Тайна Люцифера

Тайна Люцифера

Вы думаете, что заброшки это круто? Конечно, бывает страшно побывать в брошенных всеми, изживших себя больницах, начертить мужские половые органы или оставить свой автограф на доске в старом корпусе университета, где потолок уже не держит Атлант, а пыль стала частью окна, погрузив даже утреннее здание во тьму. Беспорно, это крипово: в нашем прилизанном и белом мире такого часто не хватает. Не хватает зеленых от плесени стен, пола с дырками и окон на одной петле. Но бывает и такое, что в таких местах можно найти и сверхъестественные вещи. Например, в одной из заброшенных школ я нашел адский бар. В том смысле, что там были только демоны, даже кажется пара ангелов, но людей не было. Совсем не было. Ни одного. Не верите? Призываю себе в защитники известных мне богов: от Шивы до Перуна, от Зевса до Одина. И своего друга Мишу, с ним я и лазил по той школе. Вот он точно не соврет: не умеет просто, такой весь из себя правильный, ну просто божий одуванчик. И пошел он со мной только потому, что к нему в тот день приехали родственники, которых он терпеть не может.

Все началось в десять утра, 12 числа летнего месяца Июня. Я уже был бодрым и готовым ко всяким неожиданностям и ждал своего друга в ближайшей кофейне: оттуда открывался отличный вид на нашу цель.

Попивая свежесваренный латте, я наблюдал, как Миша проходил мимо окон кофейни и искал меня глазами. Он такой забавный. Слегка пухлый, в очках и в шапке ушанке, словно сбежал из НИИ, прямо с лабораторной работы, где его группа скорее всего препарировала оленя, случайно убитого водителем грузовика где-нибудь на окраине города. Может не звать его? В одного пойти... А нет, он меня заметил.

Миша сел напротив меня и стал ждать, когда же я закончу пить кофе. Намеренно издеваясь над ним, я стал пить ещё медленней, но кофе уже оставалось на донышке.

День близился к полудню — пора бы и начать свое приключение. Мы перешли дорогу и теперь стояли прямо у школы, точнее у забора, который её должен был охранять.

— Перелезем? — спросил у меня Миша. А ведь забор должен был охранять.

— Лень, — сказал я и достал ножницы по металлу. Препятствию точно конец. Мне его даже слегка жаль: он не знал на пути кого встал. Ни шагу назад!

Забор был сделан из больших столбов, стоявших через каждые полтора метра, и натянутой между ними проволоки. Вот её и решил порезать. Первый участок не вызвал у меня проблем, там как раз было проржавевшее место. Но от каждого следующего мои руки уставали все сильнее — последний пришлось сделать Мише. Получился милый полукруг у самой земли. Кроликом в норку, я пролез на другую сторону и поманил за собой Мишу. Однако мой одноклассник зачем-то бросил рюкзак мне через верх забора, и только потом уже сам пролез. Теперь рюкзак нес я.

А зачем нам рюкзак – спросите вы. А там лежит набор юного скалолаза: фонарики, лопаты, каски, немного провизии, веревки, много веревок, и моя гордость — фотоаппарат. Он повидал столько же подземок, сколько и я. Он — мой верный спутник и друг. Он — единственной доказательство того, что я был в Психической больнице в Рокфорде, хотя там никаких призраков и не было. Жаль, что фотоаппарат не умеет говорить: ему бы понравились те авантюры, в которые я его втягиваю?

Газон не чищен, деревье растут как попало и все в мусоре. Похоже, это направление туристических поездок очень популярно у местных. Сам-то я не отсюда, только в гости на выходных.

Первым делом мы решили пойти в кабинет директора: он должен сохраниться лучше всех.

Гробовая тишина стояла во всей школе. Каждый шорох, шаг или скрип пола раздавался везде, оббегал всю школу и возвращался даже громче. Двигаться страшно: вон за той дверью, в кабинете сто три, точно кто-то есть, он сейчас прыгнет... Наверно поэтому я и хожу в такие походы. Столь острые ощущения не дадут ни одни американские горки или погружения с аквалангом к акулам. Поверьте мне, я пробовал.

Между тем, мы прошли весь первый этаж и стали подниматься по лестнице. Рюкзак хлюпал и бренчал на каждый мой шаг. Что же он туда ещё положил? Сковородки что-ли? Это невозможно: весь этот шум убивает атмосферу мертвого дома! На пролете между первым и вторым этажах я поставил сумку на пол и открыл. Миша смотрел на меня вопрошающим взглядом. И да, там не лежали сковородки или кастрюли, но там лежало три кружки для нас двоих.

— Ты кого-то ещё ждал?

— О, а я её искал, — сказал Миша, забрав у меня керамическую кружку с принтом какого-то аниме персонажа.

Я забрал её у него, ещё две из рюкзака и все поставил на пол, закрыл рюкзак, и мы пошли дальше.

Несколько ступенек (обвалились на первый этаж) не хватало лестнице до полного набора (у меня так же не хватает некоторых передних зубов), а поручни выломаны с корнем прямо из камня. Если пень выкорчевывать, будет примерно такое же зрелище, но в земле. Сборщики металла побывали здесь давно.

Сломаны и двери на второй этаж, даже, кажется, пулевые раны.

— Смотри, здесь перестрелка была, — с улыбкой сказал Миша, не зная насколько он прав. Из-за этого школу и закрыли.

Я посмотрел на Мишу смешливым взглядом, будто оценивая шутку, но про себя хотел его обложить чертами за неподготовленность. Непрофессионально.

Второй этаж отличался от первого своей чистотой: бомжи боялись подниматься по лестнице и предпочитали первый этаж для ночлега.

Первый кабинете на нашем пути — кабинет географии. Как мы это поняли? Ну по тому, что на партах было написано, что Омск – столица Европы. Глобусы? Карты? Контурные карты детей? Не смешите, это все давно сожгли, может они даже успели стать новыми картами у новых детей в новых или других школах. Как же интересна такая преемственность бумаги в природе. Я подошел к ближайшей парте. Маленькие стульчики, маленькие кручечки. Как же это все навевает воспоминания о своей начальной школе. Как же звали мою учительницу? Мария… Как же она по батеньке? Может… Иванова… Да, наверно, Иванова.

— Здесь, наверно, был младший блок, — сказал за моей спиной Миша.

— Да, вероятно, — сказал я, отряхивая колени.

Покосившийся на левый бок, деревянный, желтый, без одной дверцы шкаф, перевернутый вверх дном горшок для цветов и разбитое стекло, вероятно оставшееся от картин Ломоносова и Циолковского красноречивее всяких слов, вывесок и объявлений в газетах говорили о запустении этого храма науки педагогики и образования. Как же этого печально, даже слеза наворачивается. А, нет, это от пыли в воздухе. Сейчас чихну.

— Апчхи.

— Давай свои автографы оставим, — сказал Миша, держа в руке ножичек.

На парте, повидавшей и более грозных хулиганов,чем мы, среди которых были и адские создания — первоши, Миша написал: ФМ (не радио). И передал ножичек мне.

Не хотел я портить эту парту своими инициалами, но это же не ошибка, как сказал бы известный философ: “Одна ошибка и ты ошибся”. Я взял ножичек и вывел ровненькими буквочками на самом центре парты: “Здесь был Рэд”. Кто такой Рэд я запамятовал. Был в каком-то фильме человек с таким именем, кажется даже негром был. И вот этот негр оставил такую надпись перед тем, как уйти искать своего друга, сбежавшего из тюрьмы. Хороший фильм. Надо бы пересмотреть, как вернусь домой…

Дальше по коридору было темно, хоть глаз выколи. Именно это со мной чуть не случилось. Идем мы значит по коридору, фонарики светят вперед, осматриваем мы грамоты школы на стене, рядом висят “За блестящие успехи в образование”, “За нахождение в топ 100 школы РФ” и, мое любимое, “За победу в муниципальном шахматном турнире имени…” дальше там стерлась надпись. Заношу ногу, чтобы сделать шаг и наступаю на пустую бутылку, мир перед глазами летит кувырком и резком останавливаюсь, перед моим правым глазом ножка перевернутого стула. Не налетел я на неё только благодаря Мише, он схватил меня за рюкзак.

— Ух, спасибо.

— Не за что. Под ноги смотри.

— Ага.

Мы зашли в кабинет директора. Там стояла елка с гирляндой и шариками на ветках. А ещё чей-то скелет, вытянутый во весь рост в сторону окна.

— Клад находится там! — прокричал Миша, указывая пальцем в окно.

Меня его шутка даже не позабавила. Мое внимание полностью поглотил скелет, как черная дыра. Кто он? Что он здесь делает? Почему здесь новогодняя елка?

— Сколько тайн! Сколько загадок! И никаких ответов! — прокричал я в душе и стал ещё внимательнее присматриваться к костям.

До смерти, владелец костей был одет в темно-синий костюм тройку, однако галстука не было, туфли, вероятно, уже украли,а на месте третьего ребра была пустота.

— Что же здесь такое было? — сказал я сам себе.

— Что-то крутое! — решил ответить Миша.

— Это был риторический вопрос.

Больше из скелета нельзя было вытащить никакой информации. Из рюкзака я достал фотоаппарат. Сфоткал стол в этом кабинете, его разруху, полный бардак, затем стеллажи с книгами, но без дверей, и, конечно, Костяна (так мы назвали груду костей).

В самом центре столешницы, на подставке, как в банке, стояла ручка, явно не дешевого кроя. Её я забрал. Не пропадать же добру.

Мы ещё сами пофоткались в разных позах: на столе, разбрасывая книги, на полу рядом с Костяном — и двинулись дальше.

Весь остальной второй этаж был скучный: кабинеты закрыты, на полу не валяется ничего неожиданного, никаких опасностей.

Мы поднялись на третий этаж. В старший блок. Туда, где были кабинеты физики, химии и предвузовской математики.

Окна здесь выбиты, пахло свежестью, а на полу валяются деревяшки, железяки и ткани. Наверно, все это раньше было хорошим диваном, который не пережил встречи бомжами.

За поворотом оказался мужской туалет. Мы зашли туда. Из кранов вода не бежала, и кабинки были все уничтожены. Наверно, так же себя чувствовали римляне, когда варвары уничтожили Рим.

