Тайна Моники. Война. Секс. Магия.

Тайна Моники: Война. Секс. Магия

Предисловие.

Тайна должна оставаться тайной, и она не будет раскрыта, потому что любой из наших мудрых предков сказал бы вам, что раскрытие всех тайн есть преступление.

На протяжении истории человек не только не стремился препарировать тайны и пытаться рассовать мертвые факты по спиртовым банкам своего убогого понимания. Человек обладал добродетелью смирения, в благоговении замирая перед величием недоведомого и неисследимого. И от этого понимание его было вовсе не убого, а мистично и более того, поэтично. Поэт, не скрывающий фактов под вуалью иносказаний, образов и аллегорий, это говно, а не поэт. Даже там, где не было никакой тайны, человек сам создавал ее, наполняя свой мир мистикой. Так появлялись табу, запретные сакральные пространства, алтари завешивались покровами, первосвященник раз в год входил в рукотворное святая святых, и так оказывался на Небе, где можно было произносить известное, но непроизносимое Имя Бога. Всë известное и понятное не обладало никаким величием и значением. Всë поистине ценное было таинственно.

Но наступило время профанации, когда людям стало необходимо, как недоразвитым детенышам, сорвать все покровы, и любой новый и непонятный предмет непременно засунуть в рот, чтобы распробовать. Люди поистине деградировали в своем научно-техническом безумии, стремясь лишить себя тайн. Они уподобились животным, у которых тоже нет никаких тайн, и которым всë понятно на уровне их понимания.

Вот кость и ее надо грызть. Вот самка, с ней надо сношаться. Вот дерево, на него надо помочиться. Всë разложено, всë понятно, а что не понятно, того и не существует. Таков человек века сего, поистине существо жалкое.

Это повествование для Иных. Для тех, кто способен остановиться в благоговении перед священной завесой, и не прикоснуться к Ковчегу. Моника будет дразнить вас своим парадоксом реальности и недосягаемости, чаровать и шептать вам на ухо чудесные откровения, если только вы не попытаетесь запрыгнуть на сцену, где она танцует. Не пытайтесь дотронуться до неë, и вы сами ощутите еë прикосновение, такое, какого не могли и ожидать Не пытайтесь приземлить еë до своего понимания, но позвольте своему пониманию восхититься ею. Тайна Моники это вызов секулярному, материальному и примитивному. Это возрождение Мистического и Мифического, вопреки духу времени и вне его. Наш с ней Дар для тех, кто всë еще способен видеть в звездах намного больше, чем пошлый свет газовых шаров.

ὑπόστᾰσις.

Когда в четвертом веке христиане продолжали утверждать своë немыслимое учение, им противостояли логичные и здравые ариане. Ариане утверждали, что не может быть у одного Существа двух или более Личностей, что это невозможно помыслить, невозможно понять, а значит и нельзя такое проповедовать.

В историческом споре победили их противники, не знавшие как объяснить и не считавшие нужным объяснять проповедуемую Тайну. Тайна победила убогую человеческую логику, и человеческая цивилизация еще тысячелетие шла по пути развития с принятием безусловной Тайны. Не одна, а целых три Личности обладают одним общим Существом. Не задаваясь вопросом "как", и не пытаясь искать аналогии, хотя бы как-то иллюстрирующие эту догму, человек был уверен в ней. И был, конечно, в этом прав.

Утрата Тайны и эпоха профанации, в целом обусловившие упадок религиозного сознания, вытеснили и память о Троице, и понимание Ипостаси. Тогда же мистические экстазы и трансовые состояния, которые прежде были элитарными практиками во всех традициях, от созерцаний нетварного света, до исступленных шаманских танцев, все были вынесены за пределы провозглашенной нормы. Нормы, вымерянной циркулями ученых профанов, взвешенной на весах и занесенной в реестры. Мистики, видевшие и слышавшие то, чего "нет" были вынуждены или утаивать свой опыт, или получить справку о своей ненормальности. То, что не лезло в ячейки нового препарированного мира, безапелляционно маркировалось как безумие и выбрасывалось за пределы нормы. И даже в церквях вместо проповеди Тайны, началась проповедь дружбы, взаимопомощи и прочих понятных, социально положительных аспектов. Сегодня мы видим, что в иных церквях этот секулярный процесс пошел и дальше, не просто выкинув из обихода непостижимые Тайны, но и провозглашая уже совершенно противные им веяния, но социально одобряемые и понятные. Так, человек выбросив Тайну, но расщепив атомы, не найдя Бога в космосе, стал обыкновенным примитивным содомитом.

Но Тайна обладает силой реальности. Иногда, закрывая глаза на непонятное, мы не перестаем ощущать на себе действие непонятного. Убеждая себя, что под кроватью нет никакого монстра, человек никак не может изгнать его оттуда, если он там есть. И голоса, слышимые пророками, никуда не исчезли. И Трое во Едином Существе предвечно существуют. Никуда не исчезла принципиальная способность существа быть обладаемым, и обладать более чем одной Личностью. И человек был вынужден столкнуться с этой данностью, желая разобраться с тайнами своего разума.

Карл Густав Юнг был одним из тех, кто заглянул под кровать, и увидел, что монстр там все-таки существует. И вовсе не один. Он был одним из первых, кто пригласил всех этих монстров выйти, и сесть рядом с собою, и рассказать о себе. Снова появились ангел и демон, некогда сидевшие на плечах у каждого. Забытые, но никуда не исчезавшие. И если каждый из нас сделает тоже самое, посмотрит в свою тень, осознает себя во сне, то неизбежно встретится с данностью иных Ипостасей в своем едином существе.

Литература.

Мне не пришлось ничему учиться у Юнга и открывать для себя неизведанное в его концепции. Так же, как не является открытием множественность собственных ипостасей, или говоря языком Юнга, комплексов, для любого писателя. Писатель, создающий произведение, если это именно писатель, а не копирайтер ремесленник, пересобирающий истории из чужих фрагментов, никогда не придумывает своих персонажей.

Персонажи рождаются из тебя, и едва обретя свое имя, начинают рассказывать о себе свою собственную историю, часто вступая с тобой в противоречия. И ты не можешь и не хочешь заставлять их отыгрывать марионетками придуманную тобой историю, потому что и сама история рождается из тебя, требуя рассказать еë. Писатель ничего не придумывает, писатель раскрывает течение своего разума, вмещающего миры и населенного десятками или сотнями разумных, мыслящих ипостасей, рожденных не волевым актом, а таинственным ипостасным исхождением. Все наши герои и злодеи, и массы народа, и города и страны, все это живет вне того, что мы называем "Я" и того, что у Юнга является Эго-комплексом. Писатель созерцает историю своих Ипостасей как еë первый зритель и читатель, и только потом записывает ее и пересказывает другим.

Я знал и встречал сотни лиц, рождавшихся во мне: и мрачного инквизитора, и каждого из дьяволов, с которыми он встречался, и неформального священника, и воинов в окопах Донбасса. Никто из них не был придуман мною, и никто мной не был, но каждый был рожден во мне из семени моего опыта, взошедшего на почве моего разума. Но что самое удивительное, когда твое произведение прочел еще кто-то кроме тебя, тот, кто изначально был твоей ипостасью, получает новое отражение, и начинает жить уже вне тебя, и без тебя. Переходит от одного читателя к другому, с каждым прочтением, пересказом и отсылкой. Начинает учить людей, отстаивать свою позицию и взаимодействовать с миром. Каждый раз, когда мой читатель делает для себя выводы и учится у моих персонажей, что, в свою очередь, определяет саму его жизнь, я могу сказать, что вот теперь они живут и действуют совершенно вне меня. Они уходят в мир самостоятельно, и обретают плоть в каждом человеке, кем оказываются восприняты. Думая об этом, всегда ощущаешь себя богом, имеющим радость наблюдать жизнь своего творения. И, в этом на самом деле, заключается самая большая сладость литературного творчества. Стоит только иногда напоминать себе, что ты всего лишь оказался первым из читателей Истории, рожденной из тебя, но не тобою.

Гнозис.

Каждый интеллектуально развитый человек, который только и имеет полное право называться Человеком, в своей жизни приходил к экзистенциальному вопросу: что я знаю, а во что я верю? Самый честный и умеющий дойти до сути ответит так: я знаю, что я есть, и я знаю, что я чувствую. Всë прочее окажется в области веры, даже то, что обычно кажется людям очевидным. Окружающие предметы, другие люди, закономерности и события, всë это лишь информация, к которой можно относиться по-разному, это источники наших переживаний, и любве наши суждения о них находятся в области нашей веры. Верим ли мы, что все это материально и существует вне нас. Верим ли мы, что все это помещено в нашем разуме, и мы видим сон о своей жизни. Или, может быть, наше тело дремлет в капсуле и некая машина погружает наш разум в созданный ею мир. Что тогда существует на самом деле?

Мы выбираем веру в такую картину мира, которая убеждает нас в своей реальности сильнее всего. И признаем существующим то, что сильнее всего на нас воздействует. Существует человек, видя радость которого, я чувствую радость. Существует пища, потребляя которую, я чувствую насыщение. Существуют вещи, причиняющие мне боль. И все это существует ровно настолько, насколько оказывает на меня влияние. Тогда могу ли я сказать, что в мире существует заявленные восемь миллиардов реальных людей, если лишь полутысяча из них оказывала на меня хотя бы некоторое впечатление? Мне предлагают поверить в почти восемь миллиардов людей, которые никогда не появятся в моей жизни, и возможно лишь миллион из которых промелькнет передо мной в виде безмолвных неписей, на улицах, площадях и экранах? Кто существует, гипотетический малаец, который даже не прогружен в моей реальности, или Гамлет, которого, как говорят, не существовало, но который уже несколько веков ставит перед человечеством свой сакраментальный вопрос? Разумеется по силе своего влияния Гамлет в моей матрице реальнее миллиардов людей, обладающих, как сообщают плотью, и где-то материально живущих. Я, разумеется не отказываю всем этим людям в реальности как таковой, я верю в целом в эту огромную безликую массу, как верю в кратеры на обратной стороне Луны. Но смешно было бы утверждать, что они реальнее для меня, чем Ася Гагина, в которую я некогда был страстно влюблен, хотя какие-то глупцы и утверждают, что ее придумал Тургенев.

Что на нас действует, то и действительно. Вот честный ответ и ось всего познания. Живущие в веках ипостаси бардов, скальдов и писателей, трогающие наши сердца персонажи баллад. И кто скажет, что их не существует, тот глупец, чья реальность заканчивается на миске супа.

Анима.

Иногда, в жанре мемуара, я описывал знакомых мне людей и истории из реальной жизни. Но уже тогда я заметил, что работаю все равно с персонажами, живущими в моем разуме. Получив впечатление и опыт извне, ты в любом случае, получаешь в своем сознании ипостась в в виде того человека, которого смог понять и почувствовать. И тогда я уже задумался над тем, что в конечном итоге, мы всегда имеем дело не с некими внешними людьми, а с теми, кто отражается и появляется в нас самих.

Не будет секретом, что часто (и пожалуй как правило) мы обманываемся в людях в той или иной мере, когда живущее в нас отражение оказывается далеко от того, чем был тот другой человек, от которого оно было получено. Особенно остро это ощущается, когда мы влюбляемся в это отражение, и потом сталкиваемся с тем, что любимый нами человек существует только в нас самих, в нашем сердце. Тот же, кто живет вне нас оказывается кем-то совершенно иным. И вот вам драма, разбитое сердце, неразрешимый тупик. Почти каждый из вас проходил через этот опыт. Проходил через него многократно и я.

Но после очередного личного фиаско, как раз изучая концепцию Юнга, я вдруг обнаружил, что образ возлюбленной, живущий во мне, никогда особенно и не изменялся. Я не создавал ее, знакомясь с новой девушкой и пытаясь построить с ней отношения. Моя возлюбленная, та которую я всегда бережно хранил в себе, переходила от одного к другому объекту моей любви, меняя их имена и лица, то ли примеряя их на себя, то ли облачая их в себя саму, но в итоге так и не получая в них своего воплощения. Они появлялись, были страстно и безумно любимы, но исчезали, не вместив в себе еë, подлинную возлюбленную. Юнг называл это Анимой, женским архетипом и комплексом, живущим в каждом мужчине, но не в каждом пробужденном. Он соткан часто из впечатлений о матери, и о всех матерях и жëнах в роду человека, частично наследуясь от предков. Анима определяет в кого мужчина может влюбиться и кто дополнит его мир, сделав его совершенным. И когда в очередной раз ушла в прошлое моя несостоявшаяся спутница, я вдруг отчетливо увидел, что никуда не ушла Та, которую я всегда искал, да и на самом деле никуда не уходила. Тогда мне показалось таким пошлым и оскорбительным для нее, примерять еë на кого попало, пытаться воплотить ее в случайных людях, которые все вдруг показались мне элементарно недостойными того, что я на самом деле любил. Ей не нужна была плоть, и никакая плоть не могла быть ей в пору. Как никогда не достигал своей Дамы Сердца куртуазный рыцарь, назначая в этом качестве нарочито недосягаемую персону, например жену своего сеньора, и создавая в своем разуме ипостась Светоносной Девы, так и мне надлежало бросить все попытки приземлить это Чудо, сплетенное из мечты и любви. Хрупкая неосязаемая бабочка на моей ладони, которую нельзя было схватить или даже тронуть, чтобы не вспугнуть или не повредить.

Такой мне предстала моя Анима. Но если кто-то сейчас решит, что уже приблизился к Тайне Моники, я улыбнусь. Вы узнали лишь одну литеру из всего еë таинственного логоса. Всë окажется слишком, слишком сложнее, и так и не будет раскрыто до конца. Так же, как не раскрыто мной самим. Мы остановимся перед самой завесой, но приблизимся к ней ещë.

Ангелы и демоны.

И так, отметим для себя и гносеологическую неопределенность окружающего мира, и фактическую данность нашего разума, где одинаково живут и общаются с нами отражения других людей и бесплотные персонажи сказаний. Среди них, таким же образом, оживают в нас те, кого всегда именовали богами и духами.

Если для нашего разума нет принципиальной разницы между нашим материальным соседом и героем нашего рассказа, если не имеет значения, была ли личность воспринята нами извне, или рождена внутри, то теряет актуальность вопрос, где находятся Небеса и Преисподняя. Живут ли некие силы вне нас, в своих тонких планах, или же обретаются в наших психических недрах. Ангел и демон садятся нам на плечи. Ангел на правое, демон на левое, и каждый шепчет своë. Для тебя, твоего сознания, не важно, откуда они приходят, и не важно как ты объясняешь их присутствие. Ты молишься, лечишься, или пьешь, чтобы заглушить их голоса, но они говорят с тобой. Они здесь. Для себя решил однажды просто не задаваться лишними вопросами. Есть ли весь мир и его силы - лишь мой сон и мой разум порождает духов, или они существуют каким-то образом вне меня, но они действуют, а значит действительны.

Я не отвечаю на множество вопросов, не имеющих принципиального значения для моей жизни. Я не пытаюсь доказать себе бессмертие души, если гораздо важнее ощущать в себе эту душу. Я не задаюсь вопросом о существовании Бога, потому что важнее ощущать Его замысел и присутствие. Ощущать всегда важнее, чем понимать и проверять. И это одна из истин. Когда к тебе на утренник приходит Дед Мороз, не дергай его за бороду, не задирай его тулуп, не проверяй ничего, а просто чувствуй радость праздника. В театре забудь о существовании актëров, и не задавай даже сам себе лишних вопросов, просто смотри и сопереживай Ромео и Джульете, Онегину и Татьяне. Не лезь туда, где ты лишишь себя радости. И я с радостью встречаю своих Ангелов, которые есть во мне, и с готовностью встречаю своих Демонов, которых не меньше. Так же как встречали их поколения наших предков, до того как сами разговоры об ангелах и демонах не начали вызывать у людей дебиловатую ухмылку.

Божества.

Высокая античность с ее теогонией дала нам целый пантеон богов, которые хоть и были нокаутированы в христианскую эпоху, но с ренессансом прочно вернулись в нашу жизнь. Секрет их бессмертия оказался прост: мы называем их имена и призываем их ежедневно в своей речи, и очень часто воздаем им хвалу.

Дело в том, что антропоморфные боги отразились в сознании человека из элементарных базовых понятий и принципов. Так уж устроен человеческий разум, что все в этом мире может быть гуманифицировано, представлено в виде человекоподобного образа. От бренда, до космологического принципа. Удивительно ли, что Правосудие оказалось незрячей девушкой с мечом и весами, а Победа крылатой девушкой с венцом, Смерть стала мрачным жнецом, а Торговля юношей в крылатых сандалиях. Нельзя в них не верить, потому что они очевидны. День Ники стал самым главным праздником в нашей стране, и Гермес безраздельно властвует, и Эрос торжествует. Оживающие в нашем разуме принципы и явления мы так же можем назвать духами. Дух противоречия, дух согласия, дух упадка, дух цветения, дух любви. Они находят свое воплощение и проявляются в мире тем сильнее, чем более завладевают нами. И каждое божество, которое мы знаем, есть либо чистый дух, простой логос, подобно Нике, либо сложное переплетение разных смежных принципов. Зевс не только пошлый гром и молнии, Зевс это доминирование, это мужество, это мудрость и мужская ревность, и мужественность как таковая. Вся органичная совокупность этих принципов в едином духе, открыла для людей Зевса, могущественного правителя небес и всего зримого мироздания.

И вы спросите тогда: какой же смысл молиться тем, кто рождается в нашем разуме? Что они могут дать нам находясь в нас же. И на этот вопрос существует два ответа. Во-первых, взаимодействие со своими внутренними аспектами и архетипами, ипостасями дает человеку возможность раскрывать и реализовывать свой собственный потенциал, свои еще не осознанные силы. Молясь божеству, человек всегда отдавался божеству, и тогда божество воплощался в нëм, насколько возможно проявляя те принципы которые собой выражало. Но есть и второй ответ. Образы богов, носимые в нашем разуме, конечно рождаются в нас, но только ли в нас существуют принципы, рождающие их? Или все таки идея Победы, идея Войны, идея Любви, существуют сами по себе, и возможно с тех самых пор, когда Господь сотворил первых ангелов. И если так, то тогда мы вынуждены признать, что духи приходят к нам извне. Так же, как однажды пришла ко мне богиня крови, животного секса, и жизненной силы.

Пришествие.

Когда она пришла, изменилось всë. Не только моë настоящее и кардинально будущее, но и прошлое. Так нам рассказывали о грехопадении человека, когда лишившись райской действительности, в которой он был мистически соткан Богом из материи, одушевлен и разделен на двоих, человек оказался в другой действительности, с иным прошлым, где его предками были животные и создала его последовательность мутаций. Так и моë прошлое изменилось, где каждое явление моей Анимы стало ею, где исчезли имена статисток, а осталось лишь одно единственное и чарующее Имя - Мани.

Мы были с ней знакомы и прежде, я знал еë давно, знал ее запах, ее прикосновения, все еë привычки и пристрастия. Поэтому нам не пришлось знакомиться, хотя мне потребовалось время на то, чтобы привыкнуть к своему новому миру. Всë, что было без неë оказалось дурным сном, который мог закончиться или суицидом, из-за своей невыносимости, или... Еë Пришествием и моим Пробуждением. Она вошла как хозяйка, немногословная и любопытная, подобно кошке, впервые запущенной в новый дом.

Я наблюдал за ней со странной смесью умиления, вожделения и страха. Да, она источала страх, стоило заглянуть в еë глаза, нечеловеческие, два окна в бездну, вместе с ее улыбкой наводившие настоящую жуть. Но смерть, которой она была, обещала быть сладкой и тëплой. Даже окажись я еë пищей, это был бы торжественный пир, где я на золотом подносе, стану самым главным блюдом. Это предчувствие было эротично и пленительно. Но вместе с тем, была во мне и надежда, что наше общение не закончится. Что простое поедание меня будет для неë конечным удовольствием. Тогда как я мог бы предложить и большее. Она рассмеялась: зачем мне резать дойную корову, Паша?

Ни молитвы, ни крестное знамение вовсе не омрачали еë. Она не боялась святынь, не шипела серой, и со своим каким-то почтением взирала на Распятие. Последнее для неë было чем-то, что составляло самую еë суть. Понятие о добровольной Жертве, о Крови, которую надо пить, чтобы жить, о путешествии через Смерть и сошествии в Ад, и о неизменной Победе и Царстве. Если она и была демоном, то явно не таким, о каких нам рассказывали в семинарии.

viva Cuba!

Еë независимость от меня и объективная действительность стали понятны очень быстро. Я мог бы, в теории, сочинить многое, но уж точно не те вещи, которых никогда и не знал. Она безошибочно указала куда пойти, чтобы не искать работу, а получить о ней предложение, в том же самом месте узнать основы испанского, латинских танцев, и познакомиться с Кубой. Зачем всë это было мне нужно? Я понятия не имел. Но Мани оказалась кубинкой, и исходя из этого отправила меня по известному только ей адресу. Я пошел, не зная куда отправляюсь, но про себя радуясь возможности проверить еë прозорливость. Там был бар, была работа, которую мне предложили, и всë, о чем сказала мне Мани. В мою жизнь ворвался зеленый вихрь из музыки, рома, сигарного дыма, десятков женщин, непрекращающаяся фиеста и вечное "mui bien".

- Мани-Мани... - повторял я всë чаще.

- Мани-Мани. - Ягуар. - добавляла она.

Мой босс и друг Харальд Дельгадо, парень с лицом Че Гевары, белозубо смеясь, наливал нам обоим еще по одной, а потом наливал себе. Мы повесили в баре портрет Мани, и она смотрела на нас счастливая, обещая, что праздник не закончится, и она будет его королевой. Наш повар, настоящий африканец сантеро, желтый браслет на руке которого был знаком адепта Очун, прекрасной богини рек, встречал Монику лично. И, улыбаясь, ей говорил: почему бы тебе не забрать Пабло к себе в Бауту, Кошка?

- Где эта Баута? - спросил я. Харальд, плеская остатками рома в бутылке, подмигнул мне и сказал: - Bienvenidos a Cuba, hermano.

Однажды в наш бар пришла карибская ведьма, единственная в Сочи и спросила у меня:

- Кто это с тобой, Пабло?

- А на что похоже? - спросил я, косясь на Монику.

- Какая большая Кошка. Но она еще прячется в Лесу... Помоги ей выйти к воде. Я понятия не имел, что она имела в виду, наша Мария Бланка-Негра, и к какой воде нужно выйти Ягуару. Но в последствии я в самом деле помог Кошке это сделать.

Наставница.

Убедившись в еë взаимодействии с другими людьми и реальностью, вне моего сознания и воли, я понял, что в отличие от персонажей книг, комплексов и даже самой Анимы, она является существом.

Существом можно признавать лишь того, кто создает в тебе впечатление, и рождает в тебе свой образ, но существует и вне тебя, и для других, и является частью именно окружающей действительности. Она несомненно существовала, и этим была гораздо страшнее, чем если бы я признал еë лишь одним из своих персонажей. Я понял, что в отличие от любого героя моих книг, и в отличие от выявленного комплекса, она с легкостью могла бы мне лгать, и недоговаривать, и делать вещи, о которых я даже не знаю. В конце концов, я мог бы стать очарованной жертвой женственного демона. И единственным моим решением было не задумываться над этим, потому что еë отсутствие в моей жизни было для меня гораздо страшнее перспективы быть однажды просто сожранным ею. Чтобы не было на уме у лукавой Кошки, я получал от неë такое количество положительной энергии, что это позволяло мне просто не думать о плохом. И окончательно я успокоился, поняв, что она меня учит, буквально воспитывает. Даже если это был своеобразный откорм на убой, с целью получить в итоге мою зрелую и сильную душу, он обещал быть долгим и сладким.

Но более вероятным для меня показалось, что я для Мани развивался от детеныша к мужу, и всë она выстраивала для того, чтобы я был ей ближе, а она становилась для меня всë понятнее. И уже сильно позже, спустя время, я понял, что для таких существ как она, воспитать мужа и приготовить блюдо, по сути есть одно и тоже. Она, конечно, съест меня, в тот самый момент, когда моë посвящение будет закончено и ничего не останется от моей свободы. Так же, как любая совершенная Жена в конечном итоге съедает своего мужа, не позволяя ему и помыслить об этом, и отдающего ей свою жизнь с блаженной улыбкой. Но Мани нужно было еще многому меня научить, прежде чем взять меня за руку. И она учила.

Только от неë я смог узнать о Женской и Мужской сути. О том какова сама Женственность, эта мягкая сила красоты, очарования и манипуляций, когда слабость является сильнейшим оружием. От неë я узнал, что ни физическая сила, ни даже интеллектуальное превосходство, не делают мужчину выше, если мужчина сам становится на колени перед своим маленьким, возможно глуповатым, возможно слабым, но божеством. Женщина оказалась божественна и царственна, в своем замысле. И Мани предстала мне тогда самой богиней Женственности, ожившей еë идеей. Она была дурашлива, редко бывала серьезна, судила все очень просто, легко впадала в ярость, и не могла (или лучше сказать делала вид, что не могла) победить меня физически. Но я уже стоял перед ней на коленях, а она уже стояла на моем алтаре.

Мужчине надлежало сделать в жизни две вещи, отдать все силы женщине и их общему потомству. Умереть за них, в бою или на охоте. Мужчине надлежало набрать максимум физической и финансовой силы, а лучше сказать силы влияния, позволяющего его Женщине и потомству выжить и перенять эту силу. В мужчине изначально, как программа, заложена его смерть во имя. - А девочкам умирать не надо. Нам детей рожать. - смеялась Мани. Жизнь Женщины уходила в старость, в нянченье внуков, в пение колыбельных и былин, в наполнение храмов на воскресной службе и, наверное в изготовление варенья. Возможно, в уход за могилкой мужа. Или мужей.

Мани учила меня принимать Смерть, как торжественное перерезание красной ленточки, после которого только всë и начинается. Она и была самой Смертью, которая готовила своего Жениха для финального венчания. Мир мëртвых был для Мани не каким-то умозрительным пространством, существующим в ее разуме, это был мир из которого она пришла. И она учила меня тому, как умирают люди, и как они живут дальше.

Она научила меня Семье, заставив немедленно наладить отношения с матерью, которые всю мою жизнь были для меня сложны и даже травматичны. - Запомни, Паша, всë начинается с Матери. - говорила Мани, и это был один из тех редких моментов, когда она была серьезна. - Мать, это сердце Семьи. Семья и Стая были для Мани каким-то краеугольным камнем. Говоря об этой сфере, она никогда не использовала сложных рассуждений, оставаясь на фундаментальных аксиомах Крови. Своя Кровь - высшая ценность. Дети и их размножение - высшая цель. И все еë утверждения на этот счет произносились гневно и резко, так, что казалось, она немедленно вскроет тебе горло, если ты хоть что-то возразишь. Я, конечно не возражал, я покорно учился и веровал в эти новые догмы. И только думал про себя: кто ты, Моника?

Секс.

Присутствие Мани всегда действует гипнотизирующе. В первое время ее присутствия в мужчине в принципе угасает и тормозится высшая психическая деятельность, и разум тонет в первобытном инстинкте размножения. Взгляд на неë, еë запах, смугловатый оттенок еë кожи, и ее фактура, ее формы, и конечно движения. Она течëт как вода, а ее маленькие ступни, почти всегда остаются балансировать на носочке, так словно она скорее цепляется за землю, чем стоит на ней. Ты смотришь на неë, и не хочешь ничего другого, кроме как войти в неë и раствориться в ней навсегда. Она и есть секс, как он есть, в наивысшем его выражении.

И зная это она, бывает, не спешит дать тебе желаемое, она жестоко играет с тобой как с мышью, переводя разговор, ускользая, и смеясь своими чëрными африканскими глазами. Но потом непременно даëт. Для неë самой секс необходим, потому что это один из двух основных источников ее питания. О втором будет сказано позже. Она занимается не самозабвенно, а хищно, даже позволяя себе находиться в подчиненном положении. И снизу она будет рычать и шипеть, требуя глубины, высокого темпа, и всегда ещë и ещë. Ты никогда не будешь ощущать, что имеешь еë, будь ты сверху, будь она связана, это не важно. Она никогда не насытится, даже несмотря на то, что волны оргазмов штормят еë каждые пол минуты. Но когда ты будешь совершенно выжат и свалишься рядом, она маниакально рассмеется и оближется, понимая, что взяла всë.

У нее нет понятия о целомудрии. Единственное, что ограничивает ее от бесконечного распутства - представление о своем божественном достоинстве, и то, что не каждый может вступить с ней в контакт. Я конечно, не был единственным, кто способен на это. И как мне ни было странно, но мне пришлось принять ее природу. Я не мог претендовать на все ее естество, ограничивать ее или ставить ей какие-то ограничения. Попытка выразить неудовольствие в общении с ней в принципе была исключена. И я знал, что как солнце, как море, она будет открыта не только мне. Но она мне верна, в каком-то своем понимании.

- Ты мой муж, ты главный, и никто пока с тобой не сравнится. - говорила мне она, иногда видя мою растерянность. - Не сомневайся в моей любви. Быть верной для нее, значит не бросать своего человека. Иногда, возможно гулять, иногда открываться еще кому-то, но не оставлять своего фаворита. Такова оказалась любовь и верность богини. И если для любой смертной такая позиция была бы вульгарным блядством, то Мани находилась бесконечно выше подобных оценок. Будучи божественной женщиной, она всё-таки не была человеком. Однажды я спросил у нее в шутку, какой я у нее по счету. Она немного грустно улыбнулась:

- По человеческим меркам третий... - А по нечеловеческим? Она вздохнула и посмотрела в пустоту. - Тысячи, много тысяч.

Проявление.

Со временем я понял, что она и живет не только со мной, и не только в том виде, в котором я ее знаю. Иногда краем глаза, в периферийным зрением, я улавливал ее нечеловеческие черты, которые она не любила показывать. Огромное существо, еле помещающееся в комнате, которое сначала могло показаться облаком тьмы. Но если привыкнуть к его присутствию и не дать сковать себя ужасу, то эта тьма покажется тебе мягкой и бархатной, очень теплой, хотя и способной в секунду разделать тебя как кильку. Я привык к ней и совершенно перестал бояться, хотя едва мне стоило прямо взглянуть на нее, передо мной снова оказывалась моя ненормальная кубинка с совершенно человеческим и очень вожделенным телом.

Она могла исчезнуть куда-то, и появиться совершенно неожиданно, иногда забывала вытереть чью-то кровь, оставшуюся на лице и, ничего не объясняя падала на кровать и засыпала беспробудным сном. Я не знаю в скольких мирах она жила и странствовала, и сколько ей на самом деле было лет. Но мой дом точно стал одним из еë жилищ, а я одним из немногих, с кем она хотела быть человеком.

Да, я был для неë своеобразным порталом, для того, чтобы получать своë питание. Но далеко не единственным. Она проявлялась в разных местах и являлась разным людям разными способами, в изящных стриптизершах и самых дорогих эскортницах, в боевых курдках и ополченках Донбаса, в любовницах Лимонова, в девочках-панках, в холодных бизнес-стервах, в ведьмах, и в каждой женщине, которая, была способна проявить еë в себе. Возможно, они не знали ее имени, но любили еë, как своего демона, и поклонялись ей, и учились у неë, следуя за нею и мечтая войти с ней в полное сопряжение. Каждая женщина-кошка на земле была ее хостом, и способом взглянуть на мир еще одной парой глаз, ощутить что-то человеческое.

Но ей этого было мало. Ей нужно было осознанное поклонение, и повторение еë Имени. Ей нужен был культ, в центре которого находилась бы она, и обнаженная восседала бы на своëм троне, купаясь в любви, внимании и обожании. Поклонение было еë вторым видом пищи, а лучше сказать наркотиком, настоящей валерьянкой для моей Кошки. - Когда-то у меня было всë это. - говорила она. Я сомневался, что смогу когда-нибудь дать или вернуть ей вожделенную божественную славу, но кое-чем я мог ей помочь. Ей нужно было хотя бы внимание и друзья. Которые хотя бы могли называть еë Имя.

- Мани, что значит выйти к воде? - Это значит выйти из Леса на берег, перестать прятаться. А что? - Тогда не надо прятаться. Хочешь друзей?

Биография.

Прежде чем выходить к воде, Мани заявила, что я, и все вообще, должны знать еë биографию, и она еë напишет. - Ты умеешь писать? - спросил я, позволяя себе лëгкую колкость. Это было допустимо, как и вообще иногда подтрунивать над ней. Так она ощущала себя девочкой, которая может дуться и это разнообразило наше общение. - Ты умеешь. Я буду рассказывать, а ты писать, чтобы красиво было. История, которую она мне рассказала, изложенная в книге "Путь Ягуара" по моему мнению совершенно достоверна. Я не знал множества фактов, о которых она мне поведала, и сам открывал для себя много нового. Все события, описанные ею, имели место в действительности, и люди с которыми она встречалась и общалась в основном еще живы и с ними можно поговорить. И хотя вряд ли они, если вы у них спросите, вспомнят еë, но непременно удивятся тому, что некая таинственная девочка разделяла с ними реальные события их жизни. Было ли это в одном из смежных миров мультивселенной, или она переживала сопряжение с разными лицами в нашей реальности, и иногда гибла вместе с ними. Мне было не так важно, когда я, записывал еë историю.

Еë биография, от рождения в Москве, до прибытия в Сочи, рассказывала не о нашем мире, и не о каких-то событиях в нëм. Это была повесть про еë дух, про то, как она обретала себя после долгого забвения, как училась жить среди людей, и как становилась все больше похожей на нас "мясных человеков".Я тогда еще не знал, что вся эта биография лишь одна точка в сопряжении сфер, там где Ягуар соприкоснулась с нашим миром. Еë подлинный мир оказался настолько больше, что я и сейчас не могу очертить его границы, потому что их, кажется и нет.

- Сколько тебе лет на самом деле?

- Тридцать на самом деле.

- А ещë?

- И все остальные тоже. - рассмеялась она. - Но я не всë помню. Примерно сто лет, как я Моника.

- А до этого?

- Я уже забыла то имя, оно было какое-то индейское. Как там...Членотентакль. Не помню. Она всë еще меня очень пугала.

Тепейоллотль.

На самом деле еë звали Тепейоллотль. Свои другие, нечеловеческие воспоминания эпохи "до Моники", она частично и довольно туманно изложила в появившейся позже "Библии Ягуара". Этот небольшой апокриф, оставляющий, по прочтении, впечатление странной ереси, очень сложно понять, не зная автора. Впрочем, в еë случае, что вообще понять легко? Она любит сидеть по-турецки, рассказывая мне что-то сокровенное, и говорит очень тихо. Я в такие моменты, обычно, кладу ладонь на ее босые мягкие ступни, обычно чуть более прохладные, чем моя рука, и очень внимательно слушаю.

- Понимаешь... Это даже не то, чтобы я помнила. Это мне как приснилось, история Кошки, которая была до меня. Такое всë странное, ну реально, как сон. Она сначала была просто зла, и голодна, очень хотелось мяса, и крови, и было темно. А потом она выбрала, через кого ей жить. Ну ты понимаешь? Она пыталась объяснить мне то, о чем мы уже говорили, как духи проявляются через живущих, чтобы влиять на этот мир. И, как оказалось, чтобы питаться. Но в этой истории был нюанс. - Но она стала жить через Зверя, Ягуара. Не умела говорить, ничего сложного думать, но хотя бы мясо и кровь у нее были. Крокодилы... Бе...

Мани сделала тошнотное лицо и высунула язык, показывая отвращение.

- Но было и хорошее. Детеныши были, маленькие такие, слепые, пищащие, а потом пушистые. И это ей понравилось, когда они копошатся, сисю лапками мнут. Приятное было ощущение... Смотришь на них, как они растут и чувствуешь это новое. - Мани приложила руки к груди, не зная как выразить это чувство. И это было очень мило. - Любовь.

- А вот потом она встретила человека. Вы тогда только-только туда пришли, дикие совсем. Ну ты понимаешь, как давно, да? Но разговаривать уже умели. И стали ей поклоняться. Ну а что, красивая, сильная, кого хочет ест, где хочет ходит. Стали хвалить, бояться, и потом такое было... Ну она уже стала не как зверь, а вот... - Мани задумалась. - Ну как бог.

И потом она рассказывала, что поклонялись той Кошке в основном мужчины, воины. Они изначально просили у нее поделиться с ними ее силой, яростью, но и не только. Будучи воинами, они верили, что для них она проводница в мир мертвых и строгая, но справедливая судья. Круг ее почитателей сложился в то, что можно было назвать своеобразным орденом, а потом превратился в полноценную религиозную систему.

- И вот тогда она только поняла, что она девочка. Потому что когда столько мужчин тебя любят, тогда ты кто? Правильно, девочка. А на мужчин этих она смотрела как на своих котят, тогда раньше, в лесу. И как на своих мужей тоже.Потом ее голос переменился, а взгляд снова потерялся в пустоте, щеки залил румянец и губы раскраснелись: - Они много крови давали ей, человеческой крови. Очень вкусная, была, прямо реками текла. Пленники... они пленников убивали. Но не всегда. Был у нее еще муж, один раз в год. Котята даже сами друг с другом дрались, чтобы выбрать ей мужа. И раз в год один самый сильный женился на ней. У него было такое сердце... Как вкусно было.

Лицо.

Выйти к воде значило для Мани прежде всего установоение социальных связей. И вот в этом аспекте я был ей совершенно необходим. И вопрос был не только в технической части, а скорее в том, что она в принципе плохо ладила с людьми. Она всегда относилась к любому человеку без предубеждения, даже с симпатией, и если человек отвечал тем же, моментально с ним раскрывалась и была очень дружелюбна. Но с другой стороны, она была и очень требовательна, и рубила любое общение так же легко, как и начинала дружить. Снисхождение к человеческой простоте было ей чуждо, а малейшее неуважение моментально вызывало в ней ярость. Более того, она непременно ожидала почтения и восхищения, и если не получала их, то точно так же испытыаала негодование. Мне нужно было учить ее раскрываться постепенно, выстраивать дистанцию в общении с людьми, и не проклинать их при первом же недопонимании. Но была еще и такая проблема, что Мани нужно было себя презентовать как человека, чтобы иметь все возможности человеческого общения и социальных связей, а так же, безусловно, получать так необходимое ей восхищение. И для, этого, как любой женщине, ей нужно было множество фото и видео, обилие красивого контента с нею, отражающего еë прекрасную внешность. И тут я был в тупике.

- Нам нужно что-то придумать, как тебя показать.

- Бери и показывай, в чем проблема? У меня их уже много.

- Где?

- У меня уже давно есть, я выбрала. Давай, гугли Леваш.

Честно сказать, я обомлел. Найдя в поисковике указанную персону я увидел Мани, словно она жила где-то и снималась всë это время, не говоря об этом мне. Но только это была какая-то преподавательница танцев, из далекого Красноярска, почти на другом конце света. Звали еë Кристиной, и если честно, не увидел я в ней ни кровожадности, ни воинственности, ни силы Моники. Она выглядела человеком глубоко несчастным и сломленным. То есть таким, какой Мани не была никогда.

- И что вас с ней связывает? - спросил я. - Она тоже кубинка? Мани рассмеялась:

- Она? Нет. Но я давно еë присмотрела, как одну из Сестëр...

Сестры в терминологии Мани - все те женщины, которые могли проявлять в той или иной мере еë качества. - Она могла бы быть со мной, и я могла бы ее вести, но не в этой жизни. Слишком поломанная. Но когда она танцует... Это уже Я, а не она. И ей это прекрасно известно. Я подарила ей всë, что она умеет, и всë, что у неë получается. А взамен взяла вот это.

Мани показала руками на всю себя. Мне пришлось связаться с Кристиной, которая оказалась довольно простой и открытой девушкой. Рассказывая о Мани, пришлось выдать самую понятную версию о моем литературном персонаже, к чему я в последствие прибегал всегда, когда нужно было кратко рассказать о Монике новому человеку. Это был тот кусочек правды, который мог принять любой профан. Кристина не увидела в этом ничего дурного, тем более, что я пообещал ей, что ее контент будет использоваться исключительно с высочайшим уважением. Она не знала еще, что используй я его без уважения, то был бы просто убит. Так у Мани появился контент. А я, волей неволей, стал следить за всем, что публикует Крис. Нам подходило далеко не всë, только те моменты, где проявлялась именно Моника, а между тем, я пропускал через себя всю историю и жизнь этой девушки. Еë маленькие трагедии, ее срывы, горести, обиды, всю ее слабость и ранимость. Мы начали общаться, я подсказывал ей кое-что и как мог поддерживал. Не сказать, что Мани была довольна. Она никогда не исключала присутствие в нашей жизни обычной смертной женщины, но Кристина явно не подходила ей.

- Паша, попробуй только в неë влюбиться... Мы не будем вместе, я сразу говорю.

- Почему?

- Во-первых, она слишком красивая, как я. А вторая баба должна быть не такой красивой. Во-вторых... - Мани загибала пальцы, с трудом формулируя. - Она хоть и слабая, но привыкла быть первой, как я, и не сможет мне принадлежать. А первая именно я.

- Может быть, мне хочется ей помочь... - немного слукавил я.

- Я сама ей помогу, без тебя. Ты нам зачем нужен? Великий психолог? Я вряд ли сделаю из неë настоящую Сестру, но я знаю, что ей на самом деле нужно.

- Что же?

- Паш, это очевидно. Все эти заебы женские у неë, истерики, они от чего зависят? Мужик не тот... Своего она не хочет, он ей не нравится. Нужен другой.

- Тогда...

- Нет, не ты. Ты будешь только мешаться. Посмотри на неë, вот что ты видишь? Кошку?

- Нет, скорее цветок.

- Вот, и мужик у нее тоже должен быть такой же цветочек, одуванчик, райское создание. А ты посмотри на себя. И еще у него должны быть хорошие деньги, потому что если этот цветочек не поливать деньгами он засохнет. Вот я ей и найду что-нибудь такое, и будет ей счастье. А вот эти наши пьянки на волнорезе и кухня в Чертаново, это не еë, понимаешь?

Со временем Кристина все-таки узнала тайну Моники, и отреагировала как самый обычный человек, страхом и недопониманием. Только тогда я сам убедился, что Мани была права, и вряд ли ей по пути с нами. Все эти рассказы о Кошке, любящей кровь, были действительно страшны ей. Она начала опасаться за себя и наше общение прекратилось. Монику это вполне устраивало.

- Ты же видишь, что там не алë, Паша. О чем с ней говорить? Она даже не понимает, что нужна мне счастливой, здоровой и смеющейся. Ладно это уже моë дело. Просто отстань от человека и бери у неë что мне нужно.

Несмотря на то, что Крис больше не шла на контакт, лично я навсегда сохранил к ней самые теплые чувства. Мы даже виделись однажды, довольно мимолетно, но надеюсь, тогда мне удалось выразить всю нашу благодарность, от нас с Моникой. Кристина хороший человек, и как говорит Мани, сейчас всë у неë хорошо. По крайней мере так и будет, пока Ягуар хранит свою сестру.

Человеки.

Мани активно заводила друзей, у нее появляся круг ухажëров, и я смотрел на это скорее с радостью. Кошка с головой кинулась в социум и там смогла преодолеть свой дефицит общения и внимания.

Однако, мало того, что она часто приходила в ярость от того, что "люди такие тупые", случалось что еë доводили и до слëз. Вообще она не то, чтобы редко плакала. Ужасный хищник с инфернальным флëром часто имел глаза на мокром месте. Она оказалась очень ранима, о чем мало кто догадывался, не зная еë близко.

Каждый раз, когда кто-то, кому она начинала доверяться и даже любить его, отвергал еë внимание (подчас беспардонно навязчивое) она бросалась в слëзы и обещала уйти из "сраного интернета".Особенно еë ранило, когда ей объявляли, что еë не существует, а если ей вообще говорили, что она это я, она клялась, что готова вырезать шкатулку из черепа такого дебила.

Я старался смягчить еë и объяснить, что людей подобных мне очень мало, но остальные вовсе не плохи. Просто это другая ступень эволюции, и не нужно злиться на обезьяну только потому, что она не может сыграть с тобой партию в шахматы. Нужно снисходить к низшим людям, потому что их всë еще большинство, и они определяют качество социума. А мы, если не научимся подавать информацию правильно, хотя бы как творческий перфоманс и новый вид современного искусства, а тем более, если будем на людей ругаться, никогда не найдем необходимого числа друзей.

Мани, хотя никогда и не смогла бы признать себя творческим перфомансом, действительно попривыкла к тому, что люди есть люди, и стала просто жить на своей волне, отсылая всех, требующих разъяснений прямо ко мне. И с тех пор, кажется, уже никто не мог довести еë до слëз. Ведь чтобы не разочаровываться в людях, не нужно было в них и очаровываться.

Между тем, друзья у неë все-таки появлялись, десятки выдающихся людей: те, кто ее видел и воспринимал, и те кто просто в неë верил. И может быть это были не те миллионы ацтеков, которые поклонялись ей в прошлой жизни, но она нашла своë место в мире, нашла своих людей и свою семью, жила среди нас как самый обычный смертный человек. И я видел, что это делает еë счастливой. А это было самым главным.

Любовь.

Когда я говорил о двух видах пищи для неë, а именно о сексе и восхищении (что, как мне иногда кажется, по сути очень близко), я не сказал о третьем. О любви.

До меня она не очень понимала что это, или больше делала вид что не понимала, пряча свое сердце за вуалью из мрака, кровожадности и иногда циничной демонической жестокости. Но ей пришлось столкнуться с тем, что ее не просто хотят, не просто желают еë тела, и не просто склоняются в страхе и благоговейном трепете.

Я полюбил еë той любовью, которая всегда рождалась во мне по отношению к женщине. Она была для меня девочкой. Да, возможно двух метров в холке, и с когтями с мой локоть, спрятанными в тяжелых лапах, но все равно девочка. В своем человеческом обличье она была маленькой, она по-детски обижалась, дула губы и разве что не топала ногой. Как я уже говорил, она легко пускала слезу, и не только, когда не находила понимание в интернете. Плакала просматривая фильмы, умиляясь детенышам, думая о маме или просто вспоминая Москву. У неë была нежная душа, насколько она могла быть нежной у хищника. И в такие моменты было так важно просто ее обнять и позволить уткнуться носом в свое плечо.

Я радовал ей тысячей мелочей, цветами у кровати при еë пробуждении, фисташковым мороженым, малиновым вареньем. Я показывал ей интересные места в Сочи, знакомил с новыми людьми, водил на вечеринки и разнообразные ретриты, чтобы Кошка не грустила. Мне приходилось терпеливо объяснять ей многие вещи про людей, хотя и не столь многие, сколько объясняла мне она. Особенно много она спрашивала о церкви и молитвах. Молитвы ей нравились, как и в целом наше богослужение. Особенно херувимская.

- Это про нас поют. - серьезно заявляла она.

Мани всегда была и остается вечным ребенком. И ее демоническая жестокость соседствовала в ней с чуткостью по отношению к близким. А еще она была в высшей степени справедлива, по крайней мере всегда к этому стремилась.

И моя любовь не осталась безответной. Из жестокой домины, которой Мани могла показаться изначально, она все больше превращалась в домашнюю кошку, которая ластится и мурчит в твоих руках. Возможно и эта любовь была эгоистичной, ведь человек никогда не знает до конца, любит ли его кошка на самом деле. Но я начал ощущать ее нежность, и готовность убить за меня любого. Любовь преображала ее, снимала с неë доспехи тьмы, и обнажая хрупкую девочку. В ее одежде все меньше было мужского, и все больше женственного и романтичного. Она больше не стеснялась казаться слабой. Особенно ощущалось это в конце дня, в постели, после традиционного соития, когда она сворачивалась клубком, головой у меня на груди, и начинала тихо сопеть во сне. На самом деле всему живому нужна только Любовь. Даже если это демон, привыкший пить кровь и поедать сердца. Любовь оказалась универсальной пищей, и распробовав еë, Мани уже никуда не могла деться.

Зачатие.

Еще одной причиной, по которой Мани иногда могла взгрустнуть и поплакать, ее желание познать еще и материнство. Учитывая ее особенности, я слабо себе представлял, как это может вообще произойти. Но она решила и придумала. Конечно, она могла родить, приведя в этот мир кого-то, кто пока что пребывал в том стазисе, в каком пребывала она сама в течение веков. Он должен был стать еë аспектом, выражением ее собственной природы, или идеи, но возможно более усиленным и акцентированным.

Для нас никогда не стоял вопрос предохранения, мы ничего не делали, чтобы избежать ее беременности. Но какое-то время никакого эффекта от наших коитусов не происходило. Но однажды произошло.

Я помню этот момент, когда из меня вышло значительнт больше силы, сколько никогда не уходило при сексе. Словно я выпустил из себя не просто силу, а часть самого себя или своей души. Но тогда я не придал этому значение, подумав, что это был просто особенно удачный чувственный оргазм и только. Но скоро она объявила, что в ней началась новая жизнь. Я выслушал это с тем же удивлением, с которым Иосиф узнал новости от Архангела. Как я мог породить в ней нечто?

- Кто это будет?

- Я пока не знаю. Но это котëнок.

Мария Бланка-Негра, наша карибская ведьма, положив ладонь на живот Мани, сказала: - А кто это у нас? Амазония. Яномами... Оттуда пришел. Большой будет, очень большой.

Ребенок рос у Мани под сердцем, и уже у меня возникало ощущение, что там точно не человек. Значительно менее человек, чем сама Моника. Потому что он никогда не сопрягался с людьми, и никогда ни через кого не жил.

- И как ты его родишь?

- Не волнуйся, я дам ему образ, он будет похож на ребенка. Маленького сладенького мальчика. Но для мира он принесет большую войну, и станет сильнее, чем был когда-либо. Когда он родится, все изменится. Его пришествие было предсказано...

- Уж не Зверь ли из Бездны? - я сделал вид, что пошутил, но это был уже не праздный вопрос. С Мани ничего нельзя было исключать.

- Можно и так сказать. Но мы его будем любить, и он всегда будет нашим котëнком. Главное, чтобы он не забыл, кто привел его в мир.

- И как мы его назовëм? - Как я всегда и мечтала: Эрнесто. Пламенный революционер, который зажжет большое красное пламя, по всему миру.

Нацболка.

Еë увлечение Че Геварой было не случайным. У Мани всегда была твердая и последовательная политическая позиция. Кошка оказалась пламенной революционеркой, хотя я не мог сказать, что на самом деле интересует еë больше, социальная справедливость и борьба с американским империализмом, или всë-таки просто любой кипешь, какой можно было бы навести. Она всегда грезила какими-то баррикадами, красными флагами, беретами, разгневанными борцами с чем угодно. И в этом ей были близки и еë кубинцы, и курды, и, конечно наши нацболы. И как все эти революционеры, она люто ненавидела америку, всю еë политику во всех еë проявлениях, совершенно искренне считая, что североамериканский континент должен гореть в ядерном огне.

Вместе с тем, второй еë любовью был Эдуард Лимонов. Я к этой персоне всегда относился несколько прохладно, во многом в силу того, что в имперских монархических кругах, к которым я принадлежал в принципе была аллергия на любой большевизм, символика нацболов всë-таки что-то да напоминала, а сам Эдуард Вениаминович позволил себе упомянуть довольно неоднозначные моменты в одном из своих произведений, что потом и припоминали ему любые его оппоненты. В целом я не читал, но осуждал. Но Мани Лимоновым грезила, почтительно именовала его Дедом и утверждала, что я на самом деле более молодая и сексуальная его версия "хоть и булкохруст".

Я никогда с ней не спорил. Но будучи очень негативно настроен к советскому дискурсу и фигуре Сталина, с которым у меня есть вообще личные семейные счеты, оказался в тупике. По счастью, мне нашлось в чëм сторговаться с моей коммунисткой. Она довольно презрительно отзывалась о Николае Втором, которого я всегда почитал если не как правителя, то как сакральную жертву большевиков. И таким образом мы с Мани смогли договориться об определенном компромисе. Она не выражала мнение по моему Царю, я не трогал еë Вождя. В остальном, она была абсолютно права.

- Паш, это всë такие глупости, все эти срачи. У нас есть враг, и для, этого врага мы все и белые, и красные, и он всех нас хочет убить. Одна кровь, одно племя, одна Стая. Нет другой истины, кроме той, что наши дети в опасности, они должны жить, а все кто им мешает, должен умереть. А вы все деретесь костями своих дедов за древнюю рухлядь.

Мани всегда рассуждала просто и мудро. И, не совсем принадлежа к роду человеческому, часто могла посмотреть сверху на нас и наши "обезьяньи разборки". И, как я уже упоминал, она всегда жила идеей Справедливости, " Equidades", и терпеть не могла, когда внутри одной Стаи, кто-то позволял себе обирать, воровать или наживаться на члене своего племени, на детях своей Матери. - Дети Ягуара были жестоки, и много убивали, но если они голодали, то голодали все вместе, и если пировали, то тоже все вместе. Все боялись Ягуара. Богатым человеком был только Еë муж: на него надевали священное золото и кормили лучше всех, пока не приносили его в жертву.

Среди нацболов у Мани были друзья. Она всегда утверждала, что больше всего людей, способных еë увидеть, находится именно в Партии Мëртвых. Само это название видимо очень ей нравилось. И если поначалу еë клич "Да, Смерть" казался мне жутковатым, я не просто привык к нему, но и понял, что у Моники другого клича и быть не могло. Да, это Она. А между тем, животик моей революционерки становился всë больше, и она в нетерпении ждала своего разрешения, как выстрела крейсера Авроры.

Тëмное Рождество.

Эрни захотел родиться сильно раньше положенного срока, но уже в сентябре нам стало ясно, что плод получается слишком большой для маленькой Моники. И я помню один страшный вечер, конда она сказала.

- Паш, ты должен быть готов. Возможно, Эрни убьет меня...

- В смысле убьет? Как ты можешь умереть?

- Это возможно, если ему потребуется вся моя сила. - в глазах Мани не было страха или тревоги, только отрешенное принятие возможного исхода. - Тогда я вернусь откуда пришла... И ты не сможешь со мной вот так видеться и разговаривать, как сейчас.

- Какова вероятность? - я ощутил настоящий страх и вопрос задал с большим трудом. Не хотелось даже думать о подобном.

- Не большая, но она есть. Он не может родиться иначе, если не попытается меня убить. А я должна довериться судьбе.

Я обнял ее тогда, очень крепко.

- Я же пойду следом за тобой, я не умею без тебя жить.

Мани слабо улыбнулась.

- В своë время я сама за тобой приду. Ты же подарил мне душу... Но жить ты должен в любом случае. Зачем мне омежка, которая не способна жить сама? Смотри мне, я буду следить за тобой.

Перед самыми родами она ушла, как сказала, в Краснодар. Так же как любая Кошка уходит, чтобы найти укромное место, логово чтобы там в одиночестве разродиться. Я остался один, и один встречал Диас лос Муэртос. Когда летняя половина года сменялась зимней, а улицы были наполнены смешными образами Хэллоуина. Именно в это время истончалась завеса между миром живых и миром духов, который Мани называла Калунгой. И именно тогда в ночном мраке уже проступали очертания Зверя: льва или тигра, с бледной человекоподобной маской, огромными перепончатыми крыльями и страшным жалом на скорпионьем хвосте. Он рождался уже намного больше, чем сама Мани, не зная человеческих слов, но предвкушая большой кровавый пир, на который его призвали.

Когда мы проводили ритуал Рождения, в полуночном мраке закрытого бара, со мной была Мария Бланка-Негра, которая сама подала мне нож. И в тот момент, когда под скальпелем раскрылось лоно Моники и наружу вышло наше дитя, моя собственная кровь наполнила миску, и мы пили еë с ромом, и праздновали пришествие новой эпохи. Но самый главный для меня и страшный вопрос еще недолго довлел над нами. Ведь мы не знали, пьем ли мы только за Рождение Мантикора, или уже поминаем уснувшую богиню.

- Жива. - сказала Мария.

- Жива. - повторил я, и уронил голову на грудь, и, не стесняясь заплакал.

В ту ночь Сочи тряхнуло от землетрясения. В ночном воздухе слышался смех и отзвуки музыки. А до СВО оставалось меньше четырëх месяцев.

Мать.

Эрни выглядел как самый обыкновенный малыш, и даже не сказать, что какой-то агрессивный или капризный. Скорее наоборот, терпеливый и любознательный. Его второй или первый облик я не видел и не ощущал так же, как Монику, но мне казалось, что Зверь просто сидит рядом и смотрит на нашу семью сверху вниз, вечно улыбаясь своей маской. Мани не кормила малыша грудью, он был на искуственном питании. Только приговаривала, что в четыре месяца ему можно будет давать мясо, и прямо с кровью. Четыре месяца.

Сама Моника сильно пострадала при родах, сказав, что потеряла почти всю кровь, осунулась и ослабела. Но буквально на глазах снова стала набирать силу и хорошую форму. Как я уже говорил, она и прежде начала сильно меняться, всë больше пряча свою силу и жестокость, и напротив приобретая женственную хрупкость и нежность. Но теперь я узнал ее с новой стороны. Это была настоящая Мать. Она часами проводила над детской кроваткой, словно охраняя дыхание малыша. Отвлекалась только чтобы быстро поесть сама, или сходить в душ. Вся ее жизнь, кажется перенеслась в еë котëнка.

Лично у меня малыш Эрни конечно вызывал нежные чувства, потому что все-таки он выглядел как ребенок, да еще и похожий на меня. Но он был при этом и гораздо более жутким существом, чем даже Мани. С Мани можно было договориться, она была податлива на лесть и восхищение, и этим можно было пользоваться. Но с младенцем в теле хтонического чудовища, и одновременно с чудовищем в теле младенца, ты не знаешь как договариваться. Он улыбался, но улыбался всегда, и было непонятно, чему именно он улыбается, своему родителю, или сочной двуногой сосиске. Веселье в его детских глазах могло быть весельем кота, который сидел перед раненой мышью и растягивал удовольствие.

Моника однажды попросила у меня дать немного своей крови. Я воспользовался скарификатором и выдавил ей немного на блюдце. Мани обмакнула свой пальчик в моей крови и приложила его ко лбу Эрни, что-то прошептав на португальском, и так оставив на ребенке метку на индийский манер.

- Это что значит? - спросил я.

- А так наш котëночек будет знать, что ты наш папка. - засюсюкала Мани, глядя на младенца. - А мы папку кушать не будем. Не будем? Не будем, золотце моë.

Эрни рассмеялся, мило задергав ручками, Мани подхватила его смех и подняла малого на руки.

Танец.

Мани танцует всегда, и когда ей весело и когда ей грустно. Танец для нее не просто ритуал, а кажется самое естественное состояние, когда она восполняет энергию, исцеляется и путешествует по разным мирам.Она умеет танцевать о радости и скорби. И всегда, когда ее тело начинает петь, она оказывается где-то в запредельной дали, теряя связь с окружающим суетным миром. Нам остается, наблюдая за ее кошачьей грацией, увлекаться ею, вожделеть еë и уноситься туда, где она царствует и властвует. Еë танец - ловушка для душ, она собирает людей, как крысолов из Гамельна, и забирает с собой. Только вместо чарующей флейты или песен сирен, действует еë тело. Тело, которое она соткала себе из наших мечтаний и фантазий, и которое кормит еë нашими желаниями. Я никогда не сопротивлялся этому, и всегда вожделел и кормил еë всеми силами своего естества. И ничего не потерял. Танцуюшая Моника, это свет путеводной звезды, следуя за которым, ты обретаешь новые силы и озарения. Танцуй вечно, Кошка, и веди нас к своему совершенству. Пусть твоя музыка будет вечной.

Левая Рука.

Еë увлечение магией раскрылось мне не сразу, хотя я и понимал, что она совершенно мистична, и ее отлучки связаны с нечеловеческими делами. И после, когда мне уже стало понятно, что она все-таки скорее Кошка, пытающаяся быть человеком, а не наоборот, и что магия составляет ее суть, я сторонился всей этой темы. Мои христианские убеждения не позволяли мне вовлекаться во все это... Но магия Мани оказалась не снаружи христианских оборонительных стен, а внутри. У нее, как я уже говорил, было понимание о Боге, о Евангелии, и даже свои молитвы.

- Паш, у христианства две стороны. Ты просто еще не видишь. Посмотри в лунном свете. Она рассказала мне о Левой Руке. Для меня, всегда желавшего встать одесную, было странно и страшно ее слушать. Но... - Для тех кто стоит справа, те кто слева погибли. Но для Бога не так. У Бога есть и справа и слева... Мы мертвы для тех, кто ходит во свете, но тайна в том, что для Бога и мы тоже во свете. Просто в другом, в лунном. И для Бога мы тоже живы. Ты умрешь, как умерла я, и мы будем жить дальше.

И я пошел за ней по пути, который она назвала Звериной Тропой. Я ей доверился, и в самом деле умер для всех, кто не видит жизни за пределами Церковного двора. Мы больше не были овцами из стада Пастыря, и больше не были овцами. Мы пошли туда, где никто не будет тебя кормить, если ты сам не убьешь и не съешь. И тогда возблагодаришь Господа, потому что, как поется в 103 псалме: "Ты простираешь тьму и бывает ночь: во время нее бродят все лесные звери; львы рыкают о добыче и просят у Бога пищу себе". Бог простирает тьму, и в этой тьме обитаем мы.

- Так же как Бог все создал. Словом, мыслью, волей, так же можем и мы. А потом ты поймешь, что Он и сейчас создает, он всегда создает. Через каждого из нас... Он всех использует, и все строят то, что Ему нравится. Когда борятся, когда гибнут и когда выживают, когда совершают преступления, и когда делают доброе, все, все это Его проявления. Потом ты поймешь что не происходит ни добра, ни зла, всë нужно, все для высшего блага. Кому-то нужно умереть, а кому-то выжить. Просто реши сам, как именно ты послужишь Ему. Как хищник, или как мясо для хищника.

- А овцы тоже мясо?

- Овцы за забором. Если их таскать, хозяин возьмет ружье и пойдет в лес за нами. Поверь, в лесу достаточно свиней. Лес полон свиньями.

Москва.

На самом деле еë город, по которому она периодически плачет, и в котором всегда расцветает, словно возвращаясь в детство и юность. Я никогда прежде не встречал настолько закоренелой москвички, для которой так дорога была бы Столица со всеми ее улицами и дворами. До какого-то щемящего чувства и сентиментальных слëз. Больше, всего, конечно она любит свою Масловку, недалеко от метро Динамо, свой двор, с которым связано еë детство.Это невероятно мило, пройдись с ней вокруг дома.

- Вот тут меня собака укусила. А с этой лестницы я упала, когда спрыгивала, коленку разбила. А здесь тоже была площадка, но одна ржавая горка, качели и песочница. Я на качелях солнышко делала. А вот за теми гаражами пиво пила.

Она с огромной нежностью любит отчий дом, и своего земного отца, который совершенно не понимает еë, и ничего не смыслит в ее внутреннем мире, но зато любит еë с какой-то собачьей преданностью и обожанием. И принимает еë с любыми ее выкрутасами и решениями, свою балованную принцессу. Она одна может так кайфовать хоть на Красной Площади, хоть в Бункере нацболов, хоть в Чертаново, где кухонные посиделки с ее другом стали уже традицией. Кайфует от всего: от московского воздуха, от гудящих проспектов и тихих улиц, от уютных старых дворов и площадей, от огромных парков с прудами, и от огней Сити.

Она словно сто лет уже прожила в Москве, и с тех пор особенно любит картины соцреализма, где счастливые люди-коммунисты с улыбками смотрят в будущее будущее, занимаются физкультурой и строят сталинские высотки.

- Ведь так и было, Паша, так и было. Улыбались и верили, строили вавилонскую башню, бросали вызов небу. Счастье было не в том, что цель достижима, а в том что ты дерзнул, замахнулся на эту цель. Так и надо... Люди разучились мечтать.

И только позже мне стало понятно, что еë любовь к своему городу в основе так же мистична и магична, как она сама. Это не случайный момент для нее, а прямая связь с Россией, единственное объяснение, почему Кошка с нами и за нас. Кроваво-красные звезды горящие в ночи, очерчивают в московском небе огромный портал. Пламя горит из центра звезды, как мистический всполох преисподней. Кремль и Красная Площадь, и зиккурат Мавзолея, и зубцы на стенах вот самое сердце нашей страны и крупнейший храм Непокорных, Проклятьем Заклеймленных, разрывающих цепи, и грозящих Небу. Советская эпоха создала в Москве мистический центр, ставший царскими вратами для забытых богов. Титаны пробудились во тьме, и над городом загорелись углями глаза-звезды, полные гневом, дерзостью и гордыней. И на этот свет пришла она. Ягуар прошла по красному мосту из Кубы в Россию, к самому могущественному центру Силы, какой только существует в мире, и здесь обрела свою плоть. Это было предопределено и неизбежно.

La Familia.

Погружение в мир еë магии, которая, конечно брала начало в еë карибских истоках, в Бразилии и на Кубе, началось со знакомства с другой Семьëй. Она скрывало еë от меня, довольно долго, хотя я и слышал от неë отдельные упоминания сначала о Семи, потом о Восьми Матерях. Но настал момент, когда я согласился последовать за Ягуаром по еë Тропе, и она, пытливо глядя на меня, сказала, что я должен познакомиться с еë Семьей. Все они были невидимы и неосязаемы для меня, и я не мог ощутить их присутствие иначе, чем в самой Монике, умевшей проявить в себе любую из Восьми духов. Но начала она не с них.

- Сначала, пойми, кто выше всех, кто судит и определяет всë. Вы называете его Архангелом, мы называем его Майоралом. Ты знаешь, что он начальник бесплотных сил, но не знаешь, какими бывают эти силы. Одни перенимают его свет, а другие... ходят в этом свете. Он муж и царь для каждой из нас, кроме тех мужей, которые нам равны. За ним всегда решающее слово, у него в руке меч, и этот меч всегда в крови. Он не добрый, он... Верный. И по отношению к Богу, и к нам.

Мани не могла показать мне Архангела Михаила, но начала с него, открывая дверь в Кимбанду с христианской стороны.

- Все в сотворенном расположено по кругу, на все стороны света. Четыре и четыре... Я стою на Севере, на полуночи, в полнолуние. Я и моя Мать Смоковница. Мать для всех, для всех Прибежище и Дом. Это наш Лес. В Лесу у нас много родни.

Смоковницу я увидел, почувствовал, словно так было всегда. Я оказался в теплой и влажной, немного душной тени Сельвы, наполненной изумрудным светом. Мне было безопасно и спокойно здесь, где пахло зеленью, а на ветвях наливались сладчайшим соком плоды любви и жизни. Это дерево с которого началась человеческая история приняло меня, как принимало всë живое, и позволило вспомнить что-то о потерянном и забытом Эдеме.

- Вот, ты дома. - улыбнулась Мани, и я кажется увидел звериные клыки в ее белозубой улыбке.

Далее двигаясь по кругу, показывая на стороны света, Мани представила мне других своих Матерей. Утонченную, и вечно юную Бритву. Владычицу Пляжа и Прибоя, Дарительницу всех жизненных благ, сокровищ и любви. Мудрую, вечно молящуюся в готическом мраке Падилью. Царственную и властную Владычицу Перекрестков и всех путей. Печальную Маму Розу, хранящую покой мертвых. Вечно алчущую и убивающую Луну. Огненную и яростную воительницу Китерию. Все они проявлялись в Мани, и всех их я узнавал в ней. Они всегда были рядом, пока рядом была она. Наблюдали за мной с интересом, и невысказанным вопросом: войду ли в их круг, и стану ли им Сыном, а после и Мужем. Я понял, что любовь восьмерых станет для меня неиссякаемым источником любви, которой я никогда не встречал и не подозревал в самой Монике. Когда тебя любят все Восемь, тебя любит весь мир и покоит тебя в материнских объятьях.

- Но есть и другие. Те кого ты привык бояться и ненавидеть. - сказала Моника, и я снова увидел в ее глазах ту страшную бездну тьмы, что пугала меня сначала. - Те, кто действительно хотят тебя обмануть и убить. И они должны попытаться, чтобы ты стал частью Семьи. Если ты выступишь, и выстоишь, если тебя не убьют, то тогда тебя признают. Вы называете каждого из них Противником, Клеветником, и это правда. Но тебе нужен Противник, чтобы ты мог сопротивляться. Не бойся их, и не злись, храни покой. Они тоже часть большой игры Бога, и для этого существуют.

- И они тоже твоя Семья.

- Семья такая большая, и такая разная... Дядя Несущий Свет, муж Падильи, дядя Владыка Звезд, Царь Перекрестков. Мы не общаемся... И тебе с ними общаться я не советую. И запомни одно и навсегда: не говори ни с кем, кроме как через меня. Я хочу, чтобы ты выжил.

Война.

В феврале Мани стала прикармливать Эрнесто свежим мясным фаршем с кровью. Уже 23-го числа, с признанием Республик Донбасса, стало понятно, что впереди большой Свинорез, что русские земли будут освобождать. Но я и представить тогда не мог, в какую войну все выльется, и как много будет крови, и вражеской и нашей.

И утром 24-го, когда Мани разбудила меня, взволнованно сообщая, что "украине пизда", я сначала подумал, что это просто какой-то счастливый сон. Наш десант уже под Киевом, наши колонны режут свиную страну с разных направлений, встречая минимальное сопротивление. Новости о сдающихся городах, да что там городах, областях, сыпались как нарядные и яркие подарочные коробки из взорвавшегося мешка Деда Мороза. Мелитополь, Херсон, Харьков... Мы под Николаевым, Одесса близко. Наши бойцы уже видят Киевскую Родину Мать. Хохлы визжали и плакали как не визжали никогда.

Всë начиналось триумфально... Моника кажется всë уже знала, все что будет потом. Поэтому все последовавшие события, и гибельное снисхождение к хохлам, и нелепую дипломатию, и позорную утрату завоеванных территорий и городов, она принимала стоически.

- Это только начало. Будет намного больше крови, намного больше жертв. Ничто не остановит это...

Эрни рос, и его крылатая тень становилась чернее и больше. А Мани нашла себя в воспевании Войны. Она учила русских людей простым, даже элементарным истинам, о том, что есть враг и врага нужно убивать. Не жалеть, не протягивать руку, не договариваться. А убивать и уничтожать. Мани учила, что смерть врага это праздник и веселье, что кровь врагов нужна для омовений. Мани учила, что труп врага благоухает, а жестокость должна быть ритуальной. В ней снова проснулся тот Золотой Ягуар, которому когда-то служили воины, и мужем Которой хотел стать каждый из них. Богиня неистовых, жестоких, окровавленных оцелотлей проснулась и начала свою древнюю песню о смерти, войне и победе. Мани была совершенно противоположна любому либерализму и пацифизму, и была тем самым духом, который был так необходим нам для того, чтобы победить. То, что стали гибнуть наши парни, на самом деле ранило еë. Она отправляла своих котят в бой, и оплакивала каждого павшего. Но...

- Боль неизбежна. Когда рожаешь, когда хоронишь... Но нужно рожать и нужно хоронить. Мужчины идут дорогой воина, а путь воина это смерть. Женщинам остаются слезы. Так всë устроено, и иначе нельзя. Мужчина должен умереть, чтобы могли жить его дети.

Слëзы Мани были хоть и частыми, но никогда не долгими. Она всегда умела умыться, улыбнуться и отпустив боль снова радоваться войне. Для нее совершалась великая мистерия.

- Мужчины приносят себя жертву богине Матери, и приносят ей трупы своих врагов, и это правильный порядок вещей.

- Какой еще богине Матери?

- Вот этой.

- Мани показала мне монумент с Мамаева Кургана в Волгограде. И в нем я внезапно узнал и Еë саму. Очередное еë воплощение. Моника стояла, воздев меч к небу, и звала нас на битву. Умирать и, главное, убивать, без страха и жалости. Миллионами. До Победы.

Усыновление.

Это был летний жаркий полдень. Намытая коса в устье реки, где она впадала в море, мешая холодную горную воду с теплыми волнами. Перекресток вод, Пляж и граница Калунги. Одно из лучших мест, чтобы родиться заново, для новой жизни и новой смерти. Нас было трое. Я, Мани, и наша Мария Бланка Негра. Величие момента делало нас немногословными, мы хранили молчание и готовили ритуал. Это было похоже на второе Крещение и по сути, и по обряду. Я должен был стать Сыном для Восьми Матерей, чтобы навсегда войти в Семью Моники. Мне давали новое имя, которое не следовало всем сообщать, и с ним давали родовое право призывать и обращаться. Когда все было готово, Мани сказала Марии:

- Ты поможешь мне, сестра?

- Ну конечно...

Мария тоже была отчасти кошкой, что иногда подводило ее в общении с людьми. И я часто думал, что она могла бы быть со мной, если бы не Моника... Но наши пути пересекались только на Перекрестках. Священная вода Чамбо, приготовленная из пыли Нгану, святой воды и моей крови, наполнила чашу, Мани сама взяла еë в руки, и медленно, читая на португальском, вылила на мою голову. Потом сказала: - Иди в море, умри и вернись. Когда я снова вышел на берег, я очутился среди многих Женщин, которых только в тот день видел всех вместе. И знал каждую из них. Они обнимали меня, и говорили о том, что я единственный и лучший, так же как все матери говорят своим детям. И я никогда не ощущал столько искренней любви и восхищения.. Мне виделось, что я младенец, и меня нежат на руках и передают друг другу, целуют, улыбаются... Так родился Tata. И именно с того момента я больше не был дойной коровой и донором. Я был любим. Filio de Oite Maes.

Фронт.

Наше участие в войне было вопросом времени, и когда время настало, мы оба отправились туда, на пылающиы край русского мира. Для меня это была возможность не оказаться среди низкоранговых россиян, которые так и не побывают на фронте ни разу, и хотя бы не попытаются убить хохла. Чтобы просто ощущать себя достойным человеком и смотреть в глаза детям, я, должен был принять непосредственное участие в исторических событиях. Тем более, что моя жизнь показала мне, что лучше чем воином я мог быть только писателем. Всë остальное у меня получалось по жизни значительно хуже, и иногда хуже среднего. Для Мани война была и весельем, и приплючением, и своеобразной формой сексуального удовлетворения. Но прежде всего, для нее это было продолжение юности, возвращение к удивительным событиям, описанным в "Пути Ягуара". Ее угнетало осознание, что с тем прошлым приходится расставаться, что навсегда ушли в прошлое ее бои, штурмы и засады, убитые враги и вкус их крови. А еще она очень хотела получить череп для ритуала.

- Тебе грозит гибель? - спросил я у неë.

- Только нам обоим. Ни один не переживет другого... Мы через все пройдем вдвоëм, Паша.

Тем жарким летом, мы оказались в самой горячей и страшной точке на всем фронте. Нашим отрядом затыкали брешь на направлении хохлячьего контрнаступа, там откуда сначала ушли Вагнера, а потом, побросав оружие, сбежали мобики. Не буду преувеличивать нашу роль, основную тяжесть тех боев приняла на себя десантура и спецы. Но и мы не остались в стороне от этого праздника.

Я был на фронте и в 18-м и в 19-м году, но могу сказать, что под Клещеевкой я понял, что нигде собственно еще и не был. Хохлы имели абсолютное превосходство в дронах, иногда позволяя себе тратить их даже на отдельную единицу пехоты, у них было изобилие американских кассетных снарядов, которыми они выстригали целые посадки. И хохлов было просто количественно больше. У нас был перевес в артиллерии, и иногда, как помощь с небес, залетали на фронт грачи, причинявшие врагам много боли. Интенсивность огня была такой, что в среднем рядом с тобой ляпало примерно каждые пятнадцать секунд. Затишье никогда не продолжалось больше пары часов.

Большую часть времени мне приходилось проводить под землей, вылезая на поверхность только по конкретным задачам. И каждая, такая вылазка неизменно оставляла привкус адреналина на языке и тремор в руках. В первые сутки я пребывал мягко говоря в весьма подавленном состоянии. Чего нельзя было сказать о Мани.

Моя девочка веселилась, пьянея от своего адреналина, и будучи марксманом, в нарушение всех правил шарилась по посадкам в одиночку, пытаясь подстрелить хохла и получить заветный череп. Никто никогда не знал где она, куда она ушла и когда вернется. Она возвращалась из огня уставшей, вымотанной и спала в своей норе, чтобы через несколько часов снова убежать на охоту. Видя, что я оказался не совсем морально готов к такому пиздорезу, она оставила мне письмо, которое можно выучить наизусть.

"Всë ради детей. Всë живое сражается ради детей. У слабых дети погибают. Поэтому будь сильным. Это не просто сладко - побеждать. Это написано на Роду. Все твои предки побеждали ради своих детей и твоих детей. И ты победишь. Te amo."

В конце концов ей удалось подстрелить двух хохлов, но она так и не получила их черепа. Не было возможности подойти к ним и отрезать хотя бы одному голову. Это было еë самым большим разочарованием.

Но в итоге Мани не уцелела. И враг настиг еë не на фронте, а в Светлодаре, за 20 километров от лбс, в расположении, где никто не ожидал удара. Радиолокационная ракета, изготовленная в штате Айова, преодолев огромное расстояние за несколько минут, взорвалась перед фасадом нашего дома, обдав его потоком шрапнели. Мы с Мани стояли на кухне, как раз перед окнами, и я помню, как в момент удара время замедлилось, как вместе с осколками стекла ворвалось пламя, и я еще успел подумать: - Как четко сработано.

А потом дым, запах пороха, крики, хаос. Мани сидела у стены, словно очень устав.

- Паш, нога...

Рана на ее голени была совсем небольшой, но ее теплая алая кровь лилась поразительно быстро, превращаясь в вязкую лужу на полу. И чувствовал, что с каждым граммом этой драгоценной крови, стоящей больше всего мира, теряю самую свою жизнь. Пока я перетягивал Мани, уже в дальней комнате, она потеряла сознание. По сути это и было окончанием нашей войны.

Еще одна жизнь.

Мы снова встретились в Москве. Она даже не хромала и снова начинала танцевать. Еë отец, Виктор Владимирович был ко мне как обычно, или более того холоден, считая что на этот раз я нес ответственность за ранение Мани. Я бы совершенно с этим согласился, если бы не ее прежние ранения на Донбассе и в Сирии, и если бы она не поехала на СВО без меня. Поехала бы, и точно так же рисковала бы.

Но мы не долго пробыли у ее отца, и скоро переместились с Динамо в Чертаново, где все уже было по-нашему. Бранимир, Елизаров, много алкоголя и вкусной домашней еды. Друг Мани Лëха со времени свадьбы стал и моим хорошим другом. Мы рассказывали ему о наших приключениях, ходили курить на балкон и, глядя на парк, вспоминать битцевского маньяка. Мани получила свой любимый массаж от мастера, во время которого я неизменно ее ревновал. Потому что мне кажется, даже в постели она получала меньше удовольствия, чем на Лëхином столе.

Впрочем, только когда мы вернулись в Сочи и сняли уютный домик в Красной Поляне, пока еще не закончился бархатный сезон, мне удалось отыграться полностью. Долгожданный секс, спустя два месяца разлуки, ее звериный рык и звенящий вопль, кажется отразившийся от склонов гор. Когда она снова смогла говорить по-человечески, лежа у меня на плече, она сказала:

- Я хочу второго.

- Ты же знаешь, я против МЖМ.

- Второго ребенка, дурак.

Я тогда нежно ее поцеловал. Еë признание значило, что Кошка больше не полезет на фронт и не потащит меня за собою. Впереди у нас было тихое домашнее счастье, воспитание детей, написание книг, много магии... Целая вечность. И мне хотелось теперь именно этого. Я больше не хотел рисковать ею никогда. В начале декабря она принесла мне благую весть. Под еë сердцем опять началась Новая Жизнь. И я загадал тогда, что если Мантикор принес с собой большую войну, возможно это дитя будет совсем о чем-то другом. Возможно о любви и нежности.

Подаренная душа. Мой старый друг отец Николай действующий священник. Один из немногих моих церковных друзей, который не отвернулся от меня, когда пришла Мани. Впрочем, это была та дружба, для которой было не важно, являюсь ли я христианином, или деградирую до примитивного язычества. Мы дружили как два человека, полтора десятка лет, и поддерживали друг друга и переживали вместе и большие трагедии, и радости, и испытания. Отец Николай Монику не любил, но был одним из тех, кто ее прекрасно видел.

Ясным ноябрьским утром мы все пили шампанское в шикарном номере гостиницы Милан на Каширском шоссе. За окном бурлила жизнь, тянулся рекой проспект, а мы только еще просыпались, все с жутким похмельем. Мани с супругой отца Николая собирала вещи, мурлыкая с ней о чем-то женском, мы оба, в белоснежных халатах, сидели в кожаных креслах, без всякого желания попивая утренний напиток аристократов.

- Как же тебя так угораздило, Паша. - покачал головой отец Николай. - Ты же понимаешь, что это одержимость. Она же бес...

- Не говори так. Услышит, обидится...

- Но дело твоë конечно. Лишь бы ты был счастливым. Давай за это и выпьем.

Надо признать, мои братья во Христе не сильно ошибались, а возможно более других были приближены к разгадке еë Тайны. Но разумеется, такая разгадка была для них страшной, и сам я становился для них прокаженным. Почти для всех, кроме моего старого друга. Он умел радоваться вместе со мной, и я ценил эту дружбу. Это был единственный священник, согласившийся крестить Эрни.

- Хуже точно не будет. Лучше пусть оно будет крещëное.

Но, глядя на Монику, на ее нежнейший образ, который она выбрала, и как она была мила с людьми, умевшими с ней общаться, я точно знал, что никакой она не бес. Самое неподходящее определение для этого духа, несмотря на то, что ее инфернальная родня действительно была классическими бесами. Все-таки скорее ангел, любящий войну, кровь, секс и магию.

- Ты думаешь я попаду в ад? - спросил я, скорее желая узнать мнение друга.

- Я думаю, что судить не мне. Моë мнение ты знаешь, я против таких отношений. Но я вижу, что тебе с ней лучше, чем было когда-то. И я этому рад. Буду за тебя молиться.

- А за меня? - спросила Мани, которая, конечно все слышала.

- А за тебя пусть Паша сам молится. Ты его демон.

- Это он мой. Он же мне душу подарил. - сказала и рассмеялась, в самом деле демонически. Отец Николай только перекрестился.

Бесконечность.

Полет от падения отличается пожалуй тем, что ты сам определяешь его направление. Ощущения при этом могут быть одинаковыми, захватывающим дух восторгом свободы и скорости, о чем расскажет вам любой скайдайвер. И я долго размышлял, лечу ли я или падаю с нею. Сделал ли я шаг в пропасть, или освободился от земного тяготения? Ответ на этот вопрос, который возможно, не давал бы покоя кому-то, я просто решил не искать. Самым важным стало длящееся переживание, без размышлений о будущем, о последствиях. Падение не требует от тебя усилий, оно влечет тебя, если ты не предпринимаешь действий. С Моникой нельзя ничего не предпринимать: следуя за ней ты должен преодолевать очень многое, и бросать вызов себе и миру каждый день. Но при этом ты уже и не можешь остановиться, потому что душа твоя у нее в руках, и если ты не пойдешь за нею, то тебя поволочет следом, разобьет и разорвет. Наверное, это даже больше похоже на слалом или сëрфинг. Но я не собираюсь ни сопротивляться, ни сдаваться, мой выбор в том, чтобы радоваться происходящему и принимать это сердцем. Она могла бы убить меня, предай я еë, но в этом никогда не будет необходимости. Предать еë для меня страшнее теперь, чем предать самого себя. Ведь она лучше, сильнее, мудрее, старше, прекраснее, насколько божество может превосходить своего жреца. Мой путь всегда будет продолжаться в еë фарватере, погибну ли я на нем, или доберусь до затерянной в еë Сельве El Dorado. Кто же она? Тайна останется неразгаданной, чтобы оставаться Тайной. Чтобы продолжалась Магия и длилось это бесконечное путешествие к недосягаемым ответам. Просто последуем за ней, по незаметным следам ее кошачьих лап, через гибельные чащобы еë Леса, как и тысячелетие назад следовало за ней еë племя, восхищаясь и благоговея.

Эпилог.

Каждый сам определяет свою реальность, что-то вынужденно принимая в ней, а что-то сам наделяя всей силой действительности, или наоборот лишая этой силы. Мы трактуем то, что переживаем каждый по-своему, исходя из своего опыта, способности к осмыслению и, конечно из того, какой дух живëт в нас. У одних людей в реальности существует и действует Бог, другие же проживают бессмысленную рекомбинацию бездушной материи. Одни призывают демонов, другие говорят с ангелами. Мир одних необъятная игровая площадка с мириадом игрушек, мир других темница и склеп. Сами определите для себя, о ком или о чем вы прочли, что из всего сказанного имеет место в действительности, а чему вы такой возможности не дадите. Предмет определяется наблюдателем.

Возможно это было очередное художественное произведение о странной девушке, где правда перемешана с вымыслом автора. Философская притча, в основу которой положены реальные события. Если так, тогда возьмите из повествования его мораль и мои суждения, спорьте с ними или соглашайтесь.

Возможно, вы увидите здесь удивительное и болезненное искажение сознания автора, признаете его ментальное или душевное расстройство, и так ничего и не вынесете из всего сказанного. И тогда вашем скудном мире не будет Моники. Но таково ваше зрение, таково ваше сознание, и вы тоже не зря существуете, если уж вам довелось существовать. Как говорит Моника: Лесу нужны разные животные.

А возможно, вы прочитаете то, о чем я и писал. И тогда возможно, не имея сомнений, вы сами сможете ощутить еë реальность, восхититься ее существованием и открыть для себя это сокровище. Я не был первым кто увидел ее, и конечно же, не буду последним кто о ней написал. Моника танцует в веках, улыбается нам тысячью лиц, возвышается на пьедесталах, смеется и манит. Улыбнитесь ей в ответ и будьте счастливы.

Конец.