Тайны Прошлого

Глава 1

На третий день после выхода на пенсию Оуэн решил покинуть свою съемную квартиру на Вестен-Хилл в надежде, что прогулка по набережной поможет ему притупить меланхолию и развеять мрачные мысли.

В углу прихожей, слева от входной двери располагалась небольшая картонная коробка, целый час уже привлекающая его довольный взгляд. Оуєн откладывал заветный момент и предвкушал торжественность, которую готовился привнести в обыкновенный процесс вскрытия посылки. Долгожданный полный сборник поэзии Джона Китса, заказанный им еще неделю назад, наконец-то был доставлен. Но даже это радостное событие не могло избавить от хронического недуга, неумолимо преследующего его в стенах квартиры.

Задержавшись на пороге, он еще раз одарил коробку умиленным взором, словно то был подарок самой судьбы, и вышел на улицу под лучи июньского солнца.

Спустившись к подножию холма, на склоне которого располагался его дом, Оуэн прошагал еще полмили, пока его глазам не открылся пляж и деревянные домики с красочными вывесками, и не повеяло горьковатой смесью запахов кофе и жареного картофеля. Побродив с полчаса по аллеям, обрамленным рядами цветущих рододендронов, он свернул в сквер, где долго любовался странной игрой огромных теней, что отбрасывали развесистые ивы, затем устроился на скамье под одной из них, извлек из внутреннего кармана пиджака томик Бодлера и не отрывался от чтения, пока не опустились сумерки.

Подгоняемый ветром вместе с пылью, к ноге его прибился скомканный бумажный стакан. Пробудившись от упоительных грез, Оуэн вспомнил, что в тишине вечера его часто гложет одиночество и, вернув книгу в карман, направился к бухте, где обычно бывало людно.

Мелькающие перед ним равнодушные лица прохожих и раздражающий стук каблуков о булыжники пыльных тротуаров почему-то наводили уныние. Подходящие под настроение, невольно вспомнились строки из "Псалма жизни" Генри Лонгфелло. Он опять побрел вдоль аллеи, овеянной ароматом цветов, ощущая прохладный бриз с моря и не замечая толпы снующих фигур, одна из которых внезапно остановилась перед ним.

— Зачем же так драть горло! — недовольно пробурчала женщина почтенного возраста, подтягивая за поводок своего шпица.

Оуэн посмотрел на нее с недоумением, думая, что она обращалась к нему, но вдруг сообразил, что ее осуждающий взгляд был адресован группе шумных подростков, горланящих какую-то рокенрольную песню.

"Заветы, чтимые нами, выжжены в древней скале", — самозабвенно декламировали они. Надтреснутое нестройное пение заставляло оборачиваться прохожих, провоцируя их неодобрительные взгляды. На коленях одного из парней сидела рыжеволосая девица, ее длинные локоны покачивались в такт диких распевов.

"Имеющий ключ от бездны, воззовет в кромешный мрак, и будет услышан..."

Оуэн спустился по лестнице к пляжу. Оглянувшись на шумную компанию в последний раз, он сошел с деревянного настила на рыхлый песок.

На темнеющем безмятежном небе загорались лиловые звезды, луна выступила из-за облака, и поверхность океана засверкала серебром. С мола, у которого плескались небольшие волны, вспорхнуло несколько чаек, в неверном свете луны они выглядели расплывчатыми пятнами с серо-голубым отливом. Фонари с ажурными, тонкими столбами, словно вырастающими прямо из песка, освещали улицу слабым светом, создавая призрачные ореолы вокруг почти недвижных силуэтов праздно гуляющих горожан.

Девочка с лицом фарфоровой куклы окликнула кого-то вдали и, порывисто взмахнув рукой, задела проходящего рядом Оуэна. Он вздрогнул, повернувшись к ней с видом до смерти напуганного невротика. Девочка даже не обратила внимание на этот небольшой инцидент, но Оуэну он стоил потери и без того шаткого внутреннего покоя. Устремив взор на океан, ему показалось, что повисшая над его серебристой гладью полная луна странно покачивалась между рваными клочьями облаков. Казалось, эта большая анемичная голова, словно выделив Оуэна из толпы неспешно гуляющих мужчин и женщин, не сводила с него своего пристального взора.

Подростки продолжали до хрипоты исступленно голосить слова песни, подключая диссонансные горловые звуки. На их фоне звучало протяжное завывание девичьего голоса. Это была безумная какофония, поминутно переходящая в монотонный речитатив, в котором слова произносились как ритуальные заклинания.

"Имеющий ключ от бездны, воззовет в кромешный мрак, и будет услышан", — повторялся припев.