После уборной ничего не могло меня удивить – думал я. Но это оказалось не так: в середине этого этажа, прямо за дверью, за поворотом стояло чучело первобытного человека с копьем в руке. Стоял он так за углом, что и не сразу видно. Вот доходишь до середины, открываешь дверь, поворачиваешь налево и видишь это чудо природы. Тут бы любой испугался.

Рядом с чучелом была дверь заместителя директора (может он её охранял?). Мы решили зайти и туда.

Там на стене, выходящей на школьный двор, висели часы. Вы можете подумать, что эти часы стоят, потому что прошло много времени и завод, так сказать, закончился. Но как бы не так. Они идут! Да с таким оглушительным грохотом. Странно, что мы его раньше не слышали.

На соседней стене висела полка, на которой, кажется, должны быть книги, но там был лишь пепел.

Надпись красной краской (или кровью) украшала противоположную стену. Гласила она: “уходите”. А рядом, для пущей эффектности, в стену воткнули нож, по длине как вся моя рука

Ага, бежим и падаем. Пятки сверкают.

Разумеется, я достал фотоаппарат и все это задокументировал. Нам же никто не поверит без доказательств.

В младшей части не было ничего стоящего внимания. Ну, да, разбросанная туалетная бумага — ух как страшно. Третий этаж теперь мы полностью осмотрели.

— Теперь домой? — спросил меня Миша.

— Осталось самое интересное — подвал.

И ещё сложное — найти в него вход, потому что в каждой школе подвал по своему обустроен и зарыт.

Обойдя половину школы, мы нашли вход во двор. Школа из себя представляла прямоугольник, с центром в бассейне. Мы зашли туда, в это свободное пространство.

Здешний вид мало чем отличался от внешкольного: такие же дыры и выбоины в земле, поставленный на ребро канализационный люк (не Скайуокер), пара мертвых птиц и обгладывающие их худые до невозможности (даже, мне кажется, у Смерти больше волос и мяса) собаки. Вообщем-то ничего такого, что нельзя увидеть на дворе работающей школы.

Миша указал на противоположную часть двора, где из-за угла выглядывали большие черные двери. Вблизи там оказались ещё и маленькие двери, но они закрыты на цепь.

Цепь не поддавалась, хотя и, кажется, проржавела не хуже Титаника. После пяти минут безуспешных выкрутасов с ломом около входа, цепь наконец сломалась (наверно ей просто стало скучно смотреть на наши потуги). Цепочечка прямо рядом с дверью включила маленькую лампочку под потолком. Она висит, по-моему, только на добром слове, чьих-то соплях и молитвах. А как к ней поступает электричество, я вообще не знаю! Там точно просто веревка. Свет, спустя много лет, впервые покрыл собой прогнившие ткани, плакаты, всякие инструменты и урны для выборов.

Это был не выход к подвалу.

— Подчиняйся мне челядь! — прокричал Миша, схватив с полки муляж шапки Мономаха.

Интересно, что они такое ставили здесь? Может сцену убийства Иваном Грозным своего сына? Эх, было бы здорово! Но цензура такое не пропустит.

— Как вам будет угодно, ваше высочество, — я знал, что к царям надо обращаться “Величество”, но хотел его побесить. Как бы обращаясь к царю, я склонился в поклоне.

— Я вам не “высочество”, а “величество”, — сказал он и попытался ударить меня жезлом по спине, но я легко уклонился.

Внутренний двор, с усилием, освещался солнцем. В луже отражалось голубое небо, предвещающее прекрасную погоду. В небе, прямо над нами, плыли облака. Кажется они даже сложились в фразу: бегите отсюда. Глупые облака!

— Ты там скоро? — крикнул я в сарай Мише. Совсем он там окопался.

— Уже все, — сказал он показывая целый пакет добра из кладовки.

В пакете оказалась уже знакомая вам шапка Мономаха, конечно же жезл, картина Мона Лиза, но (о, боже, кто это рисовал) топлес, пара бюллетеней из урн, мини православный крест, но с дыркой посередине, большая книга с какими-то рунами, черточками и рисунками людей (на одной из страниц даже был Витрувианский человек Да Винчи) и отвертка.

— Отвертка? — без осуждения, только с вопросом в голосе я спросил.

Этот предмет меня правда удивил. На фоне остальных он выглядел… нормально, по обычному что ли.

— Не пропадать же добру.

— Ты, ей-богу, как сорока, ну просто копия, хватаешь все, что на глаз попадет.

— Там была ещё какая-то деревянная чаша. Наверно, старая очень, — сказал он указывая назад.

На моем лице появилась улыбка. Забавный он все-таки парень.

Совсем рядом оказалась другая железная дверь. Замка нет, петель нет, ручки нет. Просто кусок железа в стене. Мы переглянулись и решили проверить.

Дверь распахнулась прямо перед нами.

— До чего техника дошла! — сказал я, но про себя подумал, что на технику, тем более нашу, русскую, не похоже. Не хватает этих знакомых поскрипываний, посвистываний и заеданий при открытии.

Всепоглощающая тьма смотрела на нас оттуда, из глубины этой комнаты. Холодный воздух засвистел в моих ушах:

— Бе…ги…бе…ги.

— Ты что-то сказал? — спросил меня Миша. Не мне одному это послышалось.

— Нет.

Это вылазка становится все интереснее и интереснее.

— Ты бы пакет свой оставил. Ещё ж вернемся, — сказал я Мише, качая головой в сторону его правой руки.

— А, да.

Пакет теперь просто лежит рядом с этой железной дверью.

— Что ж, — подумал я.

Из рюкзака Миша достал фонарики мне и себе. В такой кромешной тьме они очень пригодятся, если конечно там нет лампочек под потолком, но в таком случае мой фотоаппарат будет бесполезен. Ну, ничего, на нем и без этого контента на несколько роликов.

Я и Миша долго стояли и смотрели туда, в глубину, в необузданную тьму. Мне даже кажется, что она начала смотреть на нас. Как же это по Ницше.

Шаг в темноту, как шаг, падение в бездну. Неожиданно. Бесконтрольно. И так завораживающе. Первые шаги я не включал фонарик: надо полностью прочувствовать всю гамму эмоций, ощущений от неизвестности. Может мне и не скоро получится найти подобное развлечение.

— Ты когда-нибудь думал о том, что где бы человек не появился, он старается везде включиться свет? — спросил Миша меня, включив фонарик.

— Хм, нет, не думал. Но мысль интересная, — мне и вправду она понравилась.

Было тихо. Очень тихо. Только наше дыхание и стук сердец разрывали затишье. Я попытался задержать дыхание, но ничего не изменилось (только голова заболела): Миша дышал за двоих, похоже.

Эту тишину разрезал ещё один звук. Удар железа о камень. Оглушительный грохот, как петарда под окном.

— Как же это банально, — подумал я и повернулся обратно к проходу. Там все было темно.

Наши фонари создали узкий пучок света вперед. На него вышла черная кошка с чистым, белым правым ухом, блеснула глазами и исчезла в темноте. Мороз пробежал по моей спине.

Мы пошли за ней.

Проход налево. Там все тоже: серо-желтые стены (все-таки серый преобладает над желтым, как бы я не хотел здесь увидеть стены из психушки, этот мир, конечно, зависит от восприятия моего, но нельзя, к сожалению, 0.01% желтого округлить до просто желтого). Белая лампа с красной каймой висит на ниточке, да так низко, что её можно потрогать ( по таблице мужского роста я где-то между “гном” и “база”). Ух, горячая! Как кипяченая вода. Ещё поворот. Опять такая же картина, однотипный коридор. Может им стоило повесить картин? Ну, да, картин в подвале. А что тут такого? Самое место для живописи! Чтоб, разбавить серый цвет. Ну, вообще никакой фантазии.

После четвертого поворота мы попали в тупик. В дальней стене была ещё одна дверь, но опять же без замков и без петель. И здесь никакого разнообразия! Может их стоит чему-нибудь научить? Преподать учителям урок разнообразия? Звучит очень глупо.

Как и с прошлой дверью, мы подошли поближе, и она сама открылась. За ней – винтовая лестница вниз. Мы взяли люминесцентную лампочку и бросили туда. Она осветила весь проход и стукнулась об пол. Теперь можно спускаться. Знаками я показал Мише, что я первый, он — за мной. Каждый шаг осторожный, неуверенный, а вдруг ступенька обломиться. Поручни угловатые, и шероховаты, как из наждачки, так что если буду падать, то сотру все руки в кровь.

Уже внизу я подобрал палочку и бросил вперед, там тоже оказался коридор с дверями по сторонам. Проходя рядом, я заметил, что они с решетками и на замках. По десять дверей с каждой стороны, а впереди огромная дверь в несколько меня, с семью кругами с символами на ней. Над этой большой дверью был кружок с дверцами.

Когда мы подошли, двери этого кружка раскрылись, и оттуда показалась сфера на палке. Сфера открылась, и там оказался глаз. Он осмотрел нас сверху донизу, хихикнул-скрипнул (довольно страшно, как острым предметом по металлу провести) и скрылся обратно в дверцу. Каждый из семи кружочков начал светится кроваво-красным цветом. Один из этих рисунков, который был прямо посередине двери, ослепил нас уже белым светом. Когда этот свет пропал, дверь была сзади нас, а впереди — бар.

Да-да, бар за семью печатями получается. Каждый посетитель был красиво одет, в классическом стиле мужского костюма.

Мы стояли на входе, на ступенях, после них была какая-то низменность, где и стояли все столики и барная стойка. Вся отделка была выполнена в красном цвете, висели гобелены, изображающие разные битвы и стычки людей, а может и не людей. О, вон там, на дальней стене, Коррадо Джакинто, его узнал, но вот название не вспомню. В стене были сделаны окна, на которых были повешены красные шторы. Стоп, окна? Под землей? Кажется, красного много, но весь бар погружен в полутень, так что красные становится темнее и менее кричащий.

Среди посетителей было разделение по костюму: одни носили чистый белый, даже ноги у них чистые, вторые — темный похоронный костюм, даже сорочка черная. Это господа и рабы? Белые и черные вместе не выпивают, кажется. А хотя вон там одна пара такая есть. Тот что в черном ещё и в черных очках, и едят они блинчики.

