Тёмный Одд

Глава 1

Спускаться было боязно - и увидеть могли, да запугать, и, честно говоря, в темноте не таким уж шутливым да смешливым казался Гине обряд.

«Велико бы дело, а душа сробела!» – Гине слышала голос своего отца в голове, пока спускалась, стыдилась сама своего страха, а все же прогнать его насовсем, да так прогнать, чтобы неповадно ему было вернуться, не могла. Знала, что негоже дочери Седого Берега бояться, и знала - отец бы ее осерчал, не за умысел, а именно за этот глупый страх, и все же ничего не могла она с собой поделать!

– Надоумь ты меня, худоумную! Надели храбростью! –прошептала Гине, когда выпало ей перевести дух, да от теней сторониться, мало ли – увидят! Не сколько наказания, а сколько смешков не оберешься! Ярлова дочь, а туда же! Ведово девичество, страшно в своей лихости, и тут бы ярловой дочери быть мудрей, да на мать свою поглядеть – как та сердце свое унесла в угоду разуму да долгу, но молода ещё Гине, не видела она в себе мудрости и думала, что долг ее далеко, а потому и польстилась, повлеклась на рассказы подружек-напевок, смешливых, да лукавых.

И вроде бы нетрудное дело выпадало! И уверяли и Марийка, и Иринэ, что всё будет просто, и что луна за то не карает, не гневится, да только что словам-то? Слова что слёзы, стихли-высохли, и не было их на свете, поди, найди теперь эти слова!

Решалась Гине долго. Сначала всё думала про себя, не лучше ли пойти в Дом Богов, не лучше ли там на колени пасть, да молить Заступницу, Защитницу и Матерь о том, что самой недавно в душе воцвело-взошло, да зашумело, разрасталось?

– Ты что? – удивилась Ларнэ, самая младшая, вечная босоножка-юркая, быстрая, самая приметливая, первой втащила она в круг поющий и Гине, и первой обратилась внимание на то, что гнетёт её, да рассмеялась! – Ты что, богов отвлекать на такое? Они серчают, они не любят, когда их по мелочам…

– Каким же это мелочам? – вспыхнула Гине, заалели её щёки, да взгляд её против воли скользнул, да попал, словно выслеживал прежде всем сердцем, всем существом, до Магнуса! А тот и не заметил. Прежде чудилось Гине, что примечал, да подмигивал ей лукаво, да вроде бы даже тоже смущался, и надеялась Гине, лелеяла мечту, что сама признать боялась. Но в последние дни как отвадило его взгляд – как не старается Гине, как не надеется, а он как заговорённый богами! – на неё не глядит, а на других поглядывает. Страшно Гине, мается она и маетой своей заболела совсем, побледнела.

Допытывался отец – приметил. Молчала – знала, не одобрит, нельзя дочери ярловой из-за какого-то там воина, пусть и своего, а всё же рядового, голову терять! Смолчала, стерпела его допытания. Мать же была осторожней, только головой качала:

– Не нужно, Гине, сердце есть сердце, а всё же и то бывает, что превыше!

И знала Гине, что близится весна, а с нею и конец её свободе – давно уже сговаривались, вели свои разговоры, плели словно нити, как заговор, дело – предстояло Гине в чужой надел отправляться, да не просто идти, а женою…

Иная бы ей позавидовала – не просто так идти-то! – нет, не просто, а знатной, от ярловой дочери к жене ярла! – много же чести. Даром, что старше, что не знает его – кого то волнует, когда и долг, и выгода намечены?

И уж тем более, какой там воин, да ещё из числа своих же, что на неё не глядит?

И всё это знает Гине, всё это видит, всё помнит, а сердце мается. Вот и ссоветовали подружки-напевки, подсказали верный, знакомый им от матерей их, а тем от их матерей способ – надо взять серебряную монету, да ладонь свою разрезать, а как разрежешь, так кровью той монету отереть. Но мало того! При луне, в глубокий тёмный час нужно идти к реке, к самому тихому месту, да у реки позвать Тёмного Одда, а как явится – то сразу ему монету…

– Ты только крепче её держи, – советовала Иринэ, – он тянуть будет, а ты намертво, и покуда не скажешь того, что желаешь, не отдавай! Поняла?

