Телеграмма с того света

Глава 1

Садись ближе, милая. Дров-то подкинь ещё маненько, а то холод по ногам пробирает. Слышишь? Ветер за околицей воет и как будто в дверь стучит кто... Зябко? Ну, грейся, грейся, ласточка моя...

Что, говоришь? Страшную историю тебе рассказать...

Расскажу я тебе, внученька, про один случай. Только ты никому больше не говори. Ни матери, ни отцу. Пусть эта тайна со мной в могилу ляжет. А то вдруг и тебя заберут - с нечистой силой не шутят. Ну, слухай, милая моя, да закутайся поплотнее в платок-то, пошибче, история будет длинная да страшная. Как вспомню - и сейчас мороз меня по коже так и дерет!

Дело было поздней осенью, перед самыми заморозками. Уж и Покрова давно прошел, да и ждали зиму все, а она всё не приходила.

Погода нынче стоит прям как тогда, ветер, снег с дождем, как будто осень заплутала рядом с зимой.

Поехала я значится, к твоей мамке в город, гостинцев ей отвезла наших, деревенских. Таких в городе не укупишь.

Да что-то засиделись мы с доченькой моей, пока пообедали, пока чаю попили, пока в аптеку и магазин сбегала, сахару, соли купила... Ну, да что я тебе рассказываю, сама знаешь - вон сколько всего мне таскаешь своими ручками, девочка моя милая.

Побежала я, значит, на последний автобус до дому, едва успела, так запыхалась, сил никаких нет - ноги-то, чай, немолодые. Автобус наш старый, "пазик" такой дырявый весь, ну, знаешь. Пассажиров и не было толком, я да ты, да мы с тобой. А деревенька-то наша самая дальняя, до конечной мне ехать. И вот еду, а темнеет осенью рано, уж часов в шесть наверное. За окном не видно ничего, хоть глаз выколи, такая ночь беззвездная случилась. И тут сломался автобус-то наш старый, задымился, загремел, да и встал прям посреди дороги - ни туда, и ни сюда.

Водитель расстроился. Выходите, говорит, женщина. Дальше мы не едем, а чинить в темноте технику я не умею. В автобусе, говорит, и перекантуюсь до утра. Ну а мне куда, с незнакомым мужиком что ли на ночь оставаться?

Далеко ли до конечной, сердешный, спрашиваю. Да нет, говорит, километра два идти, может, три. Ну, делать нечего, вышла я на дорогу.

Грязь по колено, распутица. Огляделась я вокруг, как раз луна проглянула. Глядь, пень неподалеку знакомый стоит, огромный такой - вроде и правда недалеко до дома-то. Ну, думаю, кто на меня, на обезьяну старую позарится - у нас и мужиков-то в деревне не осталось, так, бобыль старый свой век доживает, да женщины вроде меня за хозяйством смотрят. Сумки-то тяжелые свои половчее перехватила, да пошла потихонечку прямо по дороге.

Места-то у нас красивые, сама знаешь, да ночью и они страх нагоняют. Тишина такая, что уши закладывает - ни птички, ни зверюшки не слышно. Небо серое, низкое, будто свинцом налито. Лес стоит чёрный, молчаливый. Деревья по сторонам дороги скрючились, да ветки как пальцы костлявые тянутся, хватают воздух. Но и я не из пугливых, иду себе шаг за шагом, ступаю.

Дорога знакомая, сто раз хожена. Но в тот день она какой-то чужой казалась. Будто удлинилась, извилистая вся стала. Грязь под ногами скользит, да трава высокая так и норовит вокруг ноги обмотаться, как живая.

Иду я, дышу тяжело, от страха тороплюсь и шаг ускоряю. И вдруг слышу — шуршит кто-то позади. Шурх-шурх. Оборачиваюсь — никого. Только туман стелется между деревьями, белый, густой, как молоко прокисшее.

Пошла дальше. Опять шуршание. Ближе теперь. Я остановилась, сердце колотится: тук-тук-тук, будто выскочить хочет. Оборачиваюсь медленно, а у самой аж по позвоночнику холод продирает.

Гляжу, за мной след-в-след кошечка белая бежит, да чистая такая, видать, домашняя. У нас таких отродясь не было - может, с дачи у кого убежала, да до дач-то далеко. Ну, я выдохнула с облегчением, да зову ее так потихонечку: "Кысь, кысь, кыся, иди сюда!" Обрадовалась я, думаю, ну, вместе веселее идти-то по дороге будет, а до дому дойдем - и молочка налью кошечке. Да только бежала она за мной-бежала, а потом - скок, и в лес прыгнула. Может, испугалась чего. Я чуть ближе-то к лесу подошла, а вглубь идти боюсь - мало ли что в лесу ждет меня ночью. Али зверь лесной, али человек лихой, а то и лесной хозяин закружит так, что и не выберешься.

Гляжу, белеет там что-то, да не кошечка это вовсе, а девушка. И одета легко так, как будто летом гулять пошла, в платьице белом легоньком. Волосы-то длинны черные распущены, в косы не заплетены, а сама босиком. Ну, думаю, дела, может снасильничал кто родимую, она и разумом помутилась.

- Здравствуй, бабушка, - говорит мне, и голосок такой ласковый.

- Ну, здравствуй, доченька, - говорю, а у самой зуб на зуб не попадает. - Откуда ты такая раздетая-то взялась?

Молчит девушка, да ко мне идет.

- А давай, - говорит, - бабушка, я тебе помогу, сумки тяжелые донесу. А то, видать, тяжело тебе до деревни-то их тащить одной.

А я с детства помню, как бабуся меня поучала - не принимай помощь ни у кого в лесу, если там живым людям взяться неоткуда.

- Ты за меня не беспокойся, бабушка, - продолжает она. - Мне, мол, ни зимой, ни летом холодно не бывает, такая вот я уродилась.

И сумки-то у меня прям из рук тащит, вырывает.

Ну, делать нечего, отдала я ей, а самой страшно до одури. Пошли мы, значит, вместе по дороге.

Луна нам путь освещает, да я все попутчицу свою нежданную рассматриваю исподтишка. Девочка-то молодая, лет восемнадцати, не больше. Волосы длинные-длинные, как покрывало, да бледная вся, как будто солнца никогда и не видела. Идет, под ноги себе смотрит, на меня ни взгляда, ни полвзгляда.

- Ты чьих будешь-то, девочка? - спрашиваю я, а самой и ответ услышать страшно. Помню, что тут уж давно никто не живет кроме стариков - все молодые давно в город на заработки уехали.

Молчит гостья.

- Поздно ведь, волки ходят, - продолжаю, да голос предательски дрожит.

Усмехнулась она, губы покривила:

- Волки меня боятся, бабушка. А ты не бойся никого.

Меня как мороз пробрал до костей. Иду я рядом с ней, а сама чувствую - холодина от неё идёт лютая. Под ноги-то посмотрела, а там мои следы только в грязи-то отпечатываются, а её нет. Чистая земля там, где она ступает. Даже травинка не пригибается.

Тут я и вся дрожать начала. Поняла я - мертвячка это. Думаю - бежать надо, но бежать нельзя. Чувствую, что если побегу, она меня догонит. И тогда точно конец мне.

- Куда идёшь-то, милая? - спрашиваю, чтоб страх хоть немножко развеять.

- Домой, - отвечает. - К жениху своему.

- А жених твой где живёт?

- В третьем доме от церкви. Ну, том, с зелёной крышей. Старый он теперь стал. Седой.

Сердце у меня ёкнуло. Знаю я этот дом. Дед Иван там живёт. Старик тихий, одинокий, отродясь у него ни жены не было, ни семьи. Как бобылем жил, так бобылем и помрет.

Долго ли, коротко ли, дошли мы вместе до перекрестка. Невдалеке-то деревня уже видна, огоньки горят тёплые, родные, собаки лают.

И тут она возьми, да остановись. Поворачивается ко мне, улыбается страшно так, глазами черными своими бездонными прям в душу смотрит.

- Нельзя, - говорит, - мне дальше идти, тут и расстанемся, с тобой, бабушка.

А и то верно, думаю, в том году мужики крест вкопали на перекрестке, да табличку с названием деревни поставили - чтобы все чин-чинарем было. Вот она, нечисть-то, креста и испугалась.

- Спасибо, - говорю, - тебе, детонька. Помогла сумки тяжелые донести, дальше я сама потихонечку пойду.

А у самой аж ноги ходуном ходят, так меня страх сковал. Впору бежать без всяких сумок, лишь бы до людей живых добраться.

- Ни к чему мне твое спасибо, бабуль, а взамен передай ему, жениху моему, весточку от меня. Скажи: «Она ждёт у берёзы старой, где вы клялись». Больше ничего не говори. Только эти слова.

Хотела я отказаться, да рот сам открылся, язык деревянный стал:

- Ладно, скажу.

Она кивнула, я за сумками-то наклонилась, а как голову подняла - нету нигде девоньки. Растворилась, как туман над речкой.

Подняла я пожитки все, дрожу вся, бегу домой, чуть не упала. Как бежала, сама и не помню, как будто сам черт гнался за мной. Да добежала до дома, а навстречу мне Мухтар бросился на цепи, скулит весь, шерсть дыбом стоит - как будто волка почуял.

Дверь я на засов затворила, печку разожгла, заперлась в комнате, молюсь всю ночь. Как вспомню лицо ее бледное, так и дрожь пробивает.

А ночью, ровно в три часа, стук в окно. Тук-тук-тук. Тихо, настойчиво. И будто когтями скребут по стеклу. Ставни-то у меня закрыты, да Мухтар выть начал и лаять, как с ума сошел.

Не посмела я выглянуть. Лежу, трясуся, молитвы шепчу. Так и не сомкнула глаз до утра, измучилась вся, сил никаких нет.

