Тайна мироздания

Глава 1

Тайна мироздания

"Недооценивать сложность существующего вокруг нас мира подвластно лишь малограмотному человеку. Сколько загадочных сфер таит в себе это, как утверждают ученые умы, практически изученное мироздание. Дух неподвластных нашему осознанию тайн буквально обступает человечество, нависает над ним своим гнетущим покровом. Мы живем среди необъятного моря необъяснимых подоплек, чья сущность не была уготована Всевышними силами к раскрытию простым смертным. Заявления сегодняшних учёных пробуждают во мне инакомыслие, основанное на таких доводах, детальное углубление в которые способно лишь с легкостью разрушить привычное понимание нашей жизни. Ведь как может человеческий род, от природы не наделенный многочисленными органами восприятия, быть уверенным в том, что помимо привычной нам жизни, с человечеством не сосуществуют иные, неведомые нам, формы разумной материи. Ведь объективно оценивать совокупность бесчисленного множества законов, принятых именоваться вселенскими постулатами, так же невозможно, как и оценивать всю систему, являясь ее частью. Нашему осознанию просто недоступно большинство незыблемых истин, среди которых, бесспорно, найдутся и такие, коим бес труда удастся обосновать реальность иных форм жизни. Человечество, даже вооружённое новейшими приборами, вряд ли сможет докопаться до правды в каждом из таких вопросах. Но меня волнует лишь вопрос оправданности подобных научных стараний. Не будет ли ознаменован день развенчания замшелых покровов явлением доисторического ужаса, благоразумно упрятанного от нас кем-то по истине Великим?"

Подобные рассуждения часто можно было услышать в особняке моего приятеля Теодора, перебравшегося в новую Англию сразу после разгрома армии конфедератов. Я, старательно строил карьеру детектива, прозибая в Лондонских трущобах, и очень давно не видел своего старого друга. Два десятка лет прошло с того момента, как мы с Теодором в последний раз находились в шумной компании. И только недавно, пару недель назад, я узнал о его переезде на окраину Нового света. Решение нанести визит своему старому приятелю пришло само собой, и я, отложив все рутинные дела, купил билет на пароход Грейт Истерн, за неделю доставивший меня к нужному месту. Но те перемены, случившиеся с моим другом за столь долгое время, до глубины души поразили меня...

В тот холодный декабрьский вечер особняк пустовал. Не было в его чреве всех тех, кто с радостью разделял с Теодором вышеописанные пространные рассуждения. Камин тихо потрескивал, жадно поглощая беззащитное дерево. Темная комната кое-как освещалась языками пламени, слабо выхватывающими из тьмы благородное убранство этого места. Напротив меня сидел через чур быстро состарившийся мужчина, укутанный в теплый плед. Старинное кресло-качалка мерно поскрипывало, едва разрушая повисшую тишину. Я был обескуражен. Обескуражен больше не внешними переменами моего друга, выглядевшего вдвое старше положенного, а изменениями в его характере. Вечно веселый и разговорчивый Теодор, принял меня без особой радости. Мне даже показалось, что его тяготит общество давнего приятеля. Без всякого интузиазма провел он меня в залу с камином, усадил в кресло, и, как мне показалось, чисто формально поинтересовался о моем здоровье, достижениях, и всем том, о чем положено интересоваться в таких случаях. Подобное очень задело меня, иначе представлявшего встречу двух хороших приятелей.

— Дружище Теодор, ты очень переменился со дня нашей последней встречи...

Грустным голосом произнёс я, и, помедлив пару секунд, добавил:

— Ты разве не рад моему приезду?

Звенящая тишина повисла в благородной, но в тоже время, словно заброшенной зале. Скрип кресла прекратился, а языки пламени в камине умерили свое шумное пиршество. Все словно бы ждало ответа Теодора.

— Я всегда считал тебя проницательным, Честер.

Неохотно, еле шевеля губами произнес мой старый знакомый.

— Я очень редко ошибаюсь... Да, я изменился, но это совершенно не важно...

Продолжал Теодор, морщась, будто каждое сказанное им слово доставляло невыносимую боль.

— Но ведь...

Начал было говорить я, но увидев недовольство на лице старого товарища, оборвал свои попытки.

— Совершенно не важно, кем я был и кем я стал...

Вновь почти прохрипел Теодор, кидая тяжёлый взор на танцующие в чреве камина алые искры.

— Все это совершенно не важно, тленно, не реально.

— Теодор, философия, безусловно, очень важна, но ведь нельзя принимать ее изречения настолько буквально. Я не осуждаю твоего увлечения размышлениями на тему тленности бытия, но разве можно погружаться в них в ущерб реальной жизни? Дружище, я тебя совершенно не узнаю! Что осталось от прошлого авантюриста, моего друга и...

Начал было говорить я, пытаясь достучаться, пробудить от забвения того Теодора, которого я считал своим другом. Холодная фраза резко оборвала мой горячный порыв, полоснув острым ножом по моему сердцу.

— Неужели ты считаешь наш мир истинной реальностью?

Слова осунувшегося старика, сидящего напротив меня вместо с юности знакомого Теодора, вихрем пронеслись по моей обескураженной душе. Услышав это, я был готов соскочить с кресла, схватить моего приятеля и увести подальше из этих злополучных мест. Подальше от тех, чье общество изменило Теодора до неузнаваемости. Глухая злоба вскипала в моей груди, готовясь обрушится на людей, посмевших убить в душе дорогого мне человека все прошлые добродетели.

Но вслух я сказал следующее:

— Дружище, я ни сколь не сомневаюсь в реальности нашего мира. Меня пугает то, что приехав навестить старого приятеля, я нахожу на его месте дряхлого старика, отказавшегося от всех своих идеи и амбиций в угоду сиюминутных простраций!

— Сиюминутной прострацией является лишь та форма бытия, которую ты нарекаешь истинным нашим существованием. А что касается моих изменений — я уже говорил — это совершенно не важно.

Тяжелые слова гнутыми крючьями цепляли мою душу, разрывали сердце. Я не понимал, что случилось с моим другом. Я хотел помочь, но не мог. Вернее, он сам отвергал мои попытки. Бессилие выплеснулось из моей души, и я, встав с кресла, коротко поблагодарив Теодора, попрощался, и готов был закончить причиняющий мне боль, разговор, как вдруг Теодор отрывисто проговорил:

— Останься!

Холодный голос скрасился виноватым оттенком, и я, неохотно опустился обратно.

— Честер, не сочти меня за сумасшедшего, но я просто уверен в своих словах. Хоть познание этого обошлось мне слишком дорого...

Взгляд его усталых глаз в отчаянии буравил мою фигуру, заставляя меня поежиться.

— Много лет назад, еще живя в Лондоне, я узнал страшную тайну, развеял древние печати одной ужасающей истины. Я не говорил об этом никому, но я в западне. Западне, из которой нет выхода...

— Я не посчитаю тебя сумасшедшим, даже если ты расскажешь мне все, вплоть до самых мельчайших деталей!

Переменил свои намерения я, вновь наполняемый жаждой помочь своему старому другу.

— Это уже решать тебе, друг мой. У меня осталось слишком мало времени. Отведенная мне жизнь в этом, как ты говоришь, реальном мире, подходит к концу. И я хочу передать мою ужасную историю тому, кто поможет вместе с моей смертью вновь запечатать ужас древней тайны. Но знай, Честер, если ты решишься мне помочь, то твоя жизнь вряд ли станет прежней после моих слов. Ты можешь уйти, если не хочешь остаток своих дней просыпаться в холодном поту от ночных кошмаров и мучиться тяжелыми раздумьями.

Я понимал, что Теодор помешался на философском осмысление вопросов мироздания, и что принимать его слова всерьёз было бы, как минимум, опрометчиво, но вопреки этому, я чувствовал что ему реально нужна моя помощь. Помощь человека, которому он мог доверять.

Дав свое согласие и выразив искреннее желание помочь стареющему на глазах другу, я приготовился слушать тяжелую историю. Теодор, кряхтя, откинулся в кресле, и еле двигая губами, начал свой рассказ:

—Обнаружил я его в 1860 году, в лондонской канализации. Да, тогда я был, как ты выразился, авантюристом. Услышал я от одного широко известного в узких кругах джентльмена, что там можно найти множество интересных и даже ценных предметов. Пусть будет проклят тот день... Иногда, неведение намного лучше страшной правды. Но теперь ни к чему обсуждать ошибки прошлого. Спустился я в лондонские катакомбы один и без должного снаряжения. Но как ни странно, смог вернуться оттуда живым и невредимым. Более того, принес с собой загадочный предмет. Этот предмет открыл мне истинные тайны мироздания. По всей видимости, он был упрятан в тех трущобах дабы больше никто и никогда не смог его обнаружить, но... Но он все же попал в мои руки. Он до сих пор находится у меня.

С этими словами Теодор тяжело вздохнул и, поднявшись, поманил меня за собой.

Я молча двинулся за дряхлой фигурой моего товарища, ели удерживающего в руке темный подсвечник. Воск от зажженых свечей капал на пол, но владелец особняка совершенно не обращал на это внимание. Он шёл, ели передвигая ноги, ведя меня в сквозь комнаты своего обиталища. Я не понимал, про что говорило это подобие человека: скрючившееся от времени тело, большой горб, осунувшееся лицо, впалые щеки и пусты серые глаза с красными сосудами. Все это дополнялось глубокими морщинами и лохмотьями, в которые было завернуто это существо, отдаленно напоминающее моего Теодора. Страх закрадывался в самую душу, пробуждая там странные чувства, больше напоминающие обреченность, смешанную с необъятным ужасом. В этот момент я очень пожалел, что не прихватил с собой пистолет. Тихий шелест многолетней пыли сопровождал нас до самого конца нашего шествия. Дойдя до очередной комнаты, Теодор, трясущимися руками отпер замок и пригласил меня внутрь. В комнате была абсолютная тьма, лишь поставленный моим другом на стол подсвечник, кое-как выхватывал из мрака очертание неведомого предмета. Предмет напоминал небольшой тусклый кристалл, слабо переливающийся в проблесках старинных свечей. Теодор сел на невидимое мне кресло, полностью скрывшись во тьме. Я стоял перед кристаллом, не в силах пошевелиться. Осознание реальности истории Теодора до сих пор не приходило ко мне, но я уже чувствовал всю мощь найденного им артефакта. Мое оцепенение в дребезги разбила донёсшееся словно из другого мира фраза:

— Видишь, Честер, я не врал тебе!

Со мной разговаривала темнота, поглотившая Теодора в свои мрачные объятия.

— Я нашел этот кристалл в грязи на нижних ярусах лондонской канализации. Радости моей не было предела, когда мне удалось различить в сточых грязях яркий проблеск. Да, тогда этот кристалл еще светился заметно сильнее. Вернулся я домой поздней ночью, ибо еще долго плутал в катакомбах, веря в успешный исход моей авантюры. Не раздеваясь, я сел на кровать и достал из заплечного мешка этот поразительный камень. Он осветил мою комнату потусторонним сиянием, размыв все границы реального.

У меня подгибались колени. Я чувствовал странное воздействие этого тусклого кристалла. Он будто манил меня, призывал закрыть глаза и погрузиться в беззаботную дрему.

— И тогда, тогда я впервые осознал всю мимолетность и бессмысленность нашего существования.

Торопливо продолжал скрипучий голос. Мне начало казаться, что со мной говорит вовсе не Теодор, а что-то иное, другая форма сознания, захватившее безвольное тело моего старого друга.

— Этот кристалл — великий проводник в истинную реальность, из которой человеческий род был изгнан многие миллионы лет назад. Этот глупец Фрейд ничего не смыслит в реальном психическом состоянии человека. Он даже не подозревает, что все мы существуем в жалком подобии абстракции, лишенной всех прелестей подлинной реальности. И только я, только я, побывавший там, за гранью привычного всем мира, только я знаю правду. Передо мной открылись разгадки великих сфер, сокрытых от органов наших чувств. Этот кристалл подарил мне бесконечность. Я проникал туда, куда смертным давно закрыты все пути. Я видел настоящий мир, рай, если будет угодно, в котором не осталось места ни одному живому существу. Падшие души лишились возможности слышать даже отдаленные отголоски первичного мироздания, полнившегося столь близкими нам прострациями. Я путешествовал там в вечном потоке времени и пространства, кружась в невероятном водовороте. Я видел миры и планеты, мистерии и тайны великой древности. Тот мир, который когда-то принадлежал всем нам, но был безвозвратно утрачен.

