Тайга

Глава 1

Сергей Михайлович Серебряков занимался вылазками в лес на протяжении уже десяти лет. Тяжелая работа, постоянный стресс и рутина превращали его в зажатого, грубого, резкого человека. Он не очень жаловал людей, почти всех ненавидел за глаза и считал как минимум идиотами.

Первое время, он ходил в Красноярскую тундру, на север, вдоль Енисея. За скромную сумму он собирал двух егерей, чтоб было с кем поговорить, и отправлялся в поход на месяц-другой. Егерей Сергей Михайлович любил и уважал, ведь они обладали незаменимыми, на его взгляд, навыками.

Сразу по возвращению в город, Сергей Михайлович долго приходил в себя, и даже был несколько более учтивым с остальными. Каждый раз глядя на затянутое серыми облаками небо, он вспоминал запах костра на рассвете, приятный свежий ветер, натертые сапогами мозоли, уху, с потушенным поленом...

Но вскоре он снова затухал и тлел всю осень и зиму. Сперва гасли его глаза, потом выражение лица, а ближе к новому году — весь он погасал, сжимался, едва поднимал подбородок.

Через несколько лет Сергей Михайлович повадился ходить в тундру самостоятельно, будто и сам уже стал егерем и знал все их трюки и тропки. Как-то раз он наткнулся на стаю волков, потерял много нервов и задумал, что на следующий год обязательно возьмет с собой ружье. Так и ходил он с ружьем, все меняя тропки, заходя каждый год чуть дальше на север, и выбирая дорогу все дальше от Енисея.

На этот раз Сергей Михайлович был особенно воодушевлен. Огромный рюкзак за его спиной, специальные штаны с разгрузкой, компас на рукаве и большая бумажная карта — все выдавало в нем, как их называли местные, туриста. Сергей Михайлович очень обижался такому прозвищу, ведь он считал себя почти местным. Неудивительно, одиннадцатый раз в тайге — а все туристом зовут.

Добравшись, как обычно, до Кривляка (раньше он и этом мог счесть за поход, но сейчас он считал только время в тайге), Сергей Михайлович по своей особой традиции подобрал немного земли, растер ее между пальцев, поцеловал их и перекрестился.

Он бегло глянул на карту и посмотрел на свой маршрут. Неделя до деревеньки к северо-востоку от Кривляка, прямо в тайге стоит. Вздохнув, он попрощался с мужиками, которые бережно доставили его сюда водой, сунул им каждому по тысяче, так на дело, и зашагал в лес.

Сергей Михайлович имел опыт походов и помнил, что одиночество опасно только тогда, когда ты считаешь себя одиноким. Частенько, сев на привал, он разговаривал с птицами, бурундуками и даже с проходившими мимо оленями.

Иногда ему попадались и зайцы, но они бежали сразу, как услышат человеческую речь. Олень мог опасливо поглядеть на Сергея Михайлович, да также опасливо, но спокойно пройти мимо. За это время, Сергей Михайлович мог рассказать ему пару анекдотов или спросить погоду на завтра. Больше всего он любил бурундуков: они сидели и слушали его довольно долго, приглядываясь, принюхиваясь. Иногда даже подходили поближе, в надежде подтащить муки или банку от консервы.

Таежные дебри становились все более плотными. Сергей Михайлович шел по компасу и карте, изредка находя что-то похожее на опорные точки, которые для себя приметил: «О, эти три холма — вот же они!», — мог вдруг порвать тишину он. Но предательски занесенная валежником и метровой крапивой дорожка в деревню никак не находилась. Он уже и засомневался, что она вообще существует.

В одну из ночей, Сергей Михайлович разбил лагерь под небольшим выступом, развел огонь и разогрел уже открытую банку гречневой каши с говядиной. Он делил такую бутылку на три захода, растягивая ее на день. Обычно он жарил самодельный хлеб их муки и сала, и ел вприкуску.

Зарядив ружье, он аккуратно положил его рядом со спальным мешком и прилег на спину. В тайге даже летом бывает очень холодно ночью, доходит до заморозков. Каждый раз Сергей Михайлович брал несколько разогретых в костре камней и складывал себе в спальник. Засыпал он держась за ружье, в пол глаза поглядывая вокруг. А что тут поглядывать? В кромешной тьме разве различишь? Главное — ружье держать.

Перед сном он слушал ночной лес: беспокойный ветер, маленькие, едва заметные шажки мышей, барсуков и белок, иногда лис и зайцев, уханье сов. Кому-то может показаться, что такие звуки могут только насторожить человека, но на Серебрякова они действовали как колыбельная.

Утром он просыпался с первыми лучами солнца. Он сразу вставал, оглядывался, ставил ружье на предохранитель и шел разжигать костер. Обычно он напевал что-то из советского репертуара, не только, чтобы хоть иногда слышать свой настоящий, а не внутренний голос, но и для того, чтобы бродящие мимо звери понимали, что он здесь и не пугались, увидев его слишком близко.

Развернув карту, он сверялся с компасом, собирал все вещи, тушил костер и шел дальше. Так прошло полторы недели, а деревня еще не встретилась. Припасов у Серебрякова было где-то на дней десять, или на пятнадцать, если повезет с охотой. Он взял каши и много патронов, чтобы стрелять зайцев и глухарей. Глухари — более простая и сытная добыча, да и вкус привычнее, поэтому Сергей Михайлович запасливо прихватил с собой старый деревянный манок.

В день он шел примерно десять-пятнадцать километров. Как говорили мужики — в деревне жили егери, и какие-то местные, отправленные на геологическую службу. Как люди попадали в деревню — никто не говорил.

На десятый день пути, Сергей Михайлович набрел на старую тропку, явно проложенную человеком: вытоптанная трава, сломанные специально, чтоб не били в лицо, ветки. «Наконец!» — негромко обрадовался он и поспешил вдоль тропки.

Тропа уходила вглубь тайги, постепенно расширяясь, что как считал Сергей Михайлович, было явным признаком цивилизации. На примятой истоптанной земле виднелись свежие человеческие следы, Серебряков мог с уверенностью сказать что это человек, но человек босой.

Следы вели его вперед около полукилометра. После долгого одиночества, встретить кого-то, кто умеет поддержать разговор — настоящая радость.

Вечернее солнце постепенно таяло за верхушками деревьев, в лесу становилось холодно и влажно. Сергей Михайлович без устали шел по тропинке, в надежде встретить ночь в кровати рядом с печкой, как это бывает у местных деревенских.

Из-за высоких кустов показался ряд серых, покосившихся домиков. Сергей Михайлович, как настоящий путешественник, убрал ружье за спину, предварительно разрядив патрон, и крикнул:

— Люди! Я иду с долгого пути!

Серебряков знал, что егеря держат собак, и что с незнакомцами в тайге могут обращаться не так радушно, как где-нибудь в деревеньке на юге.

Сергей Михайлович прислушался: в ответ никто не кричал, не залаяла ни одна собака. Обычно в деревнях держат скот или кур, но никаких привычных звуков деревни он не слышал. Стояла мертвецкая тишина, изредка развиваемая порывами уже холодного ветра.

Настроение путника резко ухудшилось. Оставаться в заброшенной деревне ему уж очень не хотелось. Наслушался в свое время мужиков, такое нарассказывали... Да и как-то нутро чуяло, что в таких местах ничего хорошего нет, раз люди ушли.

Он закричал еще раз, но уже не так громко и звонко. Никто не откликался. Сергей Михайлович стоял перед выходом на опушку, на которой располагалась деревня, и долго обдумывал дальнейшие действия. Тем временем, на улице настало это противное время, когда вроде бы и видишь хорошо, но все как-будто тонет в тумане, резкие движения теряются в темнеющих картинках, и каждый дрозд, кажется, летит в твою сторону.

В глаза бросился неприметный огород: он был неухожен, всюду свободно колосились сорняки, едва ли не стесняя растущую там свеклу и морковку. Обычно деревенские рассаживали их на разные грядки, пололи, ухаживали, но здесь все будто бросили на землю как умели.

На улице ясно виднелись свежие босые следы, но людей так и не было видно. Серебряков нащупал за спиной ружье и аккуратно, тихо зарядил два патрона. Эта гнетущая тишина давила на него сильнее тяжеленного рюкзака за спиной.

— Люди! — еще раз крикнул он. — Хозяева, я пришел переночевать!

Его голос мигом затих и растворился в тишине. Выбора не было, идти в обход, в такое время очень опасно. Пробираться в потемках через бурелом, по такому холоду — нет, лучше отбросить эти детские страхи и устроиться где-то тут, на опушке.

Домики выглядели так, как выглядят все старые деревенские хибарки. Серое от старости дерево, сильно изогнутое и деформированное от перепада температур и тяжелой шапки снега на крыше зимой. Маленькие, почти незаметные оконца, обтянутые белыми тряпками выглядели ужасно странно, но наверное у местных были на то причины — мошкары тут много, а света днем и так хватит.

Когда Сергей Михайлович подошел к первому из домов, из его трубы повалил серый, едва заметный дымок. Запахло костром.

В сердце у Серебрякова что-то ёкнуло, и он замер как вкопанный. Вцепившись в ружье дрожащими руками, он снова крикнул:

— А-у! Я пришел только переночевать, я вижу, вы тут!

И его голос вновь был проглочен ветром и словно маленький плот в океане, он разбился где-то у высоких сосен.

Сергей Михайлович понимал одну простую истину — убегать в тайгу сейчас будет еще большим безумием, чем просидеть прямо тут, на тропинке всю ночь, крепко сжимая ружье.

Уже темнело, но он начал приглядываться к домикам и замечать их непохожесть на обычные деревенские дома. Рядом с домом не было никаких пристроек: ни сеновала, ни коровника или курятника, на всю деревню не было даже самого простого — туалета.

Становилось холодно, и время в ожидании шло мучительно долго. Пальцы Серебрякова становились непослушными. Тем временем, дым из трубы дома повалил уже гораздо сильнее. Со временем Сергей Михайлович провалился в тишину и замер, словно мертвый, почти не дыша. Он услышал негромкий разговор, как ему казалось, вернее, что-то похожее на разговор нескольких человек. Слов было не разобрать, они будто мычали. Двое пониже, и один повыше, будто женским голосом. Шагов не было слышно, Сергей Михайлович подумал, что в домах нет деревянного пола, и поэтому местные так беззвучны.

Голоса переговаривались несколько минут, и вскоре из-за затянутого тряпкой окна забил тусклый свет. Серебряков шмыгнул носом и навел ружье на дверь.

Дверь, на удивление, открылась почти беззвучно. Тонкая полоска света вывалилась первой, осветив собой небольшой участок тропинки перед домом. Следом вышли трое: два мужчины небольшого роста и девушка, чуть пониже. Было плохо видно, но Сергей Михайлович разглядел, что они одеты в какие-то лохмотья, ни у кого из них не было обуви, и в целом они были жутко не ухожены. Мужчины с заросшими лицами и кудрявыми, сбитыми в колтуны волосами, а девушка с собранной как попало косой, замотанной в лохмотья на ее плечах. Лица мужиков были широкими, мясистыми, возможно из-за бороды, но у них почти не было подбородка. Девушка напротив, при всей своей дикости выглядела завораживающе красиво.

Серебряков почувствовал некоторое облегчение и даже порвался было убрать ружье, но что-то его переубедило. Когда все трое без удивления в глазах смотрели на него, молча, не приглядываясь, он все-таки не выдержал:

— Хозяева, можно у вас заночевать? С рассветом пойду. — он показал себе за спину.

— Угу. — буркнул мужик как бы без интереса, без приветливости. — Заночуй.

Второй мужичок кивнул головой и повторил: «Заночуй». Девушка молча смотрела на Серебрякова.

Направленное на них ружье нисколько не смущало хозяев. Сергей Михайлович опешил, но взял себя в руки довольно быстро. Он с опаской, медленно пошел в сторону странной троицы.

Вход в хибару представлял с собой простую дверь, без крыльца или сеней. Хозяева стояли на дороге, так что Сергей Михайлович мог без проблем зайти внутрь, не потревожив их. Эти несколько метров, ведущие вглубь дома, показались ему самыми тяжелыми за последние десять дней. Постоянно оглядываясь, он вошел внутрь. Хозяева остались на улице, спокойно провожая его взглядом.

Внутри было темно, но после таежной ночи его глаза могли хорошо видеть в темноте. Он разглядел некое подобие кровати, стоящей в углу, скамью, и высокий длинный стол. По углам были разбросаны тряпки, видимо недавно выстиранные и высушенные на солнце, в небольшой корзинке лежала побитая свекла и морковь, уже дурно пахнущая от дневной духоты. На кровати лежали застеленные ветошью свежие ветки, еще мягкие, видимо сегодняшние. Длинный стол, упирающийся в дальний угол комнаты, хоть и был почищен, но на деревянной стене и кое-где на самом столе виднелись въевшиеся пятна крови. Сперва Сергей Михайлович резко остановился и думал бежать, но позже заметил под столом несколько тушек зайцев, неумело выпотрошенных и брошенных в холодный угол.

«Зайцев резали, откуда ж тут люди!», — успокоил себя он.

Сергей Михайлович снял рюкзак и положил на пол, недалеко от скамьи. Ружье он повесил на грудь так, чтобы легко можно было взяться за него и выстрелить, в случае чего.

Все трое зашли следом. Девушка зашла первой, а последним зашел мужчина покрепче. Он сразу уселся на скамью и пронзительно, блестящими темными глазами, уставился на Сергея Михайловича.

— Высокий, большой. — сказал мужчина, не отрывая взгляда.

Серебряков не нашел что ответить, испуганно перебирая варианты.

— Большой! — добавил второй мужичок, но уже как-то более радостно.

Девушка стояла молча.

— Я на север шел, в Кедровку, там золото моют, знакомый у меня есть... — Сергей Михайлович снял ружье и поставил его на пол, оперевшись прикладом в землю.

— Есть? — спросил мужчина покрепче.

Серебряков замотал головой, ему и так было дурно, а эти затхлые запахи и без того тошнотворны. «Нет, спасибо.», процедил он.

— Кровь будешь? — спросил второй спокойным негромким голосом.

— Нет. — отрезал Серебряков, растирая окоченевшие пальцы.

Мужики помолчали еще несколько минут, но потом один из них, который покрепче, не выдержал и промычал что-то похожее на «иди» девушке, после чего она послушно, но со смущением в глазах пошла к кровати. Она прошла мимо Серебрякова, поманив его за собой взглядом.

— Бери! — сказал мужчина — Высокий, большой...

— Бери! — вторил второй мужичок.

Девушка быстро принялась развязывать лохмотья. Она была подтянутой, поджарой, как и мужички, с маленькой, но красивой грудью. Сбросив одежду на землю, она встала на четвереньки, уткнувшись головой в деревянную стену.

Сергей Михайлович ошарашено смотрел на девушку и на мужичков. Все они были крайне спокойны, и терпеливо ждали его действий.

— Вы чего, мужики? — негромко, глотая слова, спросил он.

Серебряков старался не смотреть на девушку, но ее гладкая, блестящая на свете пламени кожа манила его. Она выгнулась словно кошка, высоко подняв круглые, упругие ягодицы. Сама ситуация возбуждала в нем дикое желание, что-то запретное, возносящее его в ранг чуть ли не бога, которому обязаны отдать не просто дань, а живую женщину.

— Бери! — уже более настойчиво попросил мужчина. В первый раз Серебряков услышал эмоции в его голосе.

Второй мужичок молча кивнул головой, нахмурив густые брови.

Сергей Михайлович тяжело задышал, а его сердце заколотилось быстрее чем когда-либо за последние несколько лет.

— Я... — протянул он, поглядывая на мужичков, и снова бросая взгляд на кровать. — Да... Я возьму.

Серебряков отставил ружье, облокотив его на стол. Весь страх и переживания улетучились. Расстегнув старый солдатский ремень, он снял штаны и отложил их чуть от себя. Спустив подштанники, он двинулся к девушке.

— Бери! — радостно крикнул мужичок.

— Бери! — поддакнул второй, и его опущенные брови поднялись, а глаза засияли как-то по-другому, не так зловеще.

Сергей Михайлович протянул руку и жадно ухватился за ее ягодицу. Сильно сжав пару раз, он легонько шлепнул ее и просунул руку между ног.

Девушка заерзала. Холодная рука Серебрякова явно не доставляла ей комфорта. Он плюнул на руку и растер слюну между ягодиц. С довольным низким стоном, он вошел в нее. Не сразу, ему потребовалась почти минута, но оно того стоило. Ее тепло окутало его. Он смаковал момент как мог, пытаясь насладиться ее нежной и одновременно упругой кожей, ее изгибами и запахом.

Серебряков кончил от нескольких фрикций. Он остановился, и, будто пробежав марафон, рухнул на девушку, обхватив ее небольшую грудь грубыми руками.

У Сергея Михайловича давно не было женщин, работа, скверный характер, возраст. А уж мечтать о такой молодой, пышущей естественной, дикой красотой девушке он просто не мог.

Девушка легла на спину, и Серебряков лег рядом. Его уже не заботили те двое — если они решили отдать ему свою женщину, то будь они прокляты, никто еще не поступал с ним так хорошо во всей России.

Костер, горящий в небольшом камине стал увядать, и в комнате стало темнее. Через пару минут блаженства, Сергей Михайлович увидел как мужики подошли к кровати и собирались лечь рядом. Что-то стальное едва блеснуло в руке у второго мужичонки, как Серебряков мигом опомнился, как бывает, когда окатывают ледяной водой.

Он со всех сил пнул его в грудь, так что мужичок отлетел на метр и глухо ударился головой о скамью. Второй хозяин дома набросился на него с ножом или заточкой, но Сергей Михайлович поймал его руку, и сцепившись с ним встал с кровати. Мужчина дергался, махал ногами, но Серебряков был почти в полтора раза крупнее его. Плечом откинув его от себя, Серебряков схватился за стоящее рядом ружье и мгновенно сделал выстрел в сторону мужика. Взвизгнув, тот рухнул на пол и застонал.

