуло назад невидимыми нитями. Небо было чистым, но ощущение чистоты казалось нарисованным, как картинка в старой детской книге.

— Место странное, — тихо сказала Алуэрна.

— Ага. Слишком красивое, — буркнул Горшок. — Такие обычно кусаются.

Они дошли до края озера. Туман дрожал там, как дыхание огромного зверя. Шорох листьев в овраге стал ритмичным, почти музыкальным. Не покачивание ветра повторяющийся стук, будто кто-то перебирал веточки пальцами, пробуя звук.

Алуэрна почувствовала, как спина покрылась мурашками. Тишина была густой, вкусной, но в этой сладости скрывался привкус чего-то испорченного.

— Слышишь? — спросила она.

Горшок прислушался. Стук повторился, чуть громче, и оборвался, как человек, который понял, что его заметили.

— Лес не хочет, чтоб мы смотрели внутрь — сказал он.

Они двинулись осторожнее. Возле воды обнаружилось пустое рыбацкое ведро. На дне блестела тонкая полоска свежей влаги, что кто-то вылил. Но вокруг не было ни следов, ни заброшенных снастей, ничего. Озеро спало, как ребёнок, только вот дыхание у него было слишком ровным для живого.

Алуэрна присела и коснулась поверхности. Пальцы вздрогнули. Вода была тёплой, словно её всю ночь согревало небо, а не земля.

— Такого не бывает, — прошептала она.

И в этот момент свет изменился. Не потемнел наоборот, стал ярче. Но яркость была неправильной, как вспышка старой лампы, которая треснет ещё мгновение спустя.

Туман над озером растянулся, поднялся выше и сложился в фигуру. Не человека. Не зверя. Силуэт был высокий и прозрачный, как отражение того, кто должен был стоять на берегу, но не пришёл.

— Продолжение… сна… — прозвучало над водой. Голос был далёким и тяжёлым, словно шёл через толстый слой стекла.

Алуэрна отступила на шаг. Горшок затаил дыхание.

Фигура подняла руку. Движение было медленным, как в воде. И всё утро вокруг пение ветра, красные отблески солнца, спокойствие леса вдруг стало чужим. Будто они оказались внутри чьего-то притихшего видения.

— Кто ты? — спросила Алуэрна.

Туманная фигура дрогнула и, казалось, улыбнулась каким-то сломанным жестом.

— Я… последнее, что помнит этот берег.

Озеро подало голос. Шорохи в овраге стали громче, не стук, а дробь, как когда много маленьких существ бегут по сухим листьям. Над водой пошли круги, и по их краю скользнула тень, слишком быст­рая и длинная, чтобы быть рыбой.

— Место умерло, — выдохнул Горшок. — Это его память. Оно играет рассвет, чтобы не забыть, как выглядит живое.

Фигура наклонилась и коснулась поверхности озера. Вода вспыхнула бледным светом и стала темнеть, затягиваться густотой, похожей на пролитые чернила.

— Продолжение сна… — повторил голос. — Всё утро… всего лишь эхо того, чего больше нет.

Свет на секунду моргнул. Облака застыли. Ветер, только что бежавший по полю, остановился, как застрявшая нота.

Алуэрна схватила Горшка за руку.

— Пора уходить.

Фигура тумана медленно растаяла, возвращаясь к озеру, словно вода втягивала её обратно. С последним движением мир вокруг дёрнулся, мигнул и утро исчезло.

Стояла обычная сероватая заря. Поля были пустыми, трава влажной, но не смятой. Ни тумана, ни солнечных бликов, ни тёплой воды. Озеро лежало чёрным зеркалом, глухим и неподвижным.

— Вот и весь рассвет — сказал Горшок, поёживаясь. — Если будешь скучать по красоте — вспоминай, что она способна кусаться.

Алуэрна смотрела на гладкую поверхность озера. Ей казалось, что где-то в глубине ещё долго будет звучать тот странный голос тихий, надломленный, как память, которая не хочет исчезать.

✧✧✧

✧ Сказ четырнадцатый. Тетрадь у старого причала

Алуэрна и Горшок вышли к рыбацкой деревне под вечер. Тишина здесь была другой не мёртвой, а настороженной, как у зверя, который притворяется спящим, чтобы незваные гости подошли ближе.