— Нам, пожалуйста, виски с содовой, — сказал я бармену.

— Легко.

И в это же мгновение напиток оказался передо мной и Мишей.

— Как же у вас тут оживленно, хоть и подвал, — сказал я опять бармену, протирающему стакан полотенцем.

Его темно синяя жилетка облегала сильно, но никак не сковывала движения; бордовый с волнистыми линиями дополнял весь антураж места, получается бармен теперь “часть команды, часть корабля” (он вообще единственный на ком был надет на черный или белый костюм); на белой, гладко выглаженной рубашке костюм смотрел хорошо, вот только пиджака не хватало. Откинутые назад волосы в цвет безлунной ночи придавали всей голове мужественный образ, а красная серьга-яблоко в правом ухе его ломала на корню. Работал он быстро, но без суеты, не делая лишних движения. Все четко и конкретно.

— Мы же не просто бар, — бармен улыбнулся, — мы единственное место во всей вселенной, куда Богу не добраться.

— Отчего вы считаете, что Богу сюда проход закрыт? — спросил Миша.

— Здесь есть я, — с нескрываемым весельем сказал Бармен и указал себе в грудь, наконец-то поставив блестящий алмазом стакан на стол. Меня слепил этот свет, прямо в глаза.

— А вы, простите, кто? —- спросил Миша (он верил, что Бог всемогущ, и никто не может ему противостоять) , хотя это вопрос вертелся и у меня на языке, но я предпочел вложить его во взгляд.

— У меня много имен. В Буддизме я Мара, в Исламе — Иблис, в христианстве — Сатана, но отец меня назвал — Люцифер, тот кто несёт свет.

В этот момент мне хотелось провалиться под землю: мой друг начал смеяться, да так сильно, что на нас начали все смотреть, а я не мог сказать, что я его не знаю. А он не видел моего стыда за него и продолжал смеяться, даже по полу катался. Как ему не стыдно. Я отвернулся от него.

Через некоторое время Миша вернулся на барный стул, смахивая с глаз слезы. Бармен не изменился в лице, как была там улыбка умиротворения в начале смеха, так и осталась в конце.

— То есть ты — Люцифер? Тот самый?

— А есть другой?

— Не знаю. Где же твои… не знаю… рожки да ножки?

— Копыта и рога? Вы хотите сказать.

— Да-да, именно это мы и хотим сказать, — сказал Миша, подмигивая мне.

— Копыта не практичный, ноги приятнее. На них обувь можно надеть.

Через стойку я увидел, что на нем надеты коричневые лоферы.

— А рога, дай угадаю, они слишком большие, за потолок цепляются, ха-ха-ха.

— Не совсем. У меня их никогда не было. Один из ваших художников увидел меня, когда я выходил из леса, и две палочки застряли в голове. Вот он и подумал, что у меня есть какие-то рога.

Бармен приложил обе руки к голове, изображая козу.

— Если же вы Люцифер, то все эти люди демоны?

— Отнюдь.

— А кто в белом, грешники?

— Те, что в белом — ангелы, те, что в черном —- демоны.

— А что же вы, государь, позволяете своим врагам здесь сидеть?

— Так я и сам ангел, почему бы им здесь не сидеть.

— Действительно, — и уголки рта Миши искривились в виде радуги.

— Ваше величество…. — начал было я.

— О, нет, прошу меня называть просто Врагом Рода Человеческого, Разрушителем Царств, Ангелом Бездны, Великим Зверем, имя коему Дракон, Князем Мира Сего, Отцом Лжи.

— Ничего себе у вас прозвищ.

— А вы что думали. Каждый из Пап Римский успел придумать мне прозвище, и даже перед смертью шепнуть мне его на ушко.

Откуда-то снизу Сатана достал блокнотик, где первые страницы были сделаны из камня, глины, потом папирус, пергамент, дальше уже была бумага привычная для меня, но на первых страницах она исписана сплошь китайским символами, и уже дальше —- привычный для глаза текст. Люцифер заметил куда я смотрю и протянул мне на какой-то странице.

—- Автограф Гутенберга, — он гордился этой закорючкой на пол страницы. Может в пятнадцатом веке понятие росписи никто не знал? — гениальный все-таки человек, хоть сейчас и в Раю. Да, вот ещё нашел: Владыка Тьмы. Тоже интересное прозвище. Кто такая “тьма” и почему я её владыка, я не знаю.

— Так, Врагом Рода Человеческого, Разрушителем Царств, Ангело Бездны, Великим Зверем, имя коему Дракон, Князем Мира Сего, Отцом Лжи, что мы здесь делаем? — спросил я наконец

— Ты забыл Владыка Тьмы.

— Что?

— Врагом Рода Человеческого, Разрушителем Царств, Ангело Бездны, Великим Зверем, имя коему Дракон, Князем Мира Сего, Отцом Лжи, Владыка Тьмы.

— Да-да-да, Врагом Рода Человеческого, Разрушителем Царств, Ангело Бездны, Великим Зверем, имя коему Дракон, Князем Мира Сего, Отцом Лжи, Владыка тьмы, что МЫ здесь делаем? Мы умерли?

— Без понятия, — и пожал плечами.

Я и Миша поставили рюкзаки на пол рядом с барными стульями и устроились поудобнее. Виски с содовой было отменным. После лазания по пыльным подвалам, прохладительный напиток казался райским.

— Мы вам не мешаем? — спросил я у Люцифера, или того, кто им прикидывался, — мы же все-таки люди.

— Мне то без разницы. А вот демонам может быть и нет.

Что это могло бы значить, он не уточнил, только ушел в подвал, оставив нас наедине с этой толпой сверхъестественных существ.

Виски с содовой исчезла полностью, когда мы заметили, что за нашими спинами стоит человек в черном, малюсенькими глазками и такими же ручками, и большим перстом на среднем пальце. Он смотрел на нас как голодный волк на свежую добычу.

— Здравствуйте, — сказали мы разом.

— Привет-привет. А что это у вас в сумочке? — спросил он, просматривая, словно насквозь мой рюкзак.

— Да так, мелочи.

Я выкладывал вещи на барную стойку, и незнакомец смотрел на них равнодушно. Но, когда я достал фотоаппарат, взгляд пришельца устремился на него, он его словно пожирал. Я заметил это и резко двинул фотоаппаратом вправо, взгляд за ним, потом — резко влево, взгляд туда же.

—- Занятно, — подумал я.

—- Интересная вещица. За сколько готовы продать?

— Он не продается.

— Все в этом мире продается.

— Ну-ка кыш, змея подколодная, — сказал Люцифер, вернувшись из подвала.

—- Ваше величество, как вы могли подумать, я же из благих намерений. По нему же видно только нищету.

— Да-да, конечно, хотел его обмануть и душу забрать себе.

— Раз меня здесь не терпят я ухожу, до свиданья, — сказал Незнакомец, запахнувшись в только что появившийся плащ.

— Мой лучший ученик — Кроули, — пояснил владелец бара, — вы держитесь от него подальше, а то ведь и без штанов можете оказаться.

Владелец поставил на барную стойку деревянную коробку с бутылками. Глиняная бутылка слегка протекала, стеклянная — уже покрылась трещинами, а из листьев — даже непонятно как работает, бутылка с лампочками и кнопочками — смешила меня больше всего. Такой дизайн смещает утилитарность бутылка с хранения жидкости на свето шоу.

— Вы хотели уходить, — очень тактично сказал владелец бара.

— Мы уже уходим.

Около двери мы остановились и снова осмотрели это странное место. Дернул за ручку. Дверь даже этого не заметила. Я стал тянуть сильнее. Если бы муравей стал толкать слона, эффект был бы такой же.

— У вас заперто! — сказал я бармену, вернувшись на свое место.

— Не может такого быть.

Бармен тоже подергал дверь, но вернулся ни с чем.

— Похоже мы все здесь заперты.

— Мне вообще-то вечером на поезд, — сказал я.

— Сочувствую, — сказала Бармен, но ни голос, ни в мимика об этом не говорили.

— Сделайте что-нибудь!

— Что, например? Сплясать? Двери закрыл кто-то, кто сильнее меня.

— Может вы плохо стараетесь? Вы же Дьявол, кто может быть сильнее вас.

— Иди сам попробуй, раз такой умный!

— Ладно, давайте по порядку, кто это мог быть?

— Так, ну, Бог, Тьма или кто-то из моих братьев в паре.

— Значит кто-то из них сидит здесь?

— Да, но я никого не чувствую.

— Пить меньше надо, — с упреком сказал Миша. Его эта ситуация тоже раздражала.

— Так я сегодня даже не притронулся к алкоголю. Разве что чуть-чуть. А вы, ребята, вчетвером, можете попробовать выломать дверь.

Я посмотрел на Мишу, Миша на меня. К двери мы пошли вдвоем. Всем весом мы навалились на неё. Толкали, тянули, давили, раскачивали, материли — все, что могли, делали, но все это как об стенку горох. В этом случае горохом были мы с Мишей.

Мы отошли отдышаться. Заметив это, один из “демонов” подошел к двери и начал делать тоже самое что и мы до него. К нему присоединился ещё один. И ещё. Так весь бар стал толкать эту проклятую дверь. Я и Миша тоже не остались в стороне и встали в самой середине. А владелец бара стал командовать.

— Давайте, ребята, я вам помогу: я буду командовать! И раз, — он взмахнул руками, как стереотипный дирижер, — давайте ещё-ещё, сильнее. Отдыхаем, — опустил руки, — и два! Поднажмем приналяжем и дело пойдет, как по рельсам.

Его воодушевленность скорее мешала, чем вдохновляла остальных.

— Как вы его терпите? — спросил шепотом Миша у “демонов”.

— В Аду у нас другой лидер, — сказал один из ближайших “демонов”

— Мы и приходим сюда только когда устаем в Аду, — добавил другой.

— Разговорчики в строю! — гаркнул прямо над ухом Люцифер, — Толкайте сильнее! Ну!

— Сам и толкай, раз такой умный! —- сказал я.

— Я не могу: у меня лапки, — сказал Люцифер, поднимая руки вверх, на его кистях и вправду были перчатки в виде лапок кошек. Когда он только успел их надеть?

