Таверна на перекрестке

Таверна на перекрестке

Моя таверна расположена на перекрестке миров. Уж и не упомню, за давностью веков, кто и когда посоветовал мне построить трактир в таком выгодном месте, но спасибо ему (или ей?) за это. На недостаток посетителей жаловаться не приходится: люди, звери, мифологические существа, порождения ночных кошмаров и гости из созданных поэтами, писателями и художниками миров. Иногда и инопланетные жители заглядывают: но эти бывают редко, и больше из любопытства. Что им в моей таверне: им другие напитки подавай, привычные. Мои для них – местная экзотика, не более.

Не припоминаю, чтобы хоть раз поменял интерьер: не слежу за модой, да и не нравятся мне все эти хайтековские изыски в дизайне. Правда, гараж пришлось пристроить неподалеку от коновязи. Что поделаешь — требование времени.

И плевать, что кто-то назовет меня консервативным или не современным. Главное, что гостям здесь уютно. Прочные дубовые столы покрыты льняными скатертями; спинки скамеек украшены затейливой резьбой, местами стершейся от прошедших лет и множества полировавших их спин; за потемневшей барной стойкой – ряды пузатых бутылей, изящных графинов и кувшинов с чеканкой, а в дальнем углу притулились бочки из красного дерева; пламя факелов и тонких восковых свечей отбрасывает на стены причудливые тени. Тени перебегают со стен на потолок, играют в прятки, догонялки, иногда подсаживаются за чей-то столик или танцуют на барной стойке.

Постоянные посетители не обращают на них внимания: привыкли уже. Только новички иногда пугаются. Да и то редко.

И этот постоянный, неумолчный шум голосов – то тише, то громче. Иногда я улавливаю обрывки разговоров – без начала и без конца. Для меня они звучат как принесенные ветром мелодии далеких песен: песен тех миров, где я никогда не был. Да и зачем оно мне?

Мое место здесь – на перекрестке миров, в таверне. Среди моих гостей.

Этот вампир всегда приходит на рассвете и заказывает свежий страх с томатным соком.

А вон тот рыцарь, что никогда не поднимает забрала, поэтому вынужден потягивать напиток через соломинку, как обычно, просит сразу два коктейля с ароматом забвения. Видать, до сих пор болит сердце по даме, чье имя стало прахом за долгие века.

Два туриста с Альфа-Центавра интересуются «чем-нибудь с местным колоритом». Просили – получите. Вот вам фирменный напиток из смешанных в равных пропорциях боли, отчаяния и одиночества, приправленных щепоткой амбициозности.

Девочка. Совсем молоденькая. Похоже, в первый раз.

— Что будете пить, юная леди?

— Я… я не знаю. Мне что-нибудь… от любви.

Ну разумеется. Первая любовь, первое разочарование. Можно, конечно, предложить ей тот же коктейль, что и рыцарю. Но стоит ли? Она еще так молода: ей не нужно забвение. Взбалтываю в блендере свет воспоминаний с надеждой на лучшее. Подвигаю по стойке бокал с нежно-голубым напитком.

— Вот, это вам поможет. И, в подарок от заведения, — печенье с предсказанием.

Нерешительно берет, разворачивает, читает, шевеля губами. Подозрительно смотрит на меня: вдруг догадался по губам, что написано. Но мне это не нужно. Я и так знаю, какое печенье ей выбрать.

«Придет утро, и новый свет загорится в твоей душе».

Выпивает коктейль, уходит. Хорошая девочка, милая. Не хотелось бы видеть ее здесь слишком часто.

О, а вот и компания завсегдатаев – вечно пьