Те, кого не слышат

Глава 1

Меня зовут Таисия. Я обычная студентка юрфака в маленьком провинциальном городе. И ещё я — одна из тех, кто с детства видит мёртвых. Родители водили меня по врачам, надеясь, что это пройдёт. Не прошло.

Но рано или поздно грань между сном и явью стирается. Всё, что ты однажды увидел во сне, начинает прорастать в жизнь. Это случилось в ночь перед моим двадцатилетием.

Мне приснился лес. Я стою босиком, в одной ночной сорочке, и чувствую, как сырая земля липнет к ногам, будто тянет вниз, не хочет отпускать. Запах прелых листьев, смешанный с запахом грязи, заполняет лёгкие. Вязкая, холодная грязь обволакивает щиколотки — и в этом есть что-то древнее, почти забытое.

Я поднимаю голову и вижу Ирку. Она стоит неподвижно, смотрит на меня широко раскрытыми глазами. Лицо серо-бледное, как у мёртвой. Но она жива. Я знаю это точно.

Она хочет что-то сказать, но не может. Я пытаюсь шагнуть к ней — и не могу. Ноги будто вросли в землю, будто кто-то держит меня за лодыжки невидимыми пальцами.

Тогда Ирина медленно поднимает руку и проводит пальцем по горлу. Тонкая ткань расходится, и по линии разреза течёт густая, алая кровь. Я кричу, но голоса нет. В её глазах — застывший ужас. Её губы беззвучно шевелятся: «Помоги».

И в тот же миг я чувствую холод. Не тот, что от леса. Другой. Он сзади. Кто-то стоит и смотрит.

Я просыпаюсь в своей комнате с колотящимся сердцем. Воздух будто остался там, в том лесу. Я хватаю его ртом, но его нет. Потом — слёзы, пот, дрожь.

Я просыпаюсь.

Я лежу в темноте, прислушиваясь к себе. И постепенно понимаю: это был не просто сон. Это было предупреждение.

Телефон на тумбе. Сообщение от Ирины:

«Таська! С днём рождения! Встречаемся в десять у клуба «Ночные стражи».

***

В этот день мы с Иркой отрывались по полной. Клуб, музыка, алкоголь — всё как обычно в день рождения. Но тот сон не отпускал меня.

— Ирин, мне сон приснился. Я боюсь за тебя. Что-то должно произойти! — кричала я в самое ухо подруге, пытаясь перекрыть гул музыки и голосов.

— Тась, забудь о своих снах, — отмахнулась она. — Сегодня твой день. Расслабься и отрывайся так, будто живёшь последний день.

Я не помню, когда мы вышли из клуба. Вокруг было темно. Кажется, мы спросили время у прохожего — оказалось, уже около четырёх утра. Осень вступала в свои права: ветер пробирал до самых костей, а лёгкие куртки совсем не спасали от холода.

Ирка качалась на ногах. Пятый бокал виски был явно лишним — голова кружилась, и я поняла, что одна её не дотащу. Мы вызвали такси. Я назвала адрес её дома.

Машина плавно отъехала от тротуара. Таксист что-то бормотал себе под нос, пытаясь завязать разговор, и то и дело отвлекался от дороги. Мы миновали лесополосу. И вдруг я почувствовала на плече чью-то ладонь. А в голове — ясный, как звон, голос бабушки: «Тася, опасность, дальше — тупик».

Я не успела крикнуть. Машина вылетела с дороги.

Визг колёс, вспышка света, переворот — и вот я уже вишу вниз головой, пристёгнутая ремнём. Что-то тёплое и липкое текло по виску. Я приоткрыла глаза. Руки свисали вниз, с них капала алая жидкость. В левом предплечье — острая боль: ремень впился в кости, будто хотел раздавить их. Я повернула голову — Ирка была без сознания, голова неестественно вывернута, из шеи торчало стекло, и по нему сочилась кровь.

Мой взгляд упал на водителя. Его тело впилось в рулевое колесо. Головы я не увидела — она была размозжена об руль.

А затем — тишина. И голос, знакомый до боли, словно из самого детства: «Живи, слышишь? Ты нужна нам. Всем нам. На тебе печать».

***

Очнулась в пустой больничной палате.

Подошла к окну. Вместо солнца — странное фиолетовое свечение. Я пыталась вспомнить, что случилось, но память отказывалась возвращаться.

Возле двери стояла Ирина. Молча. Смотрела на меня своими большими испуганными глазами. Странно, подумала я. После вчерашнего её платье — безупречно чистое.

Губы Ирины приоткрылись, она попыталась что-то шепнуть, но я не услышала ни звука. Между нами, будто выросла невидимая стена. Я шагнула к ней — она подняла руку.

— Стой. Тебе сюда нельзя. Ты здесь не должна быть. Ты живая, — её голос звучал глухо, с той стороны, — они чуют тебя.

— Что ты говоришь? Ты тоже живая! — мой голос дрожал, я не понимала, почему она не подпускает меня к себе.

— Нет, Тась. Моё время пришло. А ты — живи. Ты должна. Ты нужна нам всем.

— Кому? Что происходит?