Дикое улюлюканье чаек пронеслось над океаном, на пляж внезапно обрушился шквал ветра, срывая с мужчин шляпы, и громко хлопнула дверь в каком-то кафе на набережной, а потом из смутно обозреваемой дали, загроможденной концертным помостом с красной велюровой обивкой, донесся пронзительный женский крик. К собственному удивлению, Оуэн не обнаружил особого волнения в лицах прохожих. Удрученный своим наблюдением, он решил, что уже довольно поздно для прогулки.

Сквозь белесую дымку растянувшегося по небу облака пугающе пристально смотрела луна. Оуэн вспомнил, что уже встречал такой же жуткий взгляд; ему уже приходилось тонуть в обволакивающей пустоте глаз. Это была отвратительная кукла в комнате тети Тельмы, пожизненно приколоченная на внутренней стороне ее двери. Увидев ее впервые, десятилетнему Оуэну стало настолько не по себе, что тетя отпаивала мальчика крепким чаем. Тем не менее, он так и не открыл ей настоящую причину своего внезапного недомогания.

Странная уродливая деревянная кукла, привезенная сестрой матери по ее возвращении с Портсмута, послужила началом довольно продолжительной серии кошмаров, снившихся Оуэну в детстве. В свои 65 лет он все еще помнил многие обрывки этих мрачных сновидений. Словно подчиняясь какому-то мистическому внушению и испытывая почти парализующий страх, десятилетний Оуэн часто вглядывался в такие же злобные и насмешливые глаза, точно скопированные теперь этим ехидным ликом луны.

Он подумал, что, придя в свою квартиру, найдет ее такой же пустой и пыльной, какой оставил ее, когда вышел на прогулку, и почувствовал, как нахлынула страшная усталость. Ноги налились непосильной тяжестью, спина заныла, и как-то резко накатила сонливость.

Старик, отдавший без малого сорок лет своей жизни монотонной, скучной работе в федеральном банке, ощутил неизбывную скорбь со столь болезненной внезапностью, что решил не тратить больше ни минуты своей жизни на пустые вещи, которыми, как он полагал, был занят по вине бессмысленных условностей общества. Одну лишь мысль он лелеял — о полном собрании Китса, о котором мечтал со дня, когда поставил точку в своей не примечательной карьере простого банковского служащего. И все же, невзирая на это несколько утешающее обстоятельство, направляясь к дому, Оуэн пребывал в подавленном состоянии духа, и даже те немногие строки, что воодушевляли его раньше, казались почему-то пустыми и бессмысленным. Однако помимо любимых стихов, в голове с невыносимой навязчивостью звучал припев из песни, услышанной на набережной.

"Имеющий ключ от бездны, воззовет в кромешный мрак, и будет услышан..."

Не осознавая, что произносит его вслух, он приостановился на углу улицы, все более одолеваемый тревожным подозрением, будто эти слова прозвучали из его далекого прошлого. В этот же миг Оуэн поежился, чувствуя, что по-прежнему находится под настойчивым наблюдением белесой головы, взирающей с ясного звездного неба. Перед мысленным взором в тот же момент возникло ужасное лицо, иссохшее как у мумии, и руки с длинными острыми когтями, которые особо сильно пугали его в детстве. Худые болезненные руки тянулись к нему из черной выси, сменившей вдруг лиловую россыпь звезд; проклятая бледноликая луна будто вытягивала из его сознания позабытые страхи и оживляла их.

Где-то в переулке истошно взвыл бездомный пес, спугнув с тротуара стаю голубей. Раздался сигнал автомобиля, возобновились звуки движения на дороге — окружающий мир снова проступил из небытия. На какое-то мгновение луна утратила страшный облик, и небо вернуло свой обычный вид, позволив Оуэну продолжить путь домой. Через четверть часа он провернул ключ в замке, продолжая испытывать необъяснимую подавленность.

Внимание, уделенное посылке, лежащей на полу у входа, было на удивление мимолетным и почти таким же апатичным, как и ко всему жилью в целом. Опостылевшая обстановка казалось чуждой, и ненавистная пустота, царившая тут многие годы, приводила в отчаяние. Оуэн уселся на софу в гостиной, тупо уставившись в стену над шифоньером с фамильными инициалами прошлого владельца на фасаде. Справа от него, в тусклом свете торшера, старый, сломанный музыкальный проигрыватель поблескивал под толстым слоем пыли, выступая из полумрака среди прочих ненужных вещей, беспорядочно громоздившихся в северном углу комнаты, словно обломки прожитых лет. Нужно было давно избавиться от этого хлама, создававшего здесь неблагополучную атмосферу.