Дома стояли пустые, окна чёрные, и казалось, что кто-то изнутри присматривается к пришельцам. Туман полз по земле, как живой. Не вязкий тщедушный, разорванный, но упрямый, стремящийся глубже в материк.

— Не люблю такие места, — пробормотал Горшок. — Тут воздух смотрит на тебя, а не наоборот.

Алуэрна уловила запах соли и чего-то металлического, будто море выплюнуло ржавое железо. Шаги гулко отдавались в пустых переулках, и казалось, что звук идёт не от земли, а от воды под ними.

На краю деревни стоял старый причал. Доски его были чёрными от времени, но ни одна не треснула будто кто-то постоянно их поддерживал изнутри.

— Смотри, — шепнула Алуэрна.

На причале сидел человек. Мокрый, голый по пояс, с тетрадью в руках. Листы приклеились к его коже, длинные полосы соли блестели на шее. Пальцы сжимали карандаш, хотя казалось, что сил на это почти не осталось.

Он писал. Рывками, судорожно, будто пытался поймать ускользающее слово.

— Я опять… — бормотал он. — Опять теряю ум…

Голос хрипел, но в нём было что-то странное как будто говорил он не один. Словно ещё один звук, тихий и протяжный, шёл откуда-то из глубины груди.

Горшок прищурился:

— Это что за песня такая?

Человек поднял голову. Глаза… да, они были человеческими когда-то, но теперь в них пульсировала синяя глубина. Зрачки вытянулись, будто свет боялся туда проникать.

— Он зовёт… — прошептал мужчина. — Зовёт домой.

И посмотрел не на них, а на туман, густеющий над водой.

Алуэрна ощутила холод в груди, как кто-то провёл по внутренней стороне рёбер влажным пальцем.

— Кто зовёт? — спросила она.

— Тот, чьё имя лучше не произносить. Сын того, кто спит на дне. То, что выползло из трещины между мирами. Он возвращает нас. Всех.

Человек резко встал. Движение было неловким и ломким, но в нём чувствовалась какая-то чужая решимость. Он схватил тетрадь, прижал её к груди, словно ребёнка, и пошёл к краю причала.

— Эй! — крикнул Горшок.

Но тот уже не слышал. Его глаза смотрели на туман так, как смотрят на дом после долгих лет скитаний.

Туман разошёлся перед ним, пропуская, как старого знакомого.

— Не надо — сказала Алуэрна, но слишком тихо.

Человек шагнул в воду. Не бросился именно шагнул, будто весь вечер репетировал это движение. Вода сомкнулась над ним без всплеска. Лишь лёгкая дрожь пошла по поверхности, как если бы глубина вздохнула от облегчения.

Тетрадь осталась на причале. Падая, она раскрылась, и ветер тронул страницы. Чёрные каракули, бегущие по полям, были похожи на следы когтей, а не на письмена.

Алуэрна подняла один лист. Чернила размокли, превращаясь в причудливый узор, где едва угадывались слова:

«Мир меняется. Люди слышат зов. Он идёт. Он уже здесь».

Горшок нервно оглянулся.

— Лес кривая штука, — проворчал он. — Но море… море я вообще не люблю. Оно молчит слишком громко.

Алуэрна хотела ответить, но что-то сделало шаг в глубине. Она увидела на долю секунды силуэт. Человеческий рост, длинные руки, кожа, дрожащая, как плёнка над кипящей водой. И глаза. Огромные, круглые, светящиеся, будто луна разорвалась в море на куски.

Существо коснулось поверхности, и та зашумела, словно приветствуя.

— Не смотри — сказал Горшок. — Они любят тех, кто на них смотрит.

Они отступили. Туман начал подниматься выше, затягивая весь причал. Слышался гул постоянный, кто-то пел под водой и эта песня уже не нуждалась в словах.

— Новая раса, — прошептала Алуэрна. — Она рождается прямо сейчас.

— А мы пойдём отсюда.   Пусть рождается где хочет, лишь бы не рядом со мной, — буркнул Горшок.

Они отошли от причала. Сзади вода вдруг поднялась волной не страшной, но слишком точной, словно рука махнула им на прощание.

Тетрадь упала в море. И туман закрыл то место полностью.

Алуэрна знала: деревня уже не вернётся. И те, кто ушёл в воду, тоже не вернутся по крайней мере, в человеческом виде.

✧✧✧

✧ Сказ пятнадцатый. Театр Подворотни

Город к вечеру становился другим. Днём он был шумным, неприятным, но привычным как старый ботинок, который давит, но по-своему родной. А ночью… ночью город раскрывал свои щели, темнеющие арки, провалы между домами, куда свет не доходил ни при каких условиях.

Алуэрна не любила такие места. Ей казалось, что здесь стены умеют слушать, а асфальт запоминать шаги.

Но дорога вела именно сюда.

Горшок хмурил брови: — Город всегда гадит в сумерках. Не зря люди говорят, что после девяти вечера в подворотни ходить только дуракам.

Алуэрна медленно оглядела сквер. Скамейки блестели от недавнего дождя. Фонари дрожали, не ветер, не техника, а сама дрожь, которая любит селиться в старых плафонах, когда что-то неподходящее ходит неподалёку.

На одной из скамеек сидел мужчина. Приличный на вид: чистая одежда, аккуратная стрижка, прямые плечи. Только лицо… его лицо не успокаивало. Слишком спокойное, слишком гладкое, словно эмоции на нём рисовали мелом.

Он заметил их ещё до того, как они подошли ближе. Вскочил слишком резко будто пружина внутри него давно была заведена.

— Не, туда не ходите, — сказал он улыбаясь, но улыбка не тронула глаз. — В подворотню лучше не лезть. Там темнота живёт отдельно от ночи.

Горшок фыркнул: — Спасибо, отец. Мы уж сами.

Но мужчина отступил, словно уступая сцену. Странно, жест был театральным, отточенным.

Подворотня встретила их влажным дыханием. Там не пахло мусором или сыростью, пахло страхом. Тончайшим, человеческим, как след последних мыслей, которые ещё не успели выветриться.

— Не нравится мне это, что не новая тропа в этом мире, то какая-то странность, никакого тебе волшебства, мистики или приключения со спасательными операциями, лишь только тень, мрак и хоррор какой-то…— прошептал Горшок.

И в этот момент что-то там шевельнулось.

Сначала показалось, что это проста тень. Потом, что человек. А затем фигура вышла сама, шаг за шагом, как актёр, выходящий к зрителю.

Высокий, с длинным плащом, который тащился по асфальту. В руках коробка, испачканная фосфором. А на лице маска. Не звериная, не карнавальная. Человеческая, но вывернутая в кривой гримасе, словно кто-то пытался изобразить страх, никогда его не чувствуя.

— Добрый вечер, — сказал он тихо. Голос был мягким, почти нежным, но внутри него пряталось другое… что-то шуршащее, как сухие листья.

Он наклонил голову, изучая их, как художник изучает модель.

— Вижу-вижу. Новая публика.

Алуэрна почувствовала, как воздух стал плотнее. Не магия, просто напряжение, от которого кожа стягивалась, будто её обдали холодной водой.

— Ты кто? — спросила она.

— Я? — мужчина рассмеялся тихо. — Я актёр. Непризнанный, разумеется.   Так что мой театр — здесь, в подворотне. Здесь зрители честные: если боятся — боятся искренне.

Он открыл коробку. Внутри лежали маски, раскрашенные фосфором. В темноте они светились тусклым, липким светом, похожим на свет морских глубин.

— Проходящие мимо думают, что всё просто шутка, — продолжал он. — Но страх — честнее любви.   Вот я и работаю с тем, что настоящее.

Горшок поднял бровь: — По-моему ты псих.

Актёр прижал пальцы к груди: — Неправда! Я художник.

Он выбрал одну маску с огромным ртом и пустыми глазницами, поднял её перед лицом Горшка.

— Хочешь примерить? Не умрёшь, конечно. Но тебе не понравится то, что ты увидишь.

Алуэрна шагнула вперёд.

— Убери.

Из подворотни донёсся шёпот. Так шепчут толпы, которые не могут выбрать, что им чувствовать.

Актёр улыбнулся.

— Видите? Я не один. Все, кто боялся темноты, кто бежал от ночи — они здесь.   Они мои зрители. И мои актёры. Страх, знаете ли, заразителен.

Подворотня загудела. И из темноты начали выходить фигуры. Тусклые, дрожащие, словно сделанные из дыма. На их лицах светились фосфорные маски.

— Твою…емае… — выдохнул Горшок.

Актёр раскрыл руки, как дирижёр.

— Финальная сцена. Зал полон. Свет гаснет.

Всё вокруг провалилось в тьму. Фонари заскрежетали и затихли. Подворотня стала огромным ртом, проглатывающим свет.

Алуэрна почувствовала, как рядом дрожит Горшок. И как в глубине тьмы ползут к ним фигуры тихие, но жадные.

— Не смотри им в маски, — прошептала она.

В темноте зажёгся один огонёк маска актёра. Он стоял прямо перед ними.

— Кошмары — это валюта, друзья. И сегодня я беру с вас по полной.

Он поднял руки, собираясь надеть маску Алуэрне.

И тут в подворотне что-то сломалось. Как будто сама тьма вздохнула и отступила. Фигуры вокруг затряслись, маски мигнули и погасли.

Горшок рявкнул, схватил Алуэрну за руку и рванул вперёд. Они вылетели из подворотни так, что обоих швырнуло на мокрый асфальт.

Когда тень рассеялась, актёр стоял один. Маски на земле лежали мёртвым светом.

— Ничего, — тихо сказал он. — Театр — дело долгое. Я вернусь. Когда вы снова испугаетесь мира.

Он исчез в темноте, растворился в ножнах вечернего воздуха. Горшок выругался так, что даже ночь вздрогнула.

— Ненавижу города — сказал он. — В лесу хоть чудища честные.

✧✧✧

✧ Сказ шестнадцатый. Ослиная любовь

Посвящаю своей сестре Ксении, это ее любимая песня шутов

Тропа вела их через заброшенные хутора те, что стоят пустые, как недописанные письма. Воздух был густой, тягучий; откуда-то доносился запах старой золы, здесь когда-то сжигали не дрова, а чужие тайны.

Горшок ворчал: — Такие места. Тут тишина не отдыхает, а подслушивает.

Алуэрна только усмехнулась. С тех пор как они миновали берег Дагона, мир стал другим что-то в нём стрекотало не там, где должно.

К вечеру туман распался, и они увидели дом. Маленький, перекособоченный, с крышей, похожей на старый колпак ведьмы. Перед домом луг. На лугу одинокая фигура.

— Стой, Волчица, — тихо сказал Горшок. — Вон там кто-то плачет.

Плакала женщина. Лицо у неё было молодое, но глаза старее самой земли. Она сидела на камне, гладя по призрачной шерсти… осла.

Осла, а точнее его тень что осталась, который дышал тяжело, нервно, словно в его груди застряло чьё-то человеческое сердце.

Алуэрна почувствовала, как что-то холодное прошлось по коже. Сила. Проклятие. Нечто давнее, вязкое, от чего мир хрустит на стыках.

Женщина подняла голову.

— Вы… путники? Осторожно. Он не кусает… уже нет.

Голос у неё был сорван, как у человека, который слишком часто разговаривал с тишиной.

Горшок присел на корточки, разглядывая зверя. Осёл смотрел на них почти осмысленно, будто собирался сказать что-то человеческое, но слова чужие застревали в гортани и выходили жалким «иа…».

— Чую магию — сказал Горшок. — Старую, как костяная пыль. Женщина, что ты с ним сделала?

Она закрыла лицо руками.

— В детстве одна цыганка сказала мне: если сильно полюблю сгублю любимого. Не специально… но со зла. Я смеялась. А потом…

Она мотнула головой.

— Он был добрый. Лучший из всех. Но изменил мне. Глупо. Нелепо. Как мужчина, который думает, что скука — это беда, а не просто зима между двумя веснами… Я разозлилась. Я потеряла контроль. И проклятие, что спало во мне, проснулось.

Алуэрна почувствовала, как боль, распухшая как нарыв, касается её сердца.

— Он превращался долго. Он молил меня остановиться, говорил, что любит, что оступился. Но магия пошла глубже. Шерсть росла, голос ломался. И когда всё стало необратимым — он уже смотрел на меня иначе. Не как мужчина. Как существо, которому больно быть собой.