И вдруг — тот холод. Я узнала его сразу. Он пришёл из того сна, из леса. Я обернулась. В углу — сгусток. Чёрный. Без лица, без рта, без глаз. Я не могла пошевелиться. Ни рукой, ни ногой.

Секунды тянулись, пока фигура не начала двигаться ко мне.

— Тася, беги! — крикнула Ирина.

Я метнулась к двери за её спиной — но ноги не слушались, а дверь отдалялась. Холод коснулся спины. Ещё миг, я хватаю ручку — и проваливаюсь за дверь.

Дальше — темнота.

Ни Ирины, ни сущности.

Только тишина, которая звенела в ушах.

Веки дрогнули. Сквозь черноту проступил тусклый свет лампы на потолке. Затем — звуки. Странные, пищащие. Я повернула голову — провода, прикреплённые к телу, тянулись откуда-то сбоку.

Я кричала во сне? Наверняка кричала. Но комната была пуста. Только приглушённый свет, и тишина, и ощущение, что я где-то не там.

Воспоминания нахлынули: Ирина, сущность, дверь.

Ирины больше нет.

Не будет её звонкого смеха. Ночных сообщений. Её «забей и веселись», когда я рассказывала ей свои сны. Ничего больше не будет. Самый страшный сон оказался реальностью. Я здесь. А она — по ту сторону, одна. С этой тварью.

Я села. Резкая боль в груди, головокружение. Под пальцами — бинты. Голова гудела, словно по ней били молотком. Боль под бинтами только нарастала.

Комната — больничная палата. Рядом ещё одна койка, зашторенная занавеской. Странно, что никто не слышал, как я кричала.

В палату вбежала медсестра. Женщина лет сорока, светлые волосы выбивались из-под шапки.

— Таисия, вы очнулись? Не вставайте! У вас сотрясение и перелом рёбер. Ремни безопасности повредили ключицу. Мы боялись, что вы не очнётесь, как… — она запнулась и отвела взгляд.

— Ирина умерла, — сказала я. — Я знаю.

— Но как? Откуда? Кто вам сказал? — удивилась она.

— Не важно, — я отвернулась к стене, не желая объяснять того, что сама не до конца понимала.

***

Сегодня похороны Иры. Я стояла и смотрела, как опускают гроб. Женщины рыдали, вытирая слёзы, мужчины молчали, сжав челюсти.

— Не думал, что у Иры столько друзей, — сказал Коля, подойдя ко мне. Старый друг детства, с которым они выросли буквально с пелёнок. Он выглядел измождённым — тёмные круги под глазами, волосы растрёпаны. Было видно, что он не спал несколько суток. Ира была для него не просто подругой.

— Как ты? — спросил он. — Тебе, наверное, нелегко. На её месте могла быть ты.

— Ей там не лучше, — ответила я, вспоминая ту тварь и лицо Ирины, её крик: «Беги». Она там, в опасности. А я стою здесь и смотрю, как опускают её гроб.

Коля поднял брови, но не придал значения моим словам — списал на горе и шок.

Я перевела взгляд. Краем глаза заметила блик у соседней могилы — чья-то фигура мелькнула и исчезла. Меня потянуло туда, будто невидимая нить. Я перешла пару оградок и остановилась у старой заброшенной плиты. На потрескавшемся мраморе было высечено:

Баринов Константин Николаевич. 1917–1943.

Я хотела отойти, но внезапно закружилась голова, тело перестало слушаться, и я рухнула на колени. К горлу подступила тошнота. А вокруг — рядом с соседними оградками — начали появляться белые фигуры. Человеческие. Я не могла разглядеть их лиц — они то сливались в одно целое, то снова распадались.

А потом — вспышки.

Я под водой. Глубоко. Не хватает воздуха. Вода заливает рот, нос. Во рту — привкус водорослей и болота. Я открываю глаза — снова кладбище. Снова вспышка — я в подвале, руки и ноги связаны грубой верёвкой. Ко мне идёт человек с ножом. Снова вспышка — я на кладбище.

Гул голосов перебивает друг друга: «Мы нашли тебя. Ты должна помочь. Помоги нам уйти».

Сквозь этот гул прорвался голос Ирины:

— Вставай и иди. Ты должна жить. Тебе здесь не место. Срочно уходи.

Я подняла глаза. Ирина стояла рядом. В том же красном платье. Она была не белой фигурой — я видела её отчётливо, как живую.

— Ира, это ты? Ты жива?

— Нет, я не жива. Но ты в опасности. Они не могут уйти, пока их боль живёт с ними. На тебе метка — они видят её и идут за ней. Ты пропускаешь их боль через себя, так они могут перейти в иной мир. Но ты не выдержишь их всех. Уходи. Срочно.

— Я не могу встать, — пробормотала я, почти теряя сознание.

Силы покидали меня. Видения сменялись одно за другим, голоса накладывались. Из дальних углов кладбища сгущались и приближались белые фигуры.

«Вот и мой конец», — пронеслось в голове. — «Приняв чужую боль, умру здесь, на кладбище».

Но вдруг — Коля. Он бежал ко мне, за ним — санитары. Меня подняли, уложили на носилки и вынесли за пределы кладбища. Сквозь пелену я видела, как белые фигуры толпятся у границы, не в силах пересечь её.

Я понимала: это не конец. Всё только начинается.

***

Открыв глаза после похорон, я лежала на скамейке в парке. Поднялась, осмотрелась — вокруг ни души. Ни ветра, ни птиц. Город будто вымер.

Я сделала несколько шагов и увидела его. Чёрный силуэт человека. Кожа — сплошная обугленная корка, запах гари смешивался с копчёным мясом. Из остатков плоти сочились гнойные прожилки — и от этого казалось, будто он всё ещё жив. Он умер в страшных муках, и эта боль намертво вплавилась в его эфирное тело. Сквозь чёрную, обугленную кожу проступали зрачки. Он смотрел на меня, пытаясь что-то сказать, но не мог. В его глазах застыли печаль и боль.

Я вспомнила могилу. Баринов Константин Николаевич. Тот самый.

Что-то потянуло меня к нему. Я протянула руку и дотронулась до его плеча. Ладонь скользнула по жиже из угля и остатков плоти — и мир вокруг меня исчез.

Я стою в срубе деревянного дома. Паника накрывает с головой. За стенами — немецкая речь, смех, стук молотков. Они заколачивают окна и двери. Я слышу, как доски входят в пазы, как они хохочут — и понимаю: это не я. Это — он. Константин.

«Где жена? Где сын? Живы? Взяли в плен?»

В нос ударяет запах дыма. Лёгкие обжигает, дом заполняется едкой дымовой пеленой. Они подожгли дом. Выхода нет. Огонь охватывает стены, потолок, пол. Тело горит — жар пробирает до костей, кожа чернеет, покрывается пузырями.

Это конец. Мой конец.

Я отошла от чёрного силуэта. Он исчез, но жжение осталось. Боль въелась в память так глубоко, будто горела моя собственная кожа. Я пыталась проснуться — но сон не отпускал. Начинаю понимать: так просто они меня не отпустят. Нужно найти выход.

По пути мне встречались другие души. Мужчина в спортивной одежде — его глаза, нос и рот были плотно забиты цементом. Девушка с распухшим лицом, неестественно раздутым телом — утопленница. Мир душ, погибших насильственной смертью.

Тропа привела к четырёхэтажному зданию, напоминающему больницу. Я зашла внутрь. Коридор пуст. Ни людей, ни призраков. Только эхо моих шагов. И вдруг — фигура промелькнула за спиной. Я обернулась. Старик в больничном халате. Лет семидесяти пяти.

— Ты что тут делаешь? Тебе здесь не место! — голос его звучал тревожно и резко.

— Я не знаю, как сюда попала. Но вы — что вы здесь делаете? Здесь только души умерших насильственной смертью, а вы умерли естественной...

— Я сам выбрал этот путь, — сказал он, не отвечая на вопрос. — Но тебе здесь быть нельзя. Они тебя чувствуют. Они придут за тобой. Были и другие — такие же, как ты. Я не смог их спасти. Некоторых забрали Молуны.

— Молуны? — я впервые слышала это слово.

— Астральные твари. Охотятся на таких, как ты — с чёрной меткой проводника. Ты не одна. Вы помогаете душам перейти в иной мир, принимая их боль на себя. Это твой дар, девочка. И твоё проклятие. Метка может забрасывать тебя в пограничные миры, между жизнью и смертью. Там души застревают. Не могут уйти в свет.

Он схватил меня за руку и потащил в комнату. Запах антисептиков, одна кушетка, шкафы с медицинскими принадлежностями. Он уложил меня, быстро набрал жёлтую жидкость в шприц и забормотал:

— Они уже близко. Молуны поглотят твою душу, и ты исчезнешь. Я должен вывести тебя отсюда.

Свет в коридоре замигал. Холод, знакомый до дрожи — тот самый, что я чувствовала в лесу. Он снова здесь.

Старик поставил укол. Жидкость разлилась по телу. Веки тяжелели. Его силуэт начал таять.

Я очнулась от голосов.

— Таисия Сергеевна? Наконец-то вы очнулись, — женский голос, испуганный, но сдержанный.

Рядом — женщина лет тридцати в белом халате, слева — мужчина того же возраста. Белые стены, кровати. Больница.

— Где я? — попыталась встать, но тело не слушалось.

— Вы в психиатрической больнице. Вас привезли после похорон Ирины Владимировны. Вы бредили, говорили, что Ирина с вами разговаривает. Двое суток без сознания. Мы вводили раствор для питания. Но теперь всё позади. Пока мы будем наблюдать за вами. Скажите, вы всё ещё видите Ирину?

Я посмотрела за его спину.

Около десятка белых фигур стояли за врачом. Они шептали: «Ты должна нам помочь. Нам нужно выйти отсюда. Ты наша надежда».

Я вздохнула. Я знала: лечение мне не поможет. Моя миссия — принять их боль. Но Молуны не отпустят меня. Они знают, кто я.

Это — мой дар. И моё проклятие.