Не понимая фундаментальных основ, на которых молодые люди строят свое будущее, создают семьи и воспитывают детей, Оуэн провел свою жизнь в прохладном прозябании убежденного одиночки, питавшего скудные, ограниченные иллюзии о собственном комфорте. Отстраняясь от общества соседей и коллег по работе все сильнее и безнадежней, с годами он превратился в неисправимого нелюдима, не знавшего просветов в своем скучном пребывании в этом странном и малопонятном мире. И так до самой старости, которой он, наконец, достиг. Болезненное осознание этого пришло к нему только тогда, когда однажды утром он проснулся в своей спальне, понимая, что пенсия — это непоправимый и до абсурда нелогичный финал его бесполезной жизни.

После ужина Оуэн, наконец, принялся за посылку, надеясь, что капля восторга от ее содержимого оросит его омраченную душу и доставит некоторое удовольствие. Только когда коробка была поставлена им на столик в прихожей, его глаза зацепились за этикетку, на которой значился адрес отправителя.

В следующий же миг Оуэн отшатнулся, выронив из руки канцелярский нож.

Наклейка почтамта, оставленная им без внимания при получении посылки, сообщала невероятную информацию: отправка была произведена из главного почтового отделения в Бостоне, городе, с которым уже более пятидесяти лет его не связывало ничего кроме дурных воспоминаний.

Название улицы и номер дома, указанные ниже, решительно подтвердили то, во что он отказывался верить. Ощущая смутную оторопь, он проверил графу, обозначенную как "имя отправителя" — она осталась незаполненной. Сбитый с толку, Оуэн с подозрительностью осмотрел коробку со всех сторон еще раз.

***

Бескрайняя выжженная пустыня, покрытая сплошь темными песками или прахом стертых временем цивилизаций; пронзительный вой ветра или, быть может, вовсе не ветра, а одного из ужасных обитателей этого пагубного запредельного мира, где властвует смерть и забвение…

Это был сон. Один из тех, что грезились маленькому Оуэну в ночи, когда тетя не читала своих странных молитв, обходя все углы дома с курящимся фимиамом в руке. В те страшные ночные часы, когда трупно-бледный лик луны заглядывал в окно его спальни, мальчик вскакивал в холодном поту, выкрикивая сквозь сон два таинственных слова, которые никогда не мог вспомнить по пробуждении. Но он был совершенно уверен в том, что они означали чье-то имя, произнести которое было равносильно призыванию смерти.

На склоне высокого бархана, из темного песка проглядывал острый угол неопределенного предмета. В этом своем сне Оуэн видел, как на песке неожиданно возникала вереница отпечатков крошечных ног, идущая от неясного предмета вверх, к гребню пологой насыпи. С появлением призрачного силуэта, парящего над краем бархана как размытый мираж, Оуэн просыпался, охваченный ужасом. Нечто невыносимо отвратительное угадывалось в очертаниях тощей сгорбленной фигуры. Помимо парализующего страха, внешность ее вызывала чрезвычайное отвращение: стертые тлением черты костлявого лица и две зияющие бездонные глазные впадины с едва заметными бельмами в их темных глубинах, тонкая худосочная шея, поддерживающая безволосый череп, обтянутый мертвенно-серой кожей, длинные и худые, точно мощи, руки, простертые вперед, и плотно прижатые вместе крошечные ножки, стопы которых не касались поверхности песка. Ничего и никого ужасней этого ему не доводилось видеть за всю свою жизнь. Этот кошмар Оуэн наблюдал множество раз, описывая его на утро в жутких подробностях своей тете, замечая то внезапную тревогу в ее глазах, то откровенный страх. Она старалась успокоить напуганного племянника, убеждая, что то был всего лишь сон, но через некоторое время он имел обыкновение повторяться снова и без малейших отклонений в своих вызывающих дрожь деталях.

Вниманию Оуэна представлялся покоящийся под заносом песка небольшой предмет, в котором он, в конце концов, разглядел кубическую шкатулку. Находясь еще на грани сна и бодрствования, он в туманном уме своем нашел сходство эфемерного предмета из кошмара с настоящей старинной шкатулкой, всегда находившейся на комоде в комнате наверху. В действительности она имела форму куба и являлась искусно выполненной работой. Своему безуспешному поиску этой старой вещи, что до того, как он поведал о своем открытии тетушке Тельме, почти ежедневно попадалась ему на глаза, Оуэн не мог найти объяснение.

Ему никогда не забыть тот ноябрьский вечер, когда в угрюмой задумчивости он рассматривал первую, проступившую на меркнущем небосклоне звезду, будто стараясь постичь ее космическую тайну. Словно некий интуитивный проблеск сообщил ему о немыслимых далях, что лежат за пределами материи и света, и возможности воззвать к ним. Эта мысль увлекла его настолько, что Оуэн отправился на веранду, чтобы в сумерках взглянуть на звезду в телескоп, как вдруг внимание его было привлечено красноватым отсветом огня, мерцающим на каменной облицовке заднего двора. Ему пришлось пройти в конец коридора второго этажа, чтобы рассмотреть то, что происходило за боковым флигелем, надежно огороженным от взоров соседей. Озадаченный, Оуэн наблюдал странную картину.

Костер полыхал в метре от ограждения, пламя его пожирало какую-то бесформенную груду, скрытую клубами густого дыма. В призрачном ореоле огня стояла темная, охваченная красным контуром фигура, в которой Оуэн почти сразу узнал свою тетушку Тельму. В ее руках он с небольшим сомнением различил раскрытую книгу или тетрадь; с ее страниц она зачитывала какие-то невнятные слова и короткие фразы с неуловимым для Оуэна смыслом. Воспоминания сохранили только некоторые обрывки этих фраз, услышанные им через окно, — например: “сотот”, “страж ворот” или “древний, призванный мною”, а также "иа", повторенное трижды. Странное действо, засвидетельствованное десятилетним Оуэном, продолжалось не менее получаса, и только, когда пламя угасло, тетя вернулась в дом.

Побуждаемый волнующим любопытством, Оуэн направился к выходу во двор, понимая, что произошло что-то из ряда вон выходящее, и, что ему стоило бы пройти к двери незамеченным. Неосознанное чутье или просто здравый смысл, а может, то и другое вместе, подсказали ему не задавать тетушке лишних вопросов о том, что открылось его глазам. Тем не менее, он отважился тайком покинуть дом и осмотреть место, вид на которое был доступен с северной его стороны.

В сгустившихся сумерках алела кучка раскаленных углей. Россыпь тлеющего и дымящегося пепла, состоящая из нескольких невысоких холмиков, явно что-то под собой скрывала. Оуэн использовал обгоревшую ветку садового дерева, чтобы раздвинуть остатки костра.

Жуткая кукла, обугленная до неузнаваемости, лишилась в огне половины лица, голова превратилась в почерневшую головешку, от маленького тела уцелела только верхняя часть, полностью покрывшаяся трещинами, а миниатюрные руки и ноги ее выгорели до угольков. Оуэн был обескуражен и напуган странным поступком тети.

Этим же вечером, возвращаясь в свою комнату, он тихой поступью шел через коридор, минуя спальню тети Тельмы, когда взгляд его случайно напоролся на знакомую шкатулку, замеченную через приоткрытую дверь. И он готов был поклясться, что это была та самая, пропавшая из виду, резная деревянная шкатулка, виденная во сне, о котором он недавно поведал тете.

В тревоге и недоумении, что могло заставить ее совершить ряд столь странных поступков, Оуэн так и не отважился задать ей прямых вопросов и скрыл свою догадку относительно колдовства и странной ауры, которая окружала куклу, а также о связи между старинной шкатулкой и повторяющимся сном.

Оуэну было известно, что Тельма Лэнсдейл, еще до того, как приехать по просьбе умирающей сестры в Бостон, перебралась с юга Салема в Портсмут, где вышла замуж за некоего Алистера Уэйтли, с которым прожила немногим больше года. В Бостон она прибыла уже вдовой, единственным богатством которой была коллекция древних книг в кожаных переплетах. Зная ее незаурядную склонность к обрядности, что, по всей вероятности, она переняла у суеверных жителей Портсмута или Салема, а также чтению заклинательных молитв, Оуэн и раньше догадывался об увлечении своей опекунши колдовством. Но за исключением этих гнетущих подозрений, он не владел ни единым существенным доказательством того, что тетя Тельма имела прямое отношение к его ночным видениям… и уж тем более не обнаружил ни малейшего подтверждения своим туманным соображениям относительно старой куклы, которую пожрал ритуальный костер. Со временем тень подозрения, сгустившаяся в отношении Оуэна к своей тете, понемногу рассеялась и казалось, ничто не предвещало беды.

***

После некоторого колебания, Оуэн поднял с пола канцелярский нож, аккуратно срезал клейкую ленту и открыл коробку. Он обратил внимание на то, что руки его дрожали и не сразу осмелился заглянуть внутрь.

Не удивительно, что он испытал повторный шок и не удержался на ногах, мгновенно почувствовав сильное головокружение и слабость. Реакция на содержимое посылки была столь импульсивной, что старик слепо шарахнулся от нее в сторону, зацепил пустую вазу, которая при падении была разбита вдребезги, сорвал штору с окна и, в конце концов, свалился на пол.

Оправившись после потрясения, Оуэн встал на нетвердые ноги. В душе его всколыхнулась слабая надежда, что то, что он увидел на дне вскрытой картонки, не было реальным предметом, но только плодом собственного расстроенного воображения. Но он тут же вспомнил про адрес, указанный на почтовой этикетке, и надежда рассеялась, как облако пара под порывом ветра. Буквально слыша, как колотится его сердце, Оуэн вновь склонился над коробкой, чтобы в последний раз заверить себя, что происходящее было не сном. Оберточная бумага, в которую был завернут предмет, являлась последней преградой, мешающей ему получить окончательное подтверждение ужасающей догадке. И хотя форма предмета говорила сама за себя, Оуэн осторожно взял его в руки, испытывая непреодолимый страх, и поставил рядом с упаковкой, на стол. Потом судорожными движениями он сорвал с него обертку, и глазам его открылась мастерски сработанная, покрытая множеством резных узоров, деревянная шкатулка. Ее форма и острые углы напомнили ему детали кошмаров из далекого детства.

***

Крошечные следы, замеченные им на песке и в следующий же момент стертые ветром, брали начало там, где темнела вершина четырехгранной пирамиды, оказавшейся всего лишь углом шкатулки, погребенной под темным песком. Появление дрожащего серого марева, напоминающего облако пара, и вдруг стремительно обретшего черты жуткого маленького существа, всегда сопровождалось пронзительным воем ветра. Существо было неподвижно, но при этом медленно приближалось до тех пор, пока не оказывалось над шкатулкой, паря над ней словно призрак. Разогнув свой иссохший палец, страшный карлик с ужасным подобием человеческого лица, на котором зияли впадины глаз, указывал на лежавший в песках предмет; против своей воли Оуэн тянулся к нему, будто подчинялся внушению.

Просыпаясь, Оуэн отчаянно старался припомнить, что находилось в шкатулке, которая открывалась перед ним и имя, состоящее из двух слов, произносимое существом за миг до того, как мальчику удавалось вырваться из липкой паутины кошмара, — но попытки его были безуспешны. Меж тем он упорно обыскивал комнаты дома, стараясь найти шкатулку, которая, по его мнению, могла послужить ключом к разгадке.

Однажды ночью он нашел себя посреди холла, на первом этаже, стоящим в пижаме, босыми ногами на холодном полу. Когда перед ним возникло обеспокоенное лицо тети Тельмы, Оуэн успел заметить лежавший у его ног на полу свернувшийся в трубку пергамент. Через мгновение тетя подняла его и с тревожной настороженностью посмотрела на племянника. От него не скрылось обстоятельство, при котором Тельма Лэнсдейл поспешила как можно скорее убрать свиток с глаз долой. Позже сообразительный не по годам Оуэн пришел к заключению, что шкатулка исчезла именно после этого происшествия.

Схожий случай лунатизма повторился еще один раз, только условия, при которых пришел в себя Оуэн, отличались и местом, и обстановкой. В тумане сна он видел перед собой страшного карлика, летящего на плоском луче серебристого света, словно манящего его за собой, после чего картина менялась и перед ним простиралась бесконечная песчаная равнина. Вслед за тем песок приходил в движение, сдвигаясь огромными пластами и осыпаясь в гигантские воронки, разверзшиеся на виду у до смерти напуганного Оуэна, словно пасти чудовищ; где-то рядом раздавался голос, звучавший точно стонущий среди руин ветер… Были произнесены два слова, как и прежде забытые по пробуждении.

Оуэн проснулся в темной комнате. Он увидел смутный силуэт мирно спящей тети Тельмы и бледно-голубое пятно проникающего сквозь окно лунного света, лежавшее на ковре у ее кровати. В тревоге и смущении Оуэн сделал над собой усилие, чтобы стряхнуть сонный паралич и скорее покинуть комнату, но вместо этого он вновь провалился в пучину кошмара, где его уже ждал отвратительный карлик.

В объятиях безграничного мрака, Оуэн был поглощен созерцанием гипнотического мерцания одной единственной звезды, чей тусклый свет выхватил из тьмы тщедушную фигурку карликового существа. Оно протянуло свою субтильную руку, тонкие костлявые пальцы сомкнулись, сжимая в когтях ветхий пергаментный лист. Не в состоянии сопротивляться подавляющей воле, Оуэн принял его.

Глухое бормотание мальчика заставило тетю Тельму проснуться. Лунный свет придавал его лицу мертвенно-белый оттенок. На какое-то мгновение решив, что перед ней призрак, Тельма Лэнсдейл в страхе поднялась в постели, лихорадочно нащупывая на прикроватном столике кнопку ночника. Включив свет, она узнала своего племянника. Обе его руки были согнуты в локтях, как если бы он что-то в них держал. Догадавшись, что мальчик опять ходит во сне, она тихо встала и, осторожно взяв его за плечи, направила к выходу в коридор, готовясь сопроводить в спальню и уложить в кровать. Как вдруг она замерла на месте, в эту минуту ее охватил неподдельный ужас. Мальчик не переставал издавать какие-то неразборчивые звуки, едва напоминающие слова, на которые Тельма не сразу обратила внимание. Однако не успела она ступить и шагу, как их смысл стал ей понятен. Глухое бормотание Оуэна снизилось до шепота, когда тетя Тельма попыталась его разбудить. И как бы сильно она не трясла его за плечи, и как громко не кричала, это ни к чему не привело.

Когда Оуэн проснулся и открыл глаза, то сквозь дымку сна увидел, если только это ему не показалось, что, крепко стиснув пальцы, он удерживает перед собой пожелтевший от древности, истлевший по краям манускрипт, покрытый темными витиеватыми символами, вероятно, представлявшими собой древние магические письмена. Это видение продлилось не больше секунды, но, когда оно исчезло, Оуэн отметил, что пальцы сохранили явственное ощущение шероховатости.

Осмотревшись в полумраке, он понял, что все еще стоит в спальне тети Тельмы. Как и прежде, он очень расплывчато помнил, чем закончился сон. Только к безграничному своему удивлению Оуэн поймал себя на мысли, что непроизвольно повторяет в уме странное слово, запечатленное в его мозгу. "Куачил", — произнес он вслух, испытывая неописуемый страх, связанный с маленьким серым человеком, демоническим существом, под непостижимым влиянием которого он против собственной воли совершил что-то непоправимо ужасное.

Черная безграничная пустыня была не простым видение во сне, как подсказывала мальчику интуиция, но реальным местом, некротической обителью хаоса и распада, лежащей за краем вселенной. И лишь запретные сокровенные знания могли позволить призвать одного из ужасных ее обитателей.

Постель тети Тельмы пребывала в беспорядке, половина одеяла лежала на полу, но ее самой в комнате не было. Оуэн почувствовал себя совершенно истощенным, ноги затекли и не гнулись. Пребывая в полной растерянности, он вышел в коридор.

Спускаясь по винтовой лестнице, он услышал слабый голос, в котором звучали нотки отчаяния и страха. Сообразив, что тетя говорит с кем-то по телефону, Оуэн замедлил шаг. Когда он достиг подножия лестницы, тетушка умолкла, держа у своего уха телефонную трубку. Она смотрела на него исполненными жуткой тревоги глазами. Кто бы ни был на другом конце провода, содержание ее слов только усилили подозрения мальчика.

"Оно добилось своего… — слышал Оуэн, затаив дыхание, — оно использовало Оуэна. Значит, формула из "Текста Р'льех" не возымела действия, и оно… оно не оставит меня в покое, пока не уничтожит. Я слишком поздно разоблачила подлость Алистера. Но ведь я не знала… я должна была догадаться раньше, что кукла представляла собой совсем не то, о чем убеждал меня Алистер. Подлый лжец! Он заставил меня поверить в то, что ее присутствие способствовало усилению магической цепи… как же я ненавижу его! Он всегда был безумцем, никогда не упускавшим возможности заглянуть за самые дальние и запретные пределы, за которые никто прежде него заглянуть не осмеливался. Впрочем, за что и поплатился собственной душой. Он утаил от меня страшную правду о заклятии… к несчастью, сжечь ее было недостаточно… О, боги! Я ощущаю запах тления в доме с каждой минутой все сильней... скоро оно придет за мной. Что теперь будет с моим племянником? Оно использовало его. Подчинив мальчика своей пагубной воле…"

С появлением племянника ее монолог прервался. Не упустив ни единого слова, Оуэн убедился, что его опасения, связанные с черной магией, подтвердились.

— Оуэн! — произнесла тетя Тельма после долгого напряженного молчания. — Тебе положено спать… еще ночь, Оуэн, почему бы тебе не вернуться в постель?

Мальчик не нашел, что ответить и молча отправился в свою комнату, с трудом поднимая все еще вялые ноги.

Когда он поднялся наверх, до его слуха донеслись плач и мольба. Он задержался в коридоре, чтобы выслушать, какие еще страшные тайны откроет находящаяся на грани нервного срыва Тельма Лэнсдейл.

Она просила о помощи, отчаянно умоляя неизвестного провести некий ритуал, который, насколько Оуэн сумел понять, был ее последней надеждой на спасение. С ее слов, только заклинание Карномагоса, произнесенное тридцатью двумя адептами ордена способно защитить от могущественного Древнего. По-видимому, получив твердый отказ, тетя Тельма бросила трубку, ее надрывный плач и сокрушенные стоны разнеслись по дому.

Той ночью Оуэн больше не спал, пребывая в мучительном осознании своей пагубной роли, которую заставило его исполнить чудовище, несомненно, вызванное с помощью колдовства.