Через час все лежали на полу в изнеможении. Люцифер принес всем по бутылке.

— За счет заведения, — сказал он, прополаскивая горло жидкостью, которую индейцы называли огненной водой. Вот это сила воли у него. Невероятная.

— Есть ещё идеи, господа?

Дам в этом заведении не было.

— Мы не можем выйти через окно?

— Через окно? Э…хм, — сказал Люцифер отдергивая штору.

За стеклом была просто пустота. Там нет ни земли, ни неба, ни даже космоса. Только пустота и темнота. Антоним к слову “всё”.

— Ну, не знаю. Выйти то можно, но куда мы выйдем в таком случае, я не знаю, — сказал Люцифер возвращая штору на место.

— А что насчет… — начал было один из демонов.

— Нет, сразу нет. Даже не думай об этом! В подвал я вас не пущу! — в один момент от веселого пьяного владельца бара ничего не осталось: он стал серьезен, брови съехались ближе, а зрачки сверкнули на этого демона.

— Что там, в подвале? — спросил Миша у демона.

— Никто не знает. Только он сам.

Идея оказалась провальной, и весь народ начал расходится по своим старым местам. Я и Миша тоже сели на свои места. Делать было нечего. Хотелось залезть в телефон и листать ленту новостей. Хотелось что-нибудь почитать. Хотелось плакать. Поезд уже через час, и билеты на него стоили дорого.

— Да, ребята вам сегодня не везет.

— А день ведь так хорошо начинался.

— Мы даже нашли Моно Лизу в топлес.

От этой фразы владелец бара подавился и начал кашлять.

— Вы нашли мою Мону Лизу.

— Она ваша?

— Да, это оригинал. Где она? Куда вы её дели?

— Она стоит на входе сюда.

— Азазель!

На стол прыгнула та самая кошка, с правым белым ухом, и мило уселась рядом со стаканом.

— Эти умники утащили мою любимую картину из галереи. Верни её на место.

— Никак не могу, сэр. Прохода нет.

Вместо кошки на барной стойке теперь сидел очень худой, как будто змея, мужчина во фраке и туфлях с зелеными глазами и черными, падающими почти до шеи, волосами. А ещё в руках он держал посох с двумя змеями, обвивающими главную палку посоха, и крыльями на самом конце этой палки.

— И кто же его закрыл? Сообщи мне, кто смог перекрыть дорогу самому богу перемещений?

— Не знаю, сэр. Это и меня ставит в тупик.

После этих слов этот странный человек исчез, оставив после себя только визитку. Бармен поднял эту визитку к глазам, видно впервые видит, а затем выбросил её куда-то под бар.

Минуты тянулись долго, как кисельная река из сказок. Они складывались в ещё более томительные часы ожидания, что владелец бара что-нибудь да сделает, а иначе может схлопотать от посетителей одну звезду в отзывах, правда им будет трудно указать адрес этого прекрасного места, но я думаю, они что-нибудь придумают. Каждый видимый уголок бара теперь мне знаком с удивительной точностью. Когда имеешь хорошее зрение (хоть и в линзах) и приходится сидеть на стуле, поневоле начинаешь озираться, смотреть, вглядываться и тому подобные действия. Вон те горшки с растениями, например, парят в воздухе. Я слышал в Индии в храме, ох, как бы вам не соврать, Люпашми, есть что-то похожее, и никто не может понять, отчего оно парит и когда упадет. В этом заведение все столы и стулья, все элементы декора сделаны из одного материала. На дерево не похоже, уж слишком все серое. Металл какой-то скорее всего, какой, увы, не скажу: прогуливал уроки сталеварения в колледже. Невероятную скуку решило нарушить белое, как чистый снег, летящий на землю из облаков, пятно, появившееся в центре зала. Оно появилось всего на секунду, и тут же исчезло, оставив после себя невысокую девушку с нимбом на голове и лебедиными крыльями сзади. Её одежда спадала на пол, укрывая его как снег укрывает лес и закрывая появившуюся после неё дырку от пола (невысокая девушка-ангел понимала, что хозяин этого заведения не одобрит подобные вмешательства в изменения декора здания). На шее у неё висел маленький серебряный ключик, в ушах были серьги в виде маленьких звездочек, а голубые глаза смотрели слегка с насмешкой, ехидством и

маленькой толикой усталости.

— О, Анастасиил, давно не виделись! Какими судьбами?

— Такими, брат Люцифер, этими (указал(а) в сторону меня и Миши) людям здесь быть нельзя, и великие мира сего гневаются и хотят наказать их за любопытство и бродяжничество.

— Великие мира сего? Мои братья? Это они нас заперли здесь?

— Да. Это они заперли тебя, и твою мерзкую компашку, — в этот момент на лице ангела появилась презрительная ухмылка.

— Ты за языком то следи, перед тобой один из тех самых великих мира сего!

— Со мной ты ничего не сделаешь, а иначе никто, никогда отсюда не выйдет.

— Если они пройдут ваши наказания? Твои боссы их отпустят?

— Разумеется? Наш суд — самый гуманный суд в мире.

С самого дальнего столика, которого даже не видно из бара, посетитель бара подпрыгнул и прокричал так, чтобы все слышали: — Да здравствует наш суд! Самый гуманный суд в мире! —- На небесах он был хранителем закона и права. — Садись, Даниель! Он ещё не идет.

Даниель поправил стул и сел на свое место. Наступила тишина. Только удары ложки о кружку звенели по всему залу

— Извините, — сказал чей-то голос, и этот звук тоже прекратился.

— Теперь от вас, ребятки, зависит, выберемся ли мы отсюда или нет, — сказал Люцифер, решивший первый нарушить опустившуюся на его заведение тишину.

— Делать то, что надо? — спросил бойкий Миша. Ему не терпелось броситься в бой.

— А ты? — спросил(а) Ангел, слегка наклонив влево голову и посмотрев на меня.

— А у меня есть выбор? — ответил я.

— Нету, — сказал Люцифер и подтолкнул меня ближе к Ангелу.

Теперь и я, и Миша стояли вплотную к ней и щурили глаза от её белизны.

— Первым делом вам надо отыскать Всадника-Двух-Городов.

— Кого? — спросили мы хором уже не в баре Люцифера и где-то на проезжей части в глухомани.

Теперь мы стояли под палящим солнцем на самой середине трассы. Справа от нас глухой стеной стоял лес, слева — поле. В этом поле стояли линии лэп и уходили они вдаль, к горизонту, как паруса в море на картинах исчезают.

— И что мы здесь забыли? — спросил Миша у нашего проводника.

— Вам нужно найти и заговорить с Всадником-Двух-Городов.

— С кем?

— Ходит легенда, — в этот момент наш проводник меланхолично посмотрел вдаль, туда, где будет закат, похожей ей очень грустно, — что если ночью ехать в соседний город на машине вот по такой трассе, то можно встретить Всадника-Двух-Городов.

— А он как выглядит хоть? Нам его надо изловить? И почему вы сам не можете этого сделать?

— Потому что он — неупокоенная душа и приближение мое или моих братьев он чувствует за милю, а ваше не будет чувствовать. И нет, вам не надо его ловить: это кнопка эвакуации.

— Но это просто хрупкий шарик. И что нам делать с ним?

— Когда проникните в его логово, просто сломайте его и окажитесь снова в баре, а наше войско его схватит.

— Мы же можем просто уйти, — сказал я, мне очень не хотелось выполнять какие-то поручения от непойми кого. Как-то стремно.

— Вы не можете уйти больше, чем на четыреста километров отсюда, — сказала она указывая вниз.

— Черт, — выругался я.

— Ну что ж, удачи.

Ангел пропал так же неожиданно, как и появился.

Солнце нещадно жгло нам головы. Нам хотелось пить. Хотелось домой. Хотелось проклинать всё и всех, но наша же порядочность не позволяла этого делать.

— Да, черт бы вас всех побрал! Ублюдки. Гады. ****** *** (непереводимая лексика), — а, нет, у Миши порядочность закончилось.

Хоть бы слабенький ветерок, и воды. Много воды. Я бы сейчас океан выпил, не меньше.

Куда мы идем, мы не знали, просто шли. Надо ведь найти логово какого-то призрака, будь он неладен. А потом разбить какой-то проклятый шарик. А где он?!

В основных карманах ничего не было? Я стал шарить в задних. Там тоже ничего.

— Миш, где этот проклятый шарик?

— В смысле где? Он у тебя в руке?

— Что? — я посмотрел на руку. И вправду, шарик этот был там, только он цвет поменял с голубого, как в море, на зеленых, как в салате. Чертова жара, она меня в конец доконает.

Сзади нас послышался свист и звуки мотора. Кто-то едет, и причем довольно быстро рассекает эту дорогу, которая по количеству дыр, ям и поворотов сможет соревноваться только с дорогой конца 19 века, когда даже такого понятия как асфальт, вроде как, не было.

Свист приближался, но скоро стал замедляться: водитель нас заметил.

— Вы откуда? — водитель был один в машине. Машина была новая, и, судя по моим знаниям в области рынка, не очень дорога, чуть выше среднего класса, чтобы это понятие не означало по отношению к машине, и заполнена каким-то вещами, там даже был велосипед и куклы.

— Да мы так, гуляем.

— За 30 км от ближайшей деревни?

— Мы слегка заблудились, — попытался в шутку я.

— Садитесь уж, подвезу.

На переднем сиденье разместился я, в компанию с велосипедом и куклами (компания подходящая для него) — Миша. Он там нашел ракетку с мячиком на резинке и стал играть.

Теперь водитель не гнал так сильно, похоже ощутил ответственность не только за себя, но и за нас. Приятное чувство, что теперь мне можно расслабиться хотя бы на время, хотя бы на время моя жизнь от меня не зависит, ответственность так утомляет.

Я уснул. В тенечке так хорошо спать. Водитель, которого оказывается зовут Степаном Олеговичем, по доброте душевной (ну не вызывает у меня его лицо никаких плохих ассоциаций и предположений, хотя я обычно очень мнителен. Наверно, это все жара меня утомила, все-таки мне холод больше по душе) выключил музыку и сильно не гнал.

Из мира грез я вернулся уже когда стемнело. Фонарей, конечно же, не было на этой провинциальной дороге из ниоткуда в никуда. Степан Олегович явно притормаживал и не гнал в полную силу, видно нас жалел с Мишей, который тоже решил прикорнуть в спокойной обстановке, и ему Степан Олегович внушал доверие. Он такой хорошенький, особенно его бакены и кепочка, как будто её украли со страниц старого глянцевого журнала.

— Уже проснулся? — спросил Степан Олегович, на секунду повернув голову в мою сторону.

— Да, спасибо, что дали отдохнуть.

— Так вы будто прошли огонь, воду и медные трубы.

Он и не подозревает, насколько прав.

— А где мы вообще?

— Конкретно сейчас мы едем. А значит наше положение постоянно меняется.

А он не так прост как кажется.

— Да, но если вы сбавите скорость до минимума, мы сможем ей пренебречь и сказать где мы находимся, относительно всемирных координат.

— Но я не хочу.

— Тогда по другому. Ваша скорость по отношению к масштабу всей планеты и всей вселенной так мала, что мы можем ей пренебречь, и, наконец сказать, где мы.

— Ладно, убедил. Мы едем в сторону города Мрепи, еще почти половина пути.

— Ясно.

Мне и вправду было все ясно, как в солнечный летний день.

Машина дяди Степы (он так попросил себя называть) разрезала тьму, как молния разрезает грозовые тучи ночью, всего на секунду, резко, грозно и мощно, но зато как эффектно и неэффективно. Фары дяди Степы по своей силе уступали только полной луне на небосводе. Луна будто следила и следовала за нами по пятам. Её было видно всегда.

Такое странное ощущение: я с другом сижу в машине человека, которого впервые вижу, справа тьма и, наверно, лес с дикими зверями, готовыми разорвать меня на мелкие кусочки, съесть мои не очень питательные внутренности, слева этот самый человек, слегка сгорбленный и сосредоточенный, в одной футболке, впереди — тьма и полоска света, указывающая куда нам ехать. Она единственное, что позволяет нам ехать вперед без опаски разбиться, она — луч света в темном царстве, наша последняя надежда. И мне спокойно, нет никакого страха и желания бежать подальше от всего этого. Мысли не шалят, не устраивают дискотеку, а плавно, как река, как Дон, двигаются в черепной коробке, не задерживаются на том, что через несколько часов мне положено быть в совсем другой части нашей великой и огромной страны, им пока на это все равно. Нет. Странное умиротворение внутри, граничащее с полным пофигизмом на все происходящее. Мышцы, уставшие в развалине школы и баре, теперь получились заслуженный отдых, и снова готовы броситься в бой, помогать мне исследовать невиданное и невероятное.

Но всему прекрасному приходит, конец. Нет, мы не доехали до Мрепи, а встретили его…

Было это так: дорога делала сначала поворот налево, все было нормально, а потом направо (дороги здесь, конечно, как змеи извиваются (их пьяный делал?)), а дальше спуск вниз. Вот здесь Степан Олегович решил прибавить хода. В самом низу из леса, на соседнюю полосу, выехало что-то черное с парой желтых точек в центре. Пока оно на другой полосе Степан Олегович на него и не обратил внимания. Но когда это нечто пересекло двойную сплошную и стало ускоряться в нашу сторону, Степан Олегович стал кричать и махать руками, думая похоже, что это мотоцикл. Но этому “мотоциклу” было все равно. Чтобы избежать столкновений Степан Олегович повернул баранку влево и ударил ногами на тормоз. Между нами оказалось всего пара сантиметров, и я смог разглядеть этот “мотоцикл”...

На черном вороном коне, с развивающейся по ветру гривой, сидел человек в огромном белом пуховике до самой земли. В одной руке он держал вожжи коня, а во второй голову… Не понятно чью голову он держал, потому ещё одна голова была у него на плечах. И обе были живы: из двух голов на меня смотрели по одному огоньку ярко желтого цвета, как на светофоре, но там он говорит: “приготовься, сейчас будет зеленый”, а здесь же он говорит: “приготовься, сейчас тебя будут бить и, возможно, даже ногами”, но почерк неразборчив и возможно в переводе есть ошибки. Есть ещё одна странность которая бросилась в глаза: на другой сторону от меня, то есть на левом боку лошади, держалась какая-то палка, похоже острая. Мы чудом мимо неё пролетели и не стали играть в рыцарей.

Все эти мысли пронеслись в моей голове, пока мы с дядей Стёпой пересекали крайнюю правую, двойную сплошную, крайнюю левую, и даже первую полосу перелеска (в этой части дороги лес был со всех сторон). Либо дядя Стёпа настолько крутой водитель и сработало его чутье, либо над нами все ещё витает тот ангел (а это позже оказалась правда, он/она действительно присматривал за нами в тот момент), и он нас спас. Но чтобы не было, мы не попали в дерево, мы не попали в фонарный столб, мы попали аккуратненько между двумя большими дубами, сломали их нижние ветви, и тут машина встала. Слава Богу! Я жив!

Дядя Стёпа дышал как паровоз, быстро, прерывисто и часто. Я же вцепился и вжался в сиденье, на мне же даже ремня не было. Что там происходит у Миши не могу сказать, голова не повернется в ту сторону.

В таком положении мы провели несколько мгновений, пока сзади не послышалось ржание коня. Я и дядя Стёпа посмотрели туда через зеркала заднего вида, там конь встал на дыбы, а всадник вскинул копье вверх, крикнул что-то нечленораздельное и ускакал восвояси. Лесополосу он пересек с нашей стороны, и я заметил конкретно где.

— Мда, это мы с вами хорошо так улетели. На два метра вниз и метров восемь в длину.

Дядя Стёпа попытался дать назад, но ветки теперь держали машину.

— Тут без тягача не обойтись, —- заключил он и достал телефон.

— Я схожу за ним, — сказал я и указал куда-то в сторону лесополосы.

— Зачем? — дядя Стёпа от удивления даже кепочку свою преподнял. Какая же она у него все-таки милая.

— Интересно?

— Вот молодежь пошла. Иди раз хочешь.

— Если что едьте без меня. Миша сзади стукнулся головой и сейчас был не в себе, поэтому я пошел один.

От жаркого и солнечного дня ничего не осталось: было сыро, склизко, скользко, слегка стремно, страшно и синее небо почему-то стало благородно синего цвета.

В каждой ветке я видел копье которое вот-вот вонзиться в меня или коня, которая встанет на дыбы и раздавит меня.

От коня остались следы в виде прижатой к земле травы, вот по ним я и шел.

Вдалеке появился огонек. Сначала я подумал, что это всадник и пригнулся, чтобы он меня не увидел, но, не услышав, топота копыт, пошел дальше. Это оказалась сторожка, но без лесничего. Сколько бы я его не звал, он не выходил.

Под ногами — дорожки из плитки, ведущая прямиком к домику лесничего. От её рассматривания у меня заболела шея, и я поднял голову кверху, в надежде увидеть безоблачное, чистое небо с яркой луной где-нибудь в центре. Все это я, конечно, увидел, но ещё мой взгляд остановился на антенне, выходящей из дома вертикально вверх. Что в ней интересного, что мой закаленный демонами, ангелами и призраками взгляд остановился на нем? Да собственно почти ничего, только распятый на ней человек, вероятно лесничий. Нет. Он там не стоял. Нет. Он не был повешен. Он именно что стал распят, совсем как Иисус Христос.

Меня вырвало. Теперь во рту какой-то кислотный привкус стоит. А когда я вообще последний раз ел? Не помню.

А ночь то ничего. Пахнет смолой и хвоей. И полная луна. Тишина. Так бы остался здесь навсегда (надо только лесничего снять).

Тишину нарушили звуки металла о металл из дома. Кто-то там все-таки был. И что-то мне подсказывает, что это мой клиент. Я стал красться в ту сторону и достал из кармана тот шарик, который дала ангел.

Я заглянул в этот сарай, он оказался прямо за домом. Там наш знакомый поставил две свои головы друг напротив друга, и они о чем то переговаривались. Само тело село рядом и только кивало несуществующей головой и показывало жестами свою позицию по вопросам. Мне стало так интересно, что я решил подойти поближе и не заметил, как пнул какие-то ведра. Все как в плохом кино. Тело тут же бросилось ко мне. От неожиданности я выронил шарик. Призрак подбежал, ударил в живот и повалил меня на землю. Его руки все крепче сжимались вокруг моей глотки. Я отчетливо видел лампу под потолком, но постепенно она стала терять резкость, превращаясь в яркое пятно. Все, мне конец, прощайте. Воздух в горле иссяк, и я потерял сознание. Но в то же мгновение очнулся. Но уже не на гнилом полу сарая лесничего, а в баре Люцифер. В метре от меня стоял Миша и смотрел на собственную правую ногу.

— Спасибо, — сказал я, потирая шею.

— Не за что, — ответил он, помогая мне подняться. Изо рта у него тоже пахло кислотой.

— Бармен, налейте нам выпить, — сказал я уже полностью оправившись.

— Ну, что, герои, справились? Победили ужасное чудовище?

— Ой, да закрой рот. Оно меня чуть не убило, — сказал я.

— Это печально, но вы сами согласились. Сразу было понятно, что эти пернатые жлобы хотят на вас всю грязную работу повесить.

В ответ на эти “очень умные” слова я показал средний палец владельцу бара.

— Вы справились! Мои поздравления.

Я знал, что она придет, но не думал, что она сделает это так резко, что у меня аж мурашки по всему телу пробегут.

— Иди ты знаешь куда, с такими заданиями! — ответил за меня Миша.

— Не переживайте, второе будет безопаснее.

— А это то почему такое страшное?

— Мы уже уничтожили призрака, теперь он никому не навредит.

— Ой радость то какая! — это если что сарказм, чаще всего он виден благодаря интонации, но в тексте я не знаю, как это ещё правильнее передать

— Вы спасли очень много таких людей как дядя Стёпа. Радуйтесь.

— А он сам как?

— У него все хорошо, машину уже достали.

— И он нас ждет?

— Нет, мы стерли ему память о вас.

— Ну ладно. Давайте уже свое второе задание, — сказал Миша.

— Ты не пойдешь. Пойдет он, — сказал/сказала ангел. Надо бы как-нибудь спросить, какой у неё пол и есть ли у ангелов вообще такое понятие, как у нас.

— Я один пойду? — спросил я, меня эта перспектива совсем не радовала.

— Да, один.

Ангел поднял/подняла руку и щелкнула пальцами. В то же мгновение я оказался на лугу. Вокруг меня одна трава высотой с кошку, когда у неё хвост трубой. Вот только с цветом здесь какая-то ошибка: трава здесь желтая, и такое ощущение, что у для неё это нормально. Где-то за моей спиной раздался гудок поезда. Я решил двигаться туда, на звуки цивилизации. Но сколько бы я не шел поле никак не менялось, всё эта же, уже противная, желтая трава. Вдруг раздался ещё один гудок поезда, но на этот раз дальше, намного дальше и тише. Либо я иду не в ту сторону, либо это на другом полотне поезд проехал.

Теперь я пошел в другую сторону. И почти сразу же попал на остановку. Остановка, кончено, эстетична: полуразрушенная и покосившаяся крыша на бетонной основе. Что ещё, спрашивается, нужно человеку, чтобы ждать поезд? Компания для разговора, разумеется. И даже она здесь есть. На краю платформы в гордом одиночестве стоял огромный кузнечик во фраке и моноклем в левом глазу. Его трость приставлена к покосившимся стенам, а её набалдашник выглядел совсем как голова игуаны или какой-то другой рептилии. Я сказал, что он стоял? Это не полная правда. Он стоял в том смысле, что относительно земли он не двигался, не менял своего положения, но в тоже время он прыгал на левой ноге и прыгал довольно усердно: за те пять минут, пока я за ним следил он не переставал прыгать. Удивительное зрелище.

— Молодой человек, я не картина, чтобы смотреть. Выходите уже, — сказал этот кузнечик явно британским акцентом.

Раз меня заметили, прятатся уже бессмысленно. Я покорно вышел и сел на лавочку. Мне даже смотреть на этого монстра Франкенштейна было страшно. Ему же было, похоже, все равно, существую ли я, нахожусь ли я в метре от него. Кузнечик все ещё прыгал, как балерина во время спектакля, без остановки. Прыжок. Его лапка вытягивается вниз, а монокль не глазу подлетает чуть вверх. Остальные лапки держаться за фрак. Приземление — и лапка как будто и не отрывалась от земли, а монокль от лица.

— Скажите, кто вы такой? — решил я первым начать диалог

— Тот же вопрос я бы хотел задать и вам, — не поворачивая головы сказал кузнечик.

— Я человек, homo sapiens, так сказать.

— Очень интересно, я — лорд западных земель государства Астерос, лорд Абель, очень приятно, — не переставая прыгать, лорд Абель откланялся и протянул руку.

Я пожал его скользкую, зеленую и безпальцевую руку.

— Человек, посвяти меня, как ты здесь оказался? Никогда о таких существах как ты я не читал, не слышал и не видел их в живую. Ни один из моих мудрецов никогда не ведал мне о “Человеках”

— О людях если правильно говорить. Это очень длинная история. Я пришел из под холма, через горы и под горами лежал мой путь, и по воздуху. Я тот, кто пролезет куда-угодно. Я тот, кто украдет все, что захочет.

— Очень интересно.

— А вы, что здесь делаете?

— Ты наверно уже заметил, но я тебе все-таки подскажу: я жду поезд.

— Но поезда ходят не здесь. Я слышал их где-то там впереди, но не здесь.

— Да, это правда. Это старый, заброшенный маршрут.

— Тогда зачем вы здесь их ждете.

— Потому что ждать поезд лишь предлог, чтобы вот так просто стоять и ничего не делать.

— Но вам же куда-то надо! Тем более вы не стоите.

— Я стою относительно земли, и ей, я уверен, абсолютно без разницы мое перемещение по оси вверх, её волнует мое перемещение по поверхности, а вот тут я как раз и стою на месте.

— Но зачем же вы прыгаете, если тот же эффект можно достичь просто стоя на месте или сидя, — здесь я указал на лавку рядом со мной.

— Покорнейше благодарю, но я не хочу.

—- Но почему?

— Рыбу вот тоже можно просто взять и купить в магазине, но какое же это удовольствие самому её выловить в пруду и/или речке. Правда ведь?

— Это, конечно, правда, но аналогии я не уловил.

— Вы посидите подумайте, не всем существам дано поспевать за скоростью мозга кузнечика.

Последняя фраза задела меня за живое. Я, разумеется, был не самым лучшим представителем рода людского, но и не самым глупым, а меня тут какой-то кузнечик поучает. Умора просто. Откинувшись на спинку скамейки, я стал смотреть на заходящее, синее солнце (после разговаривающего кузнечика во фраке мне уже ничего не кажется странным). Во всем кроме цвета закат был похож на земной. Жаль, что у меня с собой не было камеры, хотя наверно на земле бы подумали, что я просто какой-то фильтр наложил или что-нибудь такое.

В таком миросозерцании прошло много минуты, я уже не пытался найти какой-то смысл в его словах, потому что решил, что в них его нет. На поле опустилась тьма, как на сцену опускается занавес и все скрывает, так всегда бывает. Каждый день тьма опускается и все скрывает, но через несколько часов ей снова придется отступить и забиться в угол из-за силы света солнца, силы жизни, который она несет. Это нормально и естественно, однако в этот раз мне показалось это очень странным и ненормальным, может это на меня так влияет переход между мирами. Чертовы ангелы, хоть бы инструкцию какую дали. Что мне вообще делать? Может мне надо в город ехать и там побеждать какого-нибудь убийцу, а я тут с тараканом общаюсь о смысле того, зачем он хочет идти пешком, а не на поезде. Дурость какая-то.

— Вы как-то очень долго думаете. Ответ то на поверхности: связи нет. Я просто так сказал это.

— Так и понял.

Дальше последовало молчание, длившееся кажется целую вечность. Меня оно не тяготило, лорда Абеля, наверно, тоже. Как днем, при свете синего солнца он прыгал на одной нога, так и после захода небесного светила он продолжил это делать, даже ногу не сменил. Где-то вдалеке опять прозвучал гудок поезда. Прямо над остановкой включился фонарь, теперь я могу подтвердить свою теорию: в этом мире нет мошкары, совсем нет. В моем мире, если бы так беспечно включить фонарь посреди поля, то вокруг него тут же соберуться мелкие мошки, а здесь нет, здесь попросту их нет.

Время тянулось убийственно. В голове становилось больше вопросов, чем хоть каких-то внятных идей, оформленных мыслей или планов. Ситуацию решил исправить мой новый друг и попутчик.

— Вы же из другого мира?

— Да, это так, — мне показалось бессмысленным врать и говорить, что я приехал с другой части планеты, где он не бывал, потому что ложь мне противна, а во-вторых, я не знаю есть ли у этой планеты та самая другая сторона.

— И как вам у нас?

— Непривычно.

— Меня гложет одна проклятая мысль, и вы, я надеюсь, сможете помочь мне с ней разобраться.

— Сделаю все что в моих силах.

— Мысль такова: если вы здесь, то значит в другом мире вас нет, а значит вы умерли, а значит наш мир для вашего мира что-то вроде загробного царства Аида.

— Если я все правильно помню, то я не умер, а всего лишь один из ангелов меня перенес сюда.

— Что есть такое ангел, и почему он может перемещать между мирами?

— Вот у вас сколько богов?

— В смысле сколько? Их не перечесть.

Ясно, эта планета ещё не перешла в фазу монотеизма. Это печально. Печально видеть, как мир, совершивший первую техническую революцию так и остался невежественен в своих воззрениях на этой мир.

— Так, хорошо. А мир у вас, как движется и в чем?

— Так это всем известно: наш мир, наша планета Лязмя стоит на спине одного ската, и этот скат плывет вокруг огромного удильщика, который находится в самом центре. У большого ската, который держит нашу планету, есть два ребенка Бофос и Мосдей. Которые раз в несколько циклов попадаются в ловушку Великого Удильщика и умирают, чтобы воскреснуть вновь из него.

— Интересно мироощущение. Но у нас немного по другому. И бог у нас только один.

“Сколько бы я не пытался его отрицать, он все-таки явился мне, по крайней мере его приближенный” — подумал я в тот момент.

— И ангелы — это войска, правая рука этого всемогущего бога, поэтому то их силы почти безграничны.

Эта новая информация, новая концепция мироустройства произвела на моего собеседника сильное впечатление: он стал прыгать выше и с большей частотой.

— Так это же гениально. Только на пожертвования богам мы тратим половину урожая, а когда бог будет один то и урожая не его ублажение понадобится меньше. Это гениально! Гениально! Ты, человек, можешь оставаться в моем графстве и будешь гостем моим. Будешь мне помогать продвигать эту идею!

— Я безмерно польщен вашей щедростью, но я бы хотел уже домой вернутся.

Становилось уже достаточно прохладно. Моя легкая курточка уже почти перестала сохранять тепло, и мне пришлось вжаться в сиденье поглубже. Луна (а в этом мире их было две) не собиралась вставать. В соседнем лесу, он был прямо за моей спиной свои странные песни пела заложница бессонницы и хранитель ночи и стаж её спокойствия, сова, надрываясь в порыве исполнить свою лучшую песню, в надежде поразить весь лес своим невероятным голосом, бросающим в дрожь с первой же фальшивой ноты.

— И все-таки, зачем вам здесь находиться? В вашем замке наверно куда как лучше будет проводить/встречать эту ночь.

— Там тепло и ничего не видно, — с закрытыми глазами сказал мне собеседник.

Чудак он все-таки. Такая ночь, а он с закрытыми глазами! Может он хочет представить сову, которая надрывается в лесу, но для этого можно не закрывать глаза. Да и тем более, разговаривать (и прыгать) с закрытыми глазами неприлично (а в случае с физической активностью опасно).

— А вот сейчас мне холодно и слегка голодно, — добавил после минутной паузы неутомимый представитель класса насекомых.

— Но ведь это бред. Зачем же самому себя ставить в неприятное положение? Какой смысл сейчас страдать от холода, если можно уйти в теплый замок и там смотреть, как в камине поскрипывают угли, съедаемые неистовым пламенем.