Сергей Михайлович развернулся и посмотрел на девушку: она испуганно лежала на кровати, и широко раскрыв глаза смотрела на умирающего сожителя. Она была напугана и подавлена.

Серебряков подошел к первому мужичку, который лежал без сознания. Он приставил к его голове ружье и, недолго думая, спустил курок. Девушка еле слышно охнула.

Кровь разлетелась по всей хибаре, по одежде Серебрякова, по сложенным в углах тряпкам. Отойдя от шока, он зарядил в ружье два патрона.

— Разведи костер! — скомандовал он девушке, направив ружье на нее.

— Огонь? — тихо спросила она.

Сергей Михайлович кивнул. Через десять минут в хибаре посветлело, и он смог еще раз осмотреться. В руках у мужичков блестели простые советские ножи, уже почти сточенные постоянной полировкой.

— Убить меня хотели? — спросил он все еще тяжело дыша, но немного отойдя от шока. — Остальные где?

Девушка кивнула.

— Где остальные, из тех домов, спрашиваю? Что ты мне киваешь?

— Других нет, другие далеко.

— Руки покажи, ножа нет? — скомандовал Серебряков.

Он смотрел на беззащитную девушку, и снова хотел ее. Но в этот раз он хотел ее как-то иначе, по праву победителя.

Девушка подняла пустые ладони вверх. «Бери еще!» — попросила она и развернулась к нему спиной, снова встав на четвереньки.

Серебряков стоял с приспущенными штанами и был готов ко второму заходу. Робкая покорность девушки только подливала масло в огонь. Не отпуская ружья одной рукой, он потянулся к ней. Он долго ласкал ее, поглаживал, и вот снова вошел в нее. На этот раз ему потребовалось минут десять, не меньше. Девушка довольно постанывала, подмахивая в такт фрикциям.

С довольным стоном он закончил и присел на кровать рядом с ней.

— Я заберу тебя в город, там есть нормальная еда, мягкая постель...

— Бери. — как-то спокойно, почти без эмоций ответила она.

— Выйдем с рассветом.

— С рассветом нельзя! — сейчас девушка стала напряженной и слегка напуганной. — Они встать с рассветом! — она показала на лежащие на земле тела, и оглядев их еще раз, Сергей Михайлович почувствовал внутреннее омерзение от происходящего.

— Пойдем сейчас, одевайся, возьми мою куртку.

Пока девушка наматывала на себя тряпье, Серебряков успел одеться, проверить ружье и надеть на спину свой рюкзак. Надев на девушку куртку, почти вдвое большую чем ей подобает, они вышли из хибары. Дверь открылась и закрылась бесшумно. Выходя, девушка что-то промычала, глядя на мертвых хозяев, и поплелась вслед за Серебряковым.

Светало в тайге рано. Первые птицы уже вовсю щебетали, приветствуя новый день. Уставший, но довольный собой Серебряков быстро шагал по приведшей его в деревню тропе. Он постоянно оглядывался и следил за девушкой, которая шла почти бесшумно, голыми ногами ступая по холодной земле.

— Не холодно? — периодически спрашивал он, на что получал одинаковый ответ в виде качания головой.

Когда эйфория закончилась, и они прошли уже чуть больше пары километров пути, Сергей Михайлович остановился, и велел девушке присесть рядом с ним.

— Как тебя зовут?

— Я. — ответила девушка.

— Я? Это имя такое?

Она недовольно кивнула.

— Меня зовут Сергей, Сережа.

Разговора у них не получалось. Девушка все также отстраненно смотрела на него, без приветливости или доброты, без благодарности за спасение или злобы за убийство ее сожителей.

— Они придут. — спокойно ответила она. — Они уже много раз умирать.

Серебряков вновь напрягся, почти также, как в момент, когда он увидел их в первый раз.

— И как они... Как они умирали уже?

— То медведь, то волк...

— И всегда приходили?

— Всегда.

— И ты тоже?

— Я никогда, а они с солнцем.

Сергею Михайловичу стало дурно. Долгая усталость, бессонная ночь давали о себе знать.

— И что делать? — сухо спросил он, почти прохрипел.

— Ты теперь тоже придешь! — объяснила девушка. — Ты меня взял, а значит и ты придешь.

Острое, заточенное до неузнаваемости лезвие с хрустом вошло в шею Серебрякова. Стоящий сзади него мужичок подкрался незаметно.

— Ты тоже придешь! — глядя в увядающие глаза Сергея Михайловича, повторила девушка.