Голос все стихал, мои веки тяжелели и смыкались сами собой. Я уже не мог контролировать свое состояние, полностью перейдя во власть мистического воздействия могучего артефакта. Перед глазами замерцали радужные пятна, меня подхватил незримый поток ускоряющегося бессознательного. Я уже не чувствовал своего тела. Только ели слышный голос, долетавший до меня сквозь дымку навождения, напоминал о присутствии моей бренной оболочки в темной комнате особняка Теодора.

— Сейчас я покажу тебе проекцию истинной реальностью. Ты сможешь решиться, и шагнуть в нее, проделать тот же путь, что проделывал я все эти пустые годы бессмысленного существования на бренной Земле. Ты узришь все то, что я не в силах описать словами. Пред твоим взором откроются невероятные пространства. Тогда ты поверишь, что наш мир совершенно бесполезен, жалок и пуст. Тогда ты узнаешь, почему я готов полностью отказаться от собственной жизни, дабы только остаться там, в ином, родном нам мире...

Головокружительный полет моего сознания, сопровождаемый вкрадчивым бормотанием Теодора, вынес меня в неведомые дали. Голос моего друга слился в невнятный шум. Вскоре, эта неразборчивая какофония стала доносить до меня далёкий свет. Он приближался, но был воспринимаем мной совершенно по другому, нежели это можно было представить в привычном нам мире. Описание того, что я видел, слышал и ощущал в дальнейшем, совершенно не представляется возможным. В нашем языке нет тех слов и выражений, которыми я мог передать открывшийся мне мир. А даже если бы и были, то человек попросту не смог сложить у себя в голове картинку из образов, наблюдаемых мной за гранью нашей реальности. Пребывание в тех местах пробуждало в моей душе невообразимые чувства, досель мирно дремлющие на задворках подсознания. Картины этого места просачивались сквозь меня, проникали прямо в душу и оставляли в ней несмываемые следы. И тут я почувствовал непреодолимое желание слиться с этим великолепием, раствориться и исчезнуть в этом пространстве.

Тихий шелест вновь начал распадаться на понятные мне звуки, и я смог различить переменившийся голос Теодора:

— Никто не верит мне, пока сам не окажется в этом месте. Не противься своим желаниям, это будет не больно. Никому из предыдущих моих гостей тоже не было больно. Любая форма человеческого бытия просто не в состоянии почувствовать все коварное влияния собственных желаний. Ты возжелал помочь мне, и это похвально. Можно сказать, ты сам подписал себе приговор, который в сотни раз тяжелее обычной смерти. Чего ты так перепугался? Не понимаешь меня, не так ли? Никто меня не понимает! Вы жалкие подобия разумных существ даже не представляете насколько необъятными являются границы истинного мироздания!

Голос Теодора доносился до меня с флюидами фанатичной ненависти.

— Ты считал меня душевно больным, хотел оставить меня одного в этом прокля́том особняке. Ты бросил меня тогда, двадцать лет назад, и был готов бросить сейчас! Помнишь, я говорил про то, что нахожусь в западне!? Так вот знай — потухающий кристалл теряет свои свойства. Пройдут какие-то пару недель и он иссякнет навсегда. Но я не позволю этому случиться! Энергии от распада твоей неосязаемой сущности хватит, чтобы напитать мою игрушку силой вновь. Теперь в западне не я, а ты. Твоя кончина пройдёт совершенно не заметно для остальных. Не переживай, я обещаю похлопать. И сделаю я это только для того, чтобы вновь остаться в этом фантастическом мире. Я уже говорил, что за все приходится платить. Но раньше я это делал по невыгодному курсу. Все прошлые года я питал кристалл собственной жизненной силой, но теперь я нашел способ делать это совершенно без ущерба. Без ущерба для меня, разумеется. Твои попытки спастись тщетны. Взгляни, ну взгляни же! Посмотри по сторонам в последний раз! Я очень великодушен, не правда ли? Прочим моим гостям я не давал возможности любоваться этими дивными красотами. Дорогой Честер, у тебя не так много времени. Наслаждайся последними секундами, ведь кончина в этом мире не в пример краше смерти в, как ты там говорил, "объективной реальности"!