На протяжении всего следующего дня мальчик пробыл в одиночестве, боясь покинуть свою комнату. Впечатления от ночных видений по-прежнему были сильны, и только после полудня он осмелился спуститься в холл, осторожно ступая по лестнице и почему-то опасаясь нарушить странную гнетущую тишину. Он осмотрел весь первый этаж и даже снова поднялся наверх, чтобы окончательно убедиться в отсутствии тети Тельмы. Дверь в ее спальню была приоткрыта. Осторожно заглянув внутрь, Оуэн нашел комнату в том же беспорядочном состоянии, в котором видел ее ночью. Постель осталась не заправленной, одеяло по-прежнему лежало на полу, а маленький ночной светильник на прикроватном столике был опрокинут. Всюду его преследовал скверный запах, похожий на тот, что всегда присутствовал в их погребе. Подойдя к окну, он осмотрел прилегающую территорию с увядшим розарием внизу, увитую плющом обветшалую беседку и часть подъездной дорожки, вымощенной камнем. Что-то жуткое угадывалось в этой щемящей таинственной тишине и гнетущей атмосфере дома. Высокие кедры, росшие по другую сторону ограждения, казалось, безжизненно поникли в присутствии какой-то потусторонней могущественной силы.

Поддавшись необъяснимому импульсу, Оуэн вернулся вниз, удивляясь обилию кружащейся в воздухе пыли. Паркет под его ногами истошно скрипел, когда он вышел на веранду в восточной части дома.

Там, между выходом на летнюю террасу и длинным дубовым столом на изящных резных ножках, накрытым бархатной скатертью, посреди хаотичного нагромождения книг и пожелтевших свитков, по-видимому, разбросанных на полу в спешке, вниманию мальчика предстала высокая горка пыли. Хотя при близком рассмотрении, она больше походила на горстку серого пепла. Оуэн предположил, что тетя Тельма опять предала что-то огню, — вполне вероятно, некоторые из оставленных тут бумаг или книг. Но, учитывая то, что окно было плотно затворено, наверняка остался бы запах гари. И не должно ли было на паркете образоваться выжженное черное пятно?

Оуэн присмотрелся внимательней, стараясь найти какие-нибудь остатки сгоревшего предмета, полагая, что колдунье, которой, как выяснилось, оказалась его тетя, в очередной раз пришлось замести следы своего богопротивного занятия.

На протяжении многих лет после загадочного исчезновения Тельмы Лэнсдейл, Оуэн все еще сомневался на счет происхождения странной пепельной насыпи, обнаруженной на полу и едва заметного углубления в ее центре.

***

Казалось, прошла целая вечность с того дня, когда Оуэн покинул родительский дом в Бостоне, перебравшись в соседний штат к кузену отца, Малкольму Кингсли, которого до того видел только раз в жизни. Дядя Малкольм приехал сразу же, как только получил уведомление от муниципальной службы. Ветхий дом с покосившимися оконными рамами и сильно одряхлевшими стенами оказал на него неизгладимое удручающее впечатление. Помимо этого, его поразила необыкновенная замкнутость мальчика.

Новоявленный опекун быстро пришел к выводу, что дом стоило продать; по его мнению, вырученных денег хватило бы на содержание нового члена семьи, а также, чтобы в будущем обеспечить ему достойное образование. Однако оценщики по недвижимости заключили, что из-за аварийного состояния, в котором пребывал дом, он годился лишь под снос, если, конечно, кто-то не желает вложить приличную сумму средств, позволившую бы привести его в состояние, в котором, возможно, его захотят купить. Сумма оказалась неподъемной для Малкольма Кингсли.

Достигнув совершеннолетия, Оуэн уехал на край материка в отчаянном стремлении сбежать от ужасов прошлого, неумолимо преследующих его в нескончаемых кошмарах и различных неподдающихся объяснению обстоятельствах. Последним критическим моментом, после которого он принял несгибаемое решение продолжить свое бегство, было внезапное появление старинной резной шкатулки. Он обнаружил ее при невероятных обстоятельствах. На крики Оуэна, доносящиеся из его спальни, сбежалась вся семья дяди Малкольма. Ему так и не удалось дать вразумительного объяснения, что привело его в столь немыслимый ужас. Словно утратив дар речи, он только и мог, что указывать дрожащей рукой на темный предмет в форме куба, угол которого проступал из-под свалявшегося одеяла в его постели. Тем же днем Оуэн уговорил дядю предать до смерти напугавшую его вещь огню.

Наконец, остановив свой выбор на штате Вашингтон, Оуэн окончил в Портленде колледж, нашел работу и навсегда поселился в небольшом городке на побережье Тихого океана, где и достиг старости.