— Ах, как поэтично глаголите истину…

Совсем рядом завыл на луну волк, я стал озираться по сторонам. Оказалось что волк уже какое-то время сидел у меня в ногах, но я не обращал внимания на это лохматое, черное и клыкастое нечто, сосредоточившись полностью на зеленом с черным попрыгунчике в метре от меня. Этот волк не сидел, а уже спал у меня в ногах, видимо решив, что рядом со мной эту холодную ночь будет переждать легче.

— Это Нгаба, — сказал попрыгунчик, изображая на своем лице что-то отдаленно похожее на нашу, человеческую, от уха до уха, улыбку, — вы ему понравились. А вот со мной он так не сидит, предатель, ха-ха-ха.

Кузнечик завел себе в домашние животные волка! Уморительно просто. Мне точно никто не поверит дома, когда я буду рассказывать.

— А он не кусается?

— Конечно, кусается, это же волк, —- мой собеседник будто растаял, стал проявлять эмоции и улыбаться, сейчас же он усмехнулся.

— Ну, да, логично.

— Но, вам, человек, нечего боятся, он кусает только тех, кто нападает на меня, да и вы ему кажется нравитесь.

— А что бы он сделал, если бы я ему не понравился?

— Либо бы лужу пустил рядом с вами, либо бы, ясное дело, укусил.

— Мог и сам догадаться.

Я протянул руку к волку в моих ногах, волк поднял на меня глаза и стал брить меня взглядом хладнокровного убийцы, он даже уши увел назад, готовясь напасть на беззащитного меня, но, понюхав мою руку, он успокоился и дал себя погладить. Шерсть у него мягкая и очень густая, рука просто провалилась как будто в вату без надежной опоры. Чем-то на моих кошек похоже. Те тоже сначала злые, а потом успокоятся и уже мягкие-мягкие, вот только от них шерсти…

Я гладил у него тело и решил перейти к голове и почесать за ушком, но он тут же оскалился и показал свои зубки, судя по виду очень острые, как ножи на профессиональной кухне. Он оскалился, встал, потянулся и прошел метр, чтобы снова упасть на пол и спать ближе к своему хозяину. На моих кошек такое тоже часто находит, и они подходят к сестре, так что я не удивился и не испугался.

—- Пха-ха-ха, я тоже намучился с его характером. Вы сделали единственное, что он не любит —- попытались гладить за ухом.

— Вы так и не ответили на мой вопрос, — я все-таки решил вернуться к теме, которая меня интересовал.

— Я считаю, что только через проблемы, конфликты с внешним миром можно улучшить себя. Вот сейчас мне холодно.

— Так.

— А значит мне нужно приспособиться к этому холоду или умереть.

— Плохой выбор.

— Какой уж есть, потому что если я постоянно буду сидеть в тепле, уюте, блаженстве, неге, в конце концов мое тело захиреет, потеряет устойчивость к внешнему миру, станет зависимым от удобства и постоянства. Живое существо должно существовать в состоянии постоянного вызова себе, миру, другим живущим и когда-либо жившим существам. Вот посмотрите на Нгабу — он, как живое, но не совсем разумное существо бросает вызов в основнм другим живым существам: белкам, кроликам, зайцам. Чем же я хуже? Почему я должен деградировать, находясь в полном умиротворении?

— Но ведь живое существо стремится к этому. Оно стремится подчинить себе окружающий мир, подстроить его под себя. Весь этот хаос упорядочить! — я махнул рукой указывая на лес, поле, небо, звезды и все, что входило тогда, на этой деревянной лавочке под фонарем, в мой окоем, — потому что хаос противоречит разуму, он ему протививоречит всего лишь своим существованием и наличием. А удобство и некоторая роскошь — лишь следствие того, что вы обуздали какой-то уровень реальности и можете его контролировать.

— Поясните вашу последнюю фразу.

— Вы, допустим, обуздали огонь. Вы можете его контролировать в своем камине. Вы можете его потушить или снова зажечь по желанию. И вам это не будет стоит вам больших усилий, потому что вы обуздали, подчинили своей воле этот уровень реальности.

— Вот, то, о чем я говорю. Мне опротивело так просто все получать и не стараться. Мне кажется в мире пропала какая-то искорка завоевания, которая была присуща нашему миру раньше. Мы её потеряли безвозвратно. И мой поход домой — это бессмысленный протест против всего этого, против лени и постоянной неге, против доступности всего и всегда и днем и ночью. Это мой протест не столько против, сколько за, сколько во славу старого и прекрасного мира, потерянного навсегда.

— Да вы, батенька, романтик, — его размышления мне понравились, но я не успел ничего сказать, потому что мне на нос упала снежинка и отвлекла от очень интересной мысли, уже от этой снежинки меня отвлек глухой удар о дерево. Я оглянулся на своего собеседника. Он лежал на досках без движения (наконец-то он перестал прыгать, аж в глазах рябило), меня даже подбросило от неожиданности. В следующее мгновение я уже оказался в том же самом бар, на том же самом месте, откуда и исчез, кажется, уже вечность назад.

Я услышал второй щелчок пальцами. Может это у их какое-то заклинание.

— Со вторым заданием покончено.

— Быстро ты, — только и сказал Миша, — я даже не успел сказать “лапша”.

— Он перемещался не только в пространстве, но и во времени.

— Как же у вас все легко звучит.

— Давай! Последнее задание, — сказал неутомимый Миша.

— Всему свое время, мальчуки. Сейчас вы можете отдохнуть, — и ангел исчез(ла).

Бесит же она так бесцеремонно врываться и уходит. Их там на небе не учат правилам приличия. Бог совсем под распустил свое войско.

Я и Миша сидели за один из самых дальних столиков подальше от бара, под каким-то цветком, не то кипарисом, не то можжевельником. На весь бар играл Николо Паганини, но откуда шел звук не было понятно, он будто идет отовсюду и ниоткуда. Приглушенный темно синий свет из светильников под потолком не доставал до нашего столика, и мы сидели как бы в тени, совсем как заговорщики.

— Как оно там? — спросил меня Миша. По его глазам мне стало понятно, что он хотел задать этот вопрос как только я появился. Его изнутри распирало нетерпение, как котел поезда, услышать, что же там было за задание и почему его не пустили.

Но только я открыл рот, чтобы начать свой рассказ, а я уверен был, что он понравится Мише, так понял, что я ничего не помню из этого задания. Ну, вот ничегошеньки, как перед экзаменом или контрольной. Какое знакомое из прошлого чувство, как будто по голове шарахнули дубинкой или чем потяжелее. Ничего не помню, но осталось ощущение пустоты от этого путешествия и неприятного послевкусия, как после протеинового батончика.

— Ничего интересного там не было, — попытался соврать я, произнося слова глубоко в кружку с каким-то коктейлем.

— Ладно, уж, храни свои секретики. Все равно ведь потом все расскажешь, — ответил мне Миша тоже погружая свои глаза в кружку.

Новых лиц в баре не появилось. Они все так же сидели, пили, но даже не разговарили, почти ни один звук не мешал играть уже группе AC/DC с песней “Highway to Hell”. Смешно получается. Весь бар был у меня как на ладони, и его владелец то появлялся, то исчезал из барной стойки. Куда он все ходит и ходит? Ещё тот Кроули. При первой встрече я ого не заметил, но у него очень крючковатый нос, может ему его просто неаккуратно отдавили? Ещё и глазки узенькие и все время что-то шныряют, ищут-ищут все. Но что он найти не может? Наверно и сам не знает, что ищет. Когда за барной стойкой нет Люцифера, там стоит его ученик, но клиентов не обслуживает, по крайней мере к стойке не подходят, когда он там. Смотрел он всегда вниз, в кассу. Может сказать Люциферу, что его собираются ограбить? Да не, от него не убудет.

— Весело сидите, — сказал снова появившийся ангел.

От неожиданности я подавился своим напитком, чем бы этот напиток не было.

— Предупреждать надо, — сказал Миша, охлапывая меня по спине.

— Люблю сюрпризы, — беззаботно ответил ангел. Я решил остановится на том, что он, по меркам человека, мужчина.

— Я начинаю тебя ненавидеть, — сказал я слегка охрипшим голосом. За все время моего пребывания на границе жизни и смерти, на подходе к реке Стикс, на меня не посмотрел, никак не отреагировал ни один из присутствующих гостей, как будто для них это норма, что человек у них вот так ни с того ни с сего начинает умирать. Бох с ними, забудем об этом.

— Вы придумали следующее задание? — спросил Миша.

— Да, вам надо узнать, что находится в подвале у Люцифера.

— А вы сами?

— А мы сами не можем: он никого туда не пускает.

— А нас значит пустит?

— Нет, конечно. Но на вас он даже времени не обратит. Вы для него как… ну не знаю… как случайно вошедшая собака с улицы.

— Обидно.

— И советую вам начать именно с Кроули. Удачи.

И он снова пропал. В следующий раз я его за такие приколы просто стукну, чтоб не втыкал, а если серьезно, чтобы прощался перед тем, как уходить, и здоровался перед тем, как прийти.

— Ты что-нибудь понял? — спросил я у Миши.

— Нам как-то надо проникнуть в подвал самого дьявола.

— Плевое дело.

— Да, ваще, как два пальца об асфальт, — согласился со мной Миша.

Мы так и продолжили обмениваться саркастическими выражениями на тему сложности этого предприятия. Когда же наша обойма закончилась, а новую ещё не привезли, мы стали серьезно думать.

— Что думать, трясти надо! — глубокомысленно ответил мне Миша, ссылаясь на один очень старый анекдот (он был новым, когда ещё динозавры ходили по земле. Да и время тогда было лучше: трава зеленее, воздух чище, девушки красивее, а люди добрее) про ученого, которому надо было достать с дерева яблока (вряд ли это был Ньютон), и вот этот ученый сначала трясет дерево, потом садится под него и начинает думать, вскоре же он встает и говорит эту же фразу.

— Ты собираешься просто к нему проникнуть? Вот так сразу без минимальной подготовки?

— Как ты собрался готовится? Пива выпьешь?

— Ну почему же пива? Может и коньяку.

— Оглянись, на нас всем плевать. Причем кристально плевать. Я могу сейчас вот взять эту вилку и бросить в соседа, — Миша поднял с пола вилку и прицелился в человека в черном костюме.