Утром как петухи пропели, пошла к деду Ивану. Третий дом от церкви. Стучу. Открывает дед, старый, сгорбленный, глаза мутные, уж жить, как говорится, осталось ему два понедельника.

- Тебе чего, старая? - удивился.

Мы с ним издавна не дружили особо, слухи о нем ходили всякие нехорошие, что, мол, убил он невесту-то свою и закопал где-то, а сам сказал, что она в город уехала. Может и неправда все это, но так дыма без огня не бывает. Вот и обходила я его стороной - а вдруг и правда убивец? А раз человек один раз убил, он и второй раз убить может. Грех-то он один не ходит.

Голос у меня срывается, но говорю:

- Да сообщение мне тут передать надо, тебе что ли, хрыч старый. А и кроме тебя вроде не живет тут никто.

- Ну, говори, раз пришла...

Я, мол, так и так, встретила, говорю, девушку тут чернявую, да попросила она послание передать тебе, что ждет тебя у березы старой, где вы клялись.

Как услышал он эти слова — лицо его побелело, как мел. Глянул он мне за спину, как будто кого увидел, глаза из орбит вылезли. Схватился за грудь, да как захрипит:

- Нет... Нет... Не надо...

И на порог повалился. Я в крик, да самой страшно, сил нет, к соседям побежала, кричу: помогите.

Соседи сбежались, участковому сразу позвонили, да в скорую. Как все приехали-то, ясно стало, что сердце не выдержало у старого, сколько уж лет-то ему было. Видать, услышал мое сообщение, да и лопнуло сердце.

Вернулась я домой, заперлась. Думала - всё. Отпустило.

Да тут участковый ко мне пожаловал, и давай расспрашивать, что, мол, и как. Я ему про девушку, конечно, говорить не стала ничего, а то мало ли что. Говорю - вот, знакомую встретила дедову, она ему телеграмму передала, так и так. И дед как услышал, весь побелел, затрясся, да и скончался. Старый, говорю, совсем был. Я тут не при чем.

Участковый у нас человек уважаемый, образованный очень, в городе работал когда-то. Позвоню, говорит, следователям городским, пущай приезжают, а то мутное дело тут какое-то. А я и говорю, да пускай. Я-то ни в чем не виновата, мне бояться нечего, там уж и врачи подтвердили, что дед Иван от сердца помер.

Устала я в тот день так, намаялась, пришла домой да и уснула пораньше. Проснулась ночью, а в окно:

- Тук-тук-тук...

И скребут опять по стеклу, и Мухтар опять надрывается. Ну, я молиться давай опять, да ставни-то забыла закрыть, а посмотреть во двор и боюсь. Зажмурилась из-за всех сил, трясусь вся под одеялом зимним вот этим, да весь сон пропал от страха. Сквозь ресницы вижу как что-то белое в окна заглядывает...

Подкину-ка еще дров, а то как вспомню, так и сейчас холод пробирает до костей.

Да... И так каждую ночь было, как с ума со страху не сошла, сама не знаю. Мамке твоей хотела позвонить, чтобы приехала, но признаться страшно было - она в ту пору уже в городе училась и работала, замуж выходить собиралась. А то подумает, что мать ее с глузду съехала, да ноль три вызовет. Как сейчас помню - стук каждую ночь, и Мухтар бьется на цепи, лает, лает, как окаянный!

Наконец доехали следователи-то эти городские до нас, да поверили рассказу участкового, и сходили-то ту березу проверить с собакой специально обученной. Она у нас одна такая видная была береза - огромная, высокая, а на коре ножом инициалы были вырезаны А+И. Иван, значится. И полюбовница его.

А тут собака рыть под березой начала, да и рычать, поскуливать. Ну, они недолго думая, и раскопали там яму, а в яме - человеческие кости, да платье белое, как будто подвенечное. Тут и стало понятно, что девушка та убита Иваном была, но настигло его возмездие-то спустя столько лет. Настенька ее звали или Аленушка, я уж не помню. Да только убил он ее видать из ревности, да под березой, где клялись они, и закопал. А всем сказал, что сбежала она от него к городскому, замуж там вышла, да деток родила. Жалели его все, а зря жалели.

Я стариков-то, кто помнил, порасспрашивала, красивая девка, говорят, была. Худая только очень, как шкелет, но волосы длинные, черные, глаза живые такие, огромные, что озера лесные. Любила его, больше ни на кого и не смотрела, да приехал к нам городской какой-то, родственник Рыжовых, то ли погостить, то ли поработать, бог его разберет - и приревновал к нему Иван свою ненаглядную, да и убил ее из ревности.

С того дня стуки в окно по ночам и прекратились. Но я все равно ставни закрывала с вечера крепко-накрепко, да и без молитвы спать не ложилась.

И тебе так скажу, внученька: не ходи одна в лес, да по дороге за околицу как стемнеет. И если услышишь стук в окно ночью - не открывай и не смотри, кто тебя наружу вызывает. Без молитвы спать не ложись, глядишь, и защитит тебя боженька от зверя лесного, человека лихого, да нечисти всякой.