В последние время он совершенно перестал видеть сны. По крайней мере, он не помнил ни единого смутного обрывка сна, который мог бы воскресить былые страхи. Черная пустыня забылась… страшное прошлое, не дававшее ему покоя многие годы, казалось, больше не имело над ним власти. Отвратительный карлик с серым лицом и черными впадинами глаз, перестав являться ему в кошмарах, исчез навсегда. Только порой, когда на ночном небе появлялась бледноликая луна, и откуда-то доносился заунывный вой ветра, в глубинах его сознания проступали искаженные, смутные химеры, порождаемые неясными отголосками забытых тревог.

***

Не в силах пошевелиться, он долго стоял, не сводя глаз со старинной резной шкатулки, лежавшей перед ним на столе. Незыблемая мистическая тайна, как неотъемлемая составляющая мрачной истории из его детства…

В чем смысл этой странной, доводящей до безумия игры, затеянной неведомой силой?

Возможно, причина внезапно появившегося спокойствия была в бессильном желании сдаться перед неотступным преследованием демона, или являлась всего лишь следствием неизбывной тоски, изо дня в день подтачивающей его волю к жизни, поскольку Оуэн решился узнать, что скрывала в себе пресловутая шкатулка. Не раздумывая больше ни секунды, он поднял ее и отнес в гостиную. Рука его не дрогнула, когда он отщелкнул металлический замок.

Глазам Оуэна предстал свиток, перевязанный лоскутом кожи. Пожелтевший от невероятной древности, местами тронутый тленом, пергаментный лист, расправленный в руках, был покрыт рукописным текстом, витиеватость стиля которого строго обозначала его архаичную сакральность. Пробежавшись взором по строкам, он узнал запрещенную латынь, которую уже где-то встречал раньше. Возникло явственное чувство, что он уже видел этот текст в одном из мистических эпизодов своей жизни.

Непомерная усталость заполнила все его тело. Ноги слабели с каждой секундой. Под тяжестью собственного тела, старик опустился в ветхое кресло, с которого тотчас же поднялось облако пыли. Беспросветная тревога, выжигающая душу тоска, опустошающая меланхолия и страх перед непостижимым мраком, простирающимся за краем вселенной, от которого он бежал с самого детства… все отступило в одночасье, оставив после себя кромешный покой, блаженное безмолвие чувств, за которым лежит лишь всепоглощающая безликая пустота, имя которой — Ничто. Разве у Оуэна не возникало желания в ней раствориться, бесследно исчезнуть из этого мира, сбросив, наконец, тяжкий груз одиночества и страха?

По мере того, как взгляд его приближался к заключительным словам древнего заклинания, соскальзывая по пергаментному листу вниз, руки Оуэна, словно наливаясь свинцом, постепенно опускались на колени, голова тяжелела, склоняясь к груди.

Глаза вдруг затянула пелена слепоты, переходящая в беспросветный мрак. Звенящая тишина сменилась отдаленным пульсирующим гулом, словно идущим из глубин космоса. Потом внимания Оуэна достиг другой, постепенно растущий звук, который он слышал еще мальчиком в своих мрачных видениях — пронзительное завывание потустороннего ветра, неизменно сопровождавшее появление демона, властителя неумолимой энтропии, владыку абсолютного распада частиц, ужасного опустошителя миров, Куачил Уттауса.

"Имеющий ключ от бездны, воззовет в кромешный мрак, и будет услышан"... — прозвучали слова припева в меркнущем безвольном сознании Оуэна.

Еще на набережной, они напомнили ему о неотвратимости злого рока. Много лет назад он воззвал в черную бездну запределья, пусть и невольно, но рука Древнего, протянувшаяся из нее, выхватила из действительности Тельму Лэнсдейл. Не его ли неусыпное внимание на себе обреченно ощущал Оуэн всю свою оставшуюся жизнь, вздрагивая от внезапных порывов ветра и прячась от невыносимого взгляда бледной луны?

Глухая тьма всколыхнулась, и на фоне ее, окруженная нимбом холодного блеска, проступила звезда, уронившая тонкий безжизненный луч...

Из последних сил Оуэн поднял голову, чтобы увидеть, как, быстро скользя на зыбком луче бледного света, из каких-то недоступных трансцендентных сфер вселенной спускалось маленькое согбенное существо. Оно тянуло перед собой костлявые руки, и длинные искривленные когти казались острее кинжалов; мертвенные черты безобразного лица были неподвижны как у мумии, обветшалую серую кожу покрывали глубокие борозды морщин.

Существо воспарило над Оуэном, глядя на него с пустым безразличием смерти.

И это было последнее, что он увидел, поскольку в тот миг, когда один из когтей Куачил Уттауса коснулся его лба, тело Оуэна рассыпалось в прах.