Все произошедшее в дальнейшем не нуждается в голословном описании. Оно подробно изложено в моем первом и последнем деле. Полиция обнаружила два бездыханных тела в одной из комнат особняка Теодора фон Брауна. Одно, принадлежащее самому владельцу здания, с размозжённой головой бездыханно покоилось в сгоревшем до тла старинном кресле. Остатки Теодора были опознаны по чудом сохранившимся зубам нижней челюсти. На груди трупа валялся погнутый — видимо, в следствии множественных ударов — дорогой подсвечник. Второе тело, принадлежащее, как уже известно следствию, Честеру Вильсону, лежало ничком в дверях комнаты. Порванная одежда и множественные телесные повреждения свидетельствовали о затяжной драке. Эта версия подкреплялась и тем фактом, что тело Вильсона было расположено головой ко входу. Я находился в глубоком беспамятстве... Кроме того, по всей комнате были разбросаны осколки какого-то битого стекла, переливающиеся странными цветами. Экспертиза показала, что это совершенно обычный материал, из которого французы делают поразительной красоты и огранки бутылки для вин собственного производства. Обвинительный приговор не заставил себя долго ждать, ведь дознаватели, сложившие полную картину преступления, не дали бы моим адвокатам ни единого шанса на победу. Но отказался от помощи квалифицированных специалистов я отнюдь не по этой причине. Вынесенный мне приговор — смертная казнь через повешение или пожизненная каторга на золотоносных рудниках — полностью удовлетворял меня. Вернее, лишь первый его вариант, на котором я самолично настоял в зале заседания. Завтра, перед самым рассветом, приговор будет проведён в исполнении. Моему читателю наверняка интересно, почему я столь меланхолично, и даже, с некой радостью говорю об этом. Данное обстоятельство объясняется очень просто. Да, найми я хороших адвокатов, и выстави это дело в ином виде, отделался самое большее пятью годами тюрьмы, но в моем случае это не выход. Кристалл, который столь невежественно был записан в протоколе как "дорогой стеклянный фужер" был утрачен навсегда... А я, после того, что смог узреть при его помощи, просто не в силах жить как раньше. Ведь теперь я — единственный, кто знает правду, и при этом, ни коем образом не может попасть в истинный мир. Ждать мне осталось недолго, чуть менее шести с половиной часов... Невыносимо долгих, и ужасающе бессмысленных часов существования в этом, столь же бессмысленном и нереальном мире. Надеюсь ли я, что смерть завершит мои невыносимые страдания? Мне бы очень хотелось в это верить...

***

Данный документ прилагался к ходатайству о помиловании Честера Вильсона, собранному главным дознавателем по делу об убийстве Теодора фон Брауна, и был представлен вместе с прочими документами в виде аппиляционной инстанции, поданной на кассационное рассмотрение в Верховный суд Объединённых Государств Америки. Возобновление судопроизводства в связи с открытием новых обстоятельств, было проведено незамедлительно. Состоявшийся суд принял во внимание и просьбы обвиняемого, о применении в качестве наказания именно смертной казни. Вердикт был вынесен незамедлительно. Честер Вильсон — главный подозреваемый по делу об убийстве Теодора фон Брауна, психически не здоров и нуждается в медикаментозном лечении. Приговор был оглашен, уголовное дело свернуто, а с обвиняемого были сняты все меры законного преследования. Сразу после оглашения приговора, прямо из зала суда, согласно решению вышеописанного органа судебной власти, Честер Вильсон, конвоируемый двумя полицейскими, был отправлен в местную психиатрическую лечебницу, где его передали с рук на руки санитарам. Его перевод в подобного рода инстанцию сопровождался дубликатом постановления суда, гласившем следующие: "В связи со множеством душевных травм и помешательством рассудка, решением Верховного суда, было принято распоряжение о принудительном направлении Честера Вильнюса на пожизненное лечение в ближайшую психиатрическую клинику штата Коннектикут."