— На вашем месте я бы этого не делал, — сказал из-за моей спины Кроули.

— Это почему же?

— Это Абаддонна.

— И?

— Нельзя просто так появится из-за спины, сказать, что это Абадонна и замолчать, — это сказал я, отклонившись назад так, чтобы можно было видеть лицо собеседника.

— Можно я присяду? — спросил Кроули, хотя по внешнему виду ему бы подошло больше подвинуть меня, как обычно для бульдозере двигать снег зимой.

На его вопрос я отодвинулся глубже от прохода и указал рукой на свое место.

— Вы хоть что-нибудь слышали об Абадонне?

— Мы и о владельце бара мало что слышали до встречи с ним, — сказал Миша.

— Это плохо, потому что вам придется проникнуть в его подвал.

— Ты подслушивал, —сказал я с не пойми откуда взявшейся улыбкой на все лицо.

— Ну разумеется я подслушивал. Я же демон. Мне положено совершать грешные поступки.

Я закатил глаза и стал думать.

— Это, ммм, сексизм в чистом виде… причем к самому себе, — сказал я закончив думать.

— А ты не так глуп, как мне показалось с первой встречи.

— И ты знаешь, что там находится?

— Никто не знает.

— Тогда, как ты сможешь помочь?

— А вы думаете там просто дверь. Вы к ней подойдете, и она так просто перед вам откроется, да?

— Мы об этом ещё не думали?

— Разумеется вы не думали. Ведь вы не умеете.

На моем лице появилась улыбка: я сам часто так говорил со знакомыми. Но когда этого говорили его тонкие губы и толстые щеки, это становилось смешно.

— И что же ты предлагаешь, о наш спаситель, — сказал я, намеренно иронизируя в дурацкую сторону.

— Мои условия таковы: твой фотоаппарат против ключа от подвала. Согласен?

— Ни в коем случае.

Миша уронил голову на стол, разочаровавшись видно, во мне.

— Тогда другой вариант: его душа (он указал на Мишу) против ключа от подвала, — за темными очками, как за кулисами, сверкнул синий огонек.

— Ты ещё мне предложи свою душу обменять на ключ, которого у тебя может и нет.

— А идея хорошая.

Я даже своим напитком поперхнулся от его наглости. Какой мне вообще резон менять свою душу?

— Какой мне вообще резон менять свою или его душу на ключ?

— Как-то же вам надо выбраться, — сказал Кроули и улыбнулся такой улыбкой, будто он был нашим единственным вариантом.

— Мы и сами справимся.

— Сказал как отрезал.

Кроули встал, поблагодарил нас за разговор и ушел в неизвестном направлении. Учитесь ангелы как надо себя вести. Хотя, хотя, хотя, хотя. Кроули то был, когда-то человеком, и, судя по его манерам, жил до 20 века, значит он имеет хоть какое-то представление о манерах и приличии, о том, как держать себя в обществе.

— Ну и зачем ты отказался?

— А ты хочешь остаться без души? — пошутил я, прекрасно понимая, о чем он говорил.

— Я хочу, чтобы ты отказался от своей камеры. Купишь новую, делов то.

— Это исключено, — точку поставил именно я в этом вопросе, — я не готов пожертвовать им ради того, чтобы выбраться отсюда.

— А я готов.

— Может у него и ключа то никакого нет? Может и барьер, про который он говорил, работает только на сверхъестественные силы, а мы спокойно пройдем.

— Мы это проверять будем до китайской пасхи.

— А когда она? — непонимающе спросил я.

— Там её не празднуют. Что-то вроде ”когда рак на горе свистнет”.

— Никогда не слышал.

Допивая свои напитки, мы не разговаривали. Что было в это время было на уме у Миши я не знаю, но я думал, как бы отвлечь Люцифера и попытаться проникнуть в подвал. И придумал наилучший из наихудших планов — устроить пожар.

Из рюкзака я достал спички (не помню, я говорил вам о них или нет) и поджег скатерть на столе, штору на окне, в общем все, до чего дотянулись руки. И побежал к барной стойке. Как-то в этой суматохе я забыл сказать Мише о своем плане, поэтому он снял свою куртку и размахивал ею, чтобы потушить пожар, но он его только раздувал. Я стал махать руками и звать его к себе под барную стойку. Только когда из-за неё выбежал владелец бара, Миша подбежал и спрятался со мной.

— Ты идешь, — сказал и толкнул Мишу к проходу вниз. А сам вытянулся вверх, чтобы стоят на страже, на стреме, совсем как в школе.

Суматоха поднялась невероятная. Каждый, кто тихо сидел и попивал свою пино-коладу теперь забегал, засуетился, побежал в туалет (там такая очередь появилась). Им либо было страшно, либо они так хотели показать свою полезность хозяину, который схватил первую попавшуюся под руку скатерть и размахивал ей, как размахивают белым флагом на поле боя. Какой-то “умник” даже окно открыл. Очередь образовалась около туалета и выхода из этого подвала. “Демоны” и “Ангелы”, как их называет сам хозяин, в беспамятстве бились и стучали в закрытые ворота, совсем как пытаться сбежать с горящей подлодки. Наверно, я смотрел на это с некоторой ноткой умиления или иронии. Так что взбесил всех присутствующих, и один из реально действующих лиц этого спектакля, пробегая сзади меня, то ли толкнул, то ли пихнул, то ли ударил меня да так, что я упал и потерял сознание.

Что было дальше не помню. Первое в моей памяти после пробуждения, как сидел на на улице, спиной прижавшись к зданию школы. Радостное, что снова видит меня, Солнце, безжалостно било мне в глаза, ослепляя их после приглушенных софитов в подземном баре. Ветер в спокойном темпе обдувал мне волосы со всех сторон. Особенно почему-то доставалось ресницам, которые просто отрывались и улетали по ветру. Здание холодное. На соседнем дереве сидел соловей и распевал свою всем известную и оттого не менее прекрасную песню. Пой соловей! Пой! Мы выбрались на божий свет. Запах стоял какой-то противный. Не то от мусорки, не то от моей одежды пропотевший на сквозь. От солнца жарко, от здания холодно. Пора бы вставать.

Из-за соседнего поворота вышел Миша, радостно застегивая ширинку на зеленых джинсах. Он слегка щурился и махал рукой мне рукой, заметив сразу же. Все-так он хороший друг, раз меня не бросил. Все это время рядом со мной лежали наши рюкзаки. Покопавшись в них, я нашел бутылочку воды, я думал, что они уже закончились, и опустошил её полностью. Мне хотелось пить очень сильно, будто я проехал целый марафон на велосипеде в плюс тридцать в горнолыжном костюме.

— Очнулся? — спросил меня Миша.

Мне очень хотелось сказать ему: “Да, нет, ещё лежу”, но я вспомнил, что он все-таки меня за это приключение спас дважды, и решил не умничать.

— Как видишь, да. Спасибо, что вытащил.

— Да без бэ.

Мы присели снова к зданию, но уже в тени, и стали наслаждаться нашим, родным, желтым солнцем.

Так прошло минут, наверно, пять или десять.

— Домой? — спросил меня Миша

Честно мне не хотелось вставать, но так же и не хотелось и оставаться. Теперь эта школа перестала смотреться для меня как всего лишь развлечение на выходные.

— Который сейчас час? И день? И месяц?

— Сейчас — час дня двенадцатого июня.

— Это хорошо.

Мы ещё посидели немного. Мне уже стало невтерпеж сидеть и смотреть на эти стены, на солнце в отражении зеркал — все это вызывало какие-то эмоции в душе неприятные, какой-то недосказанности и причудливости во всем, что произошло со мной и человеком, что сидит вот здесь рядом, надо только руку протянуть, и он останется, не исчезнет, будет рядом может и всегда.

Мы закинули рюкзаки на спины (мой какой-то легкий, может это из-за воды, которую я выпил) и пошли отсюда. Мы не стали совершать весь путь в обратную сторону — мы пошли напрямик отсюда. Поскорей бы домой.

Когда мы проходили калитку, мне в голову пришла мысль сфотографировать панорамой это здания. Я остановился и начал искать свою камеру по всей сумке. Не найдя у себя в сумке, я стал искать в сумке у Миши. И с горящими от злости и слез глазами спросил у своего друга, который так доблестно меня вытащил:

— Где он?

Этот предатель стал что-то мямлить. Отводить взгляд. Разводить руками. Делать дурацкое лицо.

— М-м-может выпал? — самый дурацкий ответ из возможных.

Я схватил его за воротник его футболки и спросил самым низким из возможных для меня голосов, чтобы казаться уверенней и страшней:

— Где он? Ты его обменял? На ключ? Отвечай, предатель!

— У меня выбора не было. Нам надо было выбираться, раз ты все поджог.

— То есть теперь я виноват? Что ты обменял мою камеру на несуществующий ключ.

— Нет, у меня выбора не было.

— Ты хоть проверил, есть ли там этот барьер, о котором он говорил.

— Нет, не проверил. Я ему поверил.

—Поверил какому-то незнакомцу вместо своего друга.

— Ты был в отключке.

— О, боже-боже-боже.

Я присел на бордюр и обхватил голову руками.

— Скажи, хоть что там? В этом подвале Люцифера.

— Не знаю.

— Что? — я резко поднял голову.

— Я точно там был, точно что-то видел, но что не помню.

Наверно, это как с моим путешествием в страну кошмара. Я бросился обратно. Может получится вернуть его себе. Вот то самое место, где я очнулся. Но железной двери нет, никакого прохода. Только цельная стена из желтого кирпича. Туда, где, по моим предположениям должна быть дверь. Я стучал, стучал, стучал. Никто мне не ответил…

Миша ждал меня там же, где я его и оставил. Мы вышли из калитки и оглянулись посмотреть на это проклятое здание из желтого кирпича. Сорвав свой рюкзак с плеча, я раскрутил его и со всей силы бросил через забор. Миша пошел налево, я — направо. Больше мы в жизни никогда не встречались и даже не общались. Камеру новую я купил, но это уже было что-то не то. В той, старой было что-то родной, что-то сокровенно личное и живое. В новых камерах этого нет, и больше никогда будет.

Потеряна она и технология.