Осёл дернулся, ударил копытом по земле.

— Я пыталась вернуть его, — продолжала она, — но всё, что делала, только сильнее запечатывало проклятие.   Он ходил за мной. Плакал своими ржаниями. Взглядом просил вернуть лицо. А я… я не умела.

Она устало вытерла слёзы.

— В конце концов он понял. Понял, что так будет до его смерти. И он выбрал смерть.

Голос её стал тихим.

— Он нашёл траву, что убивает. Съел. И лёг. Я держала его голову… и в его глазах перед концом снова был человек. Тот самый, которого я любила. И сгубила.

Туман вокруг них стал гуще, тянулся к этой истории, жадно пил её боль.

— Вот дерьмо. Проклятия — не игрушка. — сказал Горшок

Алуэрна посмотрела на ведьму долго, внимательно. Внутри неё шевельнулось нечто тёплое, то самое, что бывает, когда узнаёшь в чужом горе собственную тень.

— Можешь… показать его могилу? — тихо спросила она.

Ведьма кивнула. Повела их через луг, где трава была примята, будто по ней долго ходили двое — человек и осёл. У каменного куста стояла небольшая могила, украшенная лентой, выцветшей от солнца.

На земле лежала шапка. Мужская. Простая. Та, что он носил до проклятия.

Свет вечерний лег на неё так, словно кто-то всё ещё сидел рядом.

Ветер ударился в деревья. Осёл — или то, что от него осталось — всхлипнул в этой тишине.

Алуэрна положила ладонь на землю и сказала: — Твоя вина тяжела. Но ты несёшь её. Это делает тебя живой, а не чудовищем.

Ведьма всхлипнула тихо. Горшок пожал плечами:

— Мир жестче, чем нам говорят. Но ты ещё можешь стать тем, кто лечит, не калеча.

Когда они уходили, луг будто дышал им вслед. И из глубины могилы прокатилось тихое-тихое эхо:

— …иа…

Не жалобное. Не звериное. Скорее человеческое «прости».

✧✧✧

✧ Финал от автора

Когда я закрываю последнюю страницу этих сказов, у меня внутри стоит странная тишина. Не пустая — наполненная чем-то живым, как ночной лес, который затаился, но дышит.

Я вложила в них больше, чем просто слова.   Там — мои страхи.   Мои шрамы.   Мои смешные надежды.   И те кусочки себя, которые обычно прячу глубже, чтобы никто не увидел, не спросил, не дотронулся случайно.

Алуэрна…   Я долго думала, кто она для меня.   И чем дальше писала, тем яснее понимала: она не персонаж.   Она — моя тень.   Не злая, не тёмная… просто та часть, что живёт глубоко и редко выходит наружу.

Она то, что я сама в себе люблю и боюсь одновременно.

Она боится своей силы.   А я своих слов.   Она прячет когти, чтобы не ранить.   А я прячу чувства, чтобы не ошибиться.   Она идёт вперёд всё равно.   И я вместе с ней, шаг в шаг.

Иногда мне казалось, что каждый сказ это не история, а попытка поговорить с собой честно, не отворачиваясь.   Горшок ворчал на меня за те вещи, которые в жизни я проглатываю.   Алуэрна чувствовала так остро, как я себе не позволяю.   И все эти твари, туманы, маски, переулки они не про монстров.

Они про то, что шевелится внутри и ищет выхода.

Я не знаю, правильно ли я всё сделала.   Но знаю одно: каждый сказ я писала так, будто кладу ладонь на сердце своё и чужое.   И если хоть одна строчка зацепила кого-то… значит, всё было не зря.

Алуэрна — часть меня.   Та, которую я долго скрывала.   Та, что умеет выть в ночь и всё равно идти на свет.   Та, которая знает цену силе, даже если боится её до дрожи.   Та, которую я наконец решилась показать миру.

Пусть она дальше идёт своей дорогой.   Пусть растёт, меняется, ошибается.

А я… я закрываю эту главу.

Пусть тень умолкнет.

Она уже сказала всё, что могла и что мне нужно было услышать.

✧✧✧