Понять-то поняла, и исполнить-то как же? Разве что на словах сказано в жизни легко происходит?

Знала Гине, что тоскою будет жизнь её полна, вот и просить хотела у Тёмного Одда помощи. Правда, сердце рвалось на части, билось, боялось и весны, и равнодушия.

Поучала Иринэ – её готовили навроде Гине, та и старше была, и гибче, да только если Гине среди своих оставалась, пусть и в чужом наделе, то Иринэ следовало покинуть Седой Берег, и к другой земле отправиться, приживалкой, даром согласия…

– Ты, – говорила Иринэ строго и холодно, – главное не бойся, и за прошлое своё руками не держись. Зачем тебе прошлое? У тебя жизнь будет новая – ты попроси у Тёмного Одда того, чтоб он тебе удачу раздал.

– Где же твоя удача? К чужим берегам идёшь! – ехидно замечала Гине, но осекалась, заметив, как быстро мрачнеет лицо подруги.

– Я, – ответила Иринэ, и слова её были как ледяные иглы, – здесь всё ненавижу. И берег, и море, и холод, и сырую маету. Я отправляюсь туда, где тепло и солнце, и пусть останется здесь всё, я иду за счастьем – и в том удача.

Странное дело! Вроде бы вместе росли, ну пусть старше была Иринэ, но разве же Гине когда замечала за подругой такое? Любила она дом! А может быть лгала или сейчас лгать стала, зная, что неизменна участь её? Может того и просила она у Тёмного Одда, чтобы тот, дух лукавый, нашёл ей утешение? Где же теперь разберёшь?

Не хотела такого себе Гине. Она и вовсе не знала чего на деле желает. И сейчас, стоя в тени, таясь от подозрительного шороха, ругала себя малодушно, да подумывала – не вернуться ли вовсе?

Нет, теперь уже вроде как глупо – и дело начато, и весна уже близко, и засылали на неделе уже гостей, спрашивали – как и что угодно невесте? А невесте ничего не угодно, но только ж её спросит? И Магнус, как прежде, как назло, не смотрит даже! Ей бы может и легче было бы, если бы посмотрел, да сказал, что любит её, что всё понимает и от того и не держит. Может и пошла бы прочь, куда велено.

Или вовсе – сказал бы, что ненавидит её, что презирает. И тогда бы снова пошла она прочь, но нет – молчание! А она ведь помнит, ясно помнит и взгляды его, и смущение, и лукавые подмигивания, а потом как не стало ничего!

Что за колдовская сила?

– Попроси у Старого Одда, – поучала Марийка, – чтобы Магнус тебя забрал и сбежали бы вместе!

– ты чего несёшь, худоумная? – возмутилась Иринэ. – Что за глупость?

– Вовсе это не глупость, – обиделась даже Марийка, – а очень даже сердечное дело выходит. Он её любит, она его любит, так пусть же и вовсе…

– пустомеля! – Иринэ равнодушная, мрачная, но тут и она не стерпела, замахнулась, да только Марийке всё нипочём – побежала она, заливаясь хохотом, ей-то что? У неё нет бед. Она всё на свете перенесёт, дух её лёгок! – Не слушай её, Гине!

Не слушала, и сейчас, отмирая от тени, от липких пут её отбиваясь, пусть стоять легко было, а идти-то тяжельче – шла Гине дальше, к воде, и знала отчётливо – не попросит она такого у Тёмного Одда, то недостойное будет!

И боги не поймут, и дома тоже осудят. И потом – что же за жизнь у них будет, если Магнус прежде принёс ей столько страданий? А потом что же? Взыграло? Не пожелал отпускать, прежде не одолев? Нет, тоже не дело. И пусть ноет сердце, пусть слёзы сами собою текут по щекам, пусть почти не слушаются ноги, но знает Гине – не попросит она подобного у Тёмного Одда.

– Ты, – поучала Ларнэ, веселясь и наслаждаясь своей юностью и правом говорить на правах подруги поучения, – загадывай прежде всего золото. Мужчины приходят и уходят, они умирают в волнах, их забирает война, и уходят они в великие чертоги! И будто того им мало – они ещё сами туда рвутся, как бешеные звери, сами не желая мирной жизни. Так что кто у тебя будет в мужьях, да что ты будешь об этом думать – дело десятое, научись прежде думать о себе, а для того – пожелай у Тёмного Одда золота. Война будет, болезнь будет, а ты всегда будешь сама себе хозяйка и уйдёшь с ветром, если пожелаешь.

Ничего не сказала Гине. Что-то было в словах Ларнэ правильное, но всё же… не до конца то, что хотела она услышать. Но кивнула, благодарно приняла пожелание.

– Только ступай одна, никому не говори когда пойдёшь, – учила Ларнэ и вот это уже было дельным словом. Гине-то хоть и ярлова дочь, а прежде всего девица – негоже девице шататься по темноте, да ещё того хуже – колдовством заниматься в одиночестве, да без проводницы, умелой ведьмы. И неважно, что просят поколениями у Тёмного Одда и матери и сёстры, и дочери, и жёны… неважно, что знают они все этот постыдный и важный ритуал – нельзя попадаться ярловой дочери, нельзя быть замеченной в чём-то подобном.

Крадётся, крадётся Гине. Уже и вода рядом, плеснуло, потянуло сыростью. Вскрылась чернотой полынья, малая, но опасная – разломится лёд, не выйдешь вовек, утянут утопленники за собою, да в самое царство Тёмного Одда, что всем утопленникам покровитель.

Гине опустилась на колени. Било дрожью от страха и холодом. Опустила ладонь к воде, та неприятно ожгла тем же холодом…

Мать всё видела, всё понимала, может быть и сама помнила что-то о жизни своей, может быть вспоминала, как сама ходила просить чего-то своего у Тёмного Одда, который помогает лишь раз, берёт монету, да только просить у него могут лишь женщины, которые прежде всех стихий с водою связаны, да только вздохнула она:

– Если пойдёшь, бери новое платье, – обронила печально.

Гине вздрогнула тогда, испугалась, но и удивилась тому, как угадала мать.

– Я… о чём ты?

– Я тоже молодой была, тоже своё просила, – улыбнулась мать, – иди в новом платье. Оно, конечно, на то и новое, что ткань на нём ещё светла, но теплее будет, а ночи сейчас холодные. Вещей не жалей. Решилась идти – себя пожалей прежде, иди в тепле.

– Мама, я вовсе…– замялась Гине, не знала что сказать, как объяснить, что боится, что не знает что делать, что запуталось всё как-то не так, что идёт не так как хотелось.

– Ты думаешь, мы монету даём? – спросила мать, на дочь не глянув, была она в своих мыслях, где-то далеко, может быть вспоминала своё, а может быть и просто боялась взглянуть, чтобы себя, своей молодости в ней не увидеть. – Нет, дочка. Не монету мы даём, а слёзы. Все его воды – слёзы наши. Все наши горести стекаются к нему, и пьёт он наши слёзы своим множеством языком, и живёт он в наших слезах. Даёшь ему монету, а на монете кровь твоя. Так ты с ним и связана. Теперь все слёзы твои ему пойдут, не иссохнут в луне и солнце, не вытрешь – его они, в них вся его сила.

Гине молчала, затаив дыхание. Никогда, кажется, прежде, мать ещё не говорила с нею таким голосом – отчаянно-горьким голосом. Нет, мать всегда была сильной и мудрой, и всегда знала она что делать, никогда не терялась и к каждой беде была готова.

– А слёз будет много, и он о том позаботится, – она взглянула на дочь, и глубокое горе плеснуло на миг в её глазах, но скрылось, сменившись покоем и разумным размышлением. – Но ты же меня не послушаешь, верно? По юности лет кажется, что владеем мы всеми слезами, но нет! Если пойдёшь, иди в новом платье – хотя бы тело береги, если душу свою растревожить хочешь.

Собственно, с того разговора и думала крепко Гине. Идти или нет? Время шло, время бежало, спешило, лилось днями, оглянуться было нельзя, кажется, чтобы день не миновал – скоро уже подходила пора решения и всё было как прежде – её готовили к отправке в чужой надел, а Магнус не замечал её.

И однажды, проснувшись в ломоте от тоски, от того, что всё неправильно и глупо, что всё застыло – решилась!

И сейчас не было в ней этой решимости. Была лишь вода, ледяная тёмная вода под почти белой ладонью…

– Тёмный Одд, приди ко мне, у меня для тебя монета, – губы шевельнулись сами, хотя Гине казалось, что она заставляет себя только молчать и способна лишь на дыхание, но шевельнулись губы, а когда стих последний шёпот, шевельнулась и вода.

Сначала булькнуло у самой ладони, точно приветствовало, потом потянулось, закружило, забурлило вокруг ладони, разошлось под её рукой…

Гине отдёрнула руку, но бурление уже было нельзя остановить и медленно, под плеск воды вырастала фигура – серая, какая-то вся переливчатая от множества водяных брызг, посеребряных соучастницей-Луной, но совершенно безликая. Фигура горделиво повела тем, что могло бы назваться плечами, поворотила головою, что, впрочем, не сделало её больше человеческой, а осталось жутким и, наконец, сосредоточилось на Гине, которая была едва жива от ужаса и слышала как громко бьётся её сердце, при этом даже не соображая, что этот страшный звук она сама и есть – её жизнь.

Если бы кто видел её сейчас! Белая, испуганная, вжавшаяся в землю девчонка! Какая там ярлова дочь? Какая будущая ярлова жена? Так, слабая духом и телом, почти бессознательная девица, к которым в Седых Берегах никогда не бывало сочувствия – у всех жизнь трудна, слабых здесь не выносят, всем известное дело!

Потянулась меж тем длинная рука – серая, когтистая, не рука даже, а лапа что ли? Когтями венчанная, длиннее руки обыкновенной.

С трудом сообразила Гине. Деревянными от ужаса и холода пальцами вцепилась в монету, аккуратно, как умела, вложив в когти Тёмного Одда её же… впилась, понимая, что не сдюжит, не справится!

– Чего желаешь? – прошелестело в ветре, отозвалось в плеске воды. – За что ты платишь?

Вспомнилось сразу же всё и сразу! Вспомнилось поучение всё позабыть, чтобы опостылел дом – но нет. Ей это не подходит. Вспомнилось, чтоб забрал её Магнус, чтоб не дал ей стать чужою женой, но и это мимо – и отец не простит, и она сама себя не простит, да и Магнус, ежели хотел быть с нею, хоть бы к борьбе снизошёл!

Золота? Нет, и золото ей не нужно.

Нет, не за всем этим она шла, не от того думала долго над словами матери, не оттого примечала каждый свой шаг сюда, не для того боялась!

– Желаю не сомневаться, – ответила Гине. – Плачу за это.

Если не будет сомнений, она будет знать как поступить. Если не будет сомнений – она не будет жалеть ни о чём. Если не будет сомнений – будет покой и тот единственный, выбранный богами путь.

И всё это будет длиться годами. И неважно – будет тот ярл ей мужем или кто за ним или будет война – она всегда будет в правоте своей, в твёрдости своей и в покое своём.

Отпустила монету, мелькнула она серебряным боком в серости Тёмного Одда, исчезла, дрогнула, и мир качнулся, принимая плату.

***

Крик был пронзительным. Он резал уши и душу. Такой крик бывает только у тех, кто теряет разом всё. Для старухи Эльвы Магнус и был всем – любимый и единственный оставшийся сын, её опора, её надежда, её вера в завтрашний день.

Был для неё всем.

Теперь оставался только этот крик и горе матери, которая не могла понять как это случилось, что её родной сын лежит бездыханный и никто не может ему помочь? Разум отказывался принимать, сердце отказывалось верить и только крик, крик, который защищал ещё рассудок, который должен был обессилеть старое, но ещё живое тело, бил в самое небо…

Но небо было глухо. Глухи были боги. Равнодушны были далёкие скалы. Только вода, в которой и обрёл смерть свою Магнус, плескала где-то далеко-далеко, невидимая и ненавидимая.

– Пойдём, пойдём. – уговаривали старую Эльву, у которой больше ничего не оставалось. Уводили, тащили её, всегда слабую, ослабшую от горя ещё больше, с большим трудом. Оставалось лежать недвижимым тело.

Тело Магнуса.

Суетились люди. Переговаривались меж собою, что странное дело, чего же это понесло Магнуса вдруг к воде, да в одиночку? И потом – Магнус пловец отличный, а тут такое странное дело! Но дальше пересудов дело не шло. Не могло пойти – тело было, было ясно и случившееся – вода победила плоть человека, человек, быть может, не рассчитал уважение к воде и та его за то загубила.

– Надо сделать жертвоприношение в его честь.

– Надо поддержать Эльву.

Поглядывали подружки-напевки и в сторону Гине. Не знали – сочувствовать ей или нет? Та держалась так ровно, так спокойно, и так холодно было её лицо, словно бы умер кто-то далёкий ей, чужой, а не тот, от чьих взглядов она не столь давно ещё пламенела и смущалась.

– Ты… ты как? – решилась Ларнэ, спросила шёпотом, но сомнений не было – передаст другим, и даже скрываться не будет.

Гине оглядела Ларнэ, оглядела и других, стоявших в стороне, собравшихся не на беду Эльвы, а на неё-ярлову дочь посмотреть, да узнать как она отреагирует, да как переживёт всё это?

– А что я? – удивилась Гине. – Эльве хуже.

– Ну, это же Магнус, – растерялась Ларнэ.

– Вижу, что не кролик. Жаль, но у нас ещё есть достойные воины.

– Говорят, он на тебя смотреть перестал, когда узнал, что ты в другой надел отправишься! – сказала Ларнэ, ей хотелось, очевидно хотелось её страдания, увидеть, что та живая, что сочувствует, что горюет – так было правильно.

Но Гине думала о том, что Ларнэ, наверняка, знала это и раньше. Может быть не только она, но видя страдание подруги не сказала ей об этом. Говорила сейчас… зачем? Чтоб было больнее? Опоздала.

– Говорят, что луна падёт на землю, – ответила Гине и пошла прочь, не взглянув на подруг. Что ей было с ними говорить? Теперь уж не до того. Теперь надо было ждать иного и готовиться к иному.

Мать нагнала её сама, дёрнула за руку, развернула, спросила тихо:

– Теперь уж не до игрищ! Была у Тёмного Одда или нет? Признавай!

– Была, - спокойно ответила Гине.

– Что пожелала? Чтобы он умер? Пожелала, чтобы так избавил тебя от сомнений? Я же знаю, что сохла ты по нему! – мать наступала, она боялась правды и хотела знать её. Ей было нужно убедиться, что её дочь здесь не при чём. И то было ясно – ни одна мать не может остаться равнодушной к горю другой матери, потерявшей дитя, пусть это дитя и было на три головы её выше.

– Нет, не сохла, а если и было чего, так отсохла, – отозвалась Гине спокойно. Обвинения были ей смешны, она знала, что это не её вина. – Я пожелала то, что должна была. А что до цены, до слёз, в который живёт Тёмный Одд…

Гине помолчала, оценивая слова, которые должна была сказать, которые открыла сама в себе, пока держала руку на воде, разрываясь между страхом, любопытством и непониманием что загадать:

– А кто сказал, что это должны быть мои слёзы? Вокруг много женщин, так пусть они и плачут! И вообще – я замёрзла.

Гине поправила шубу, и, отняв руку матери от себя, пошла прочь, к тому будущему, которое её совершенно не страшило и не пугало, и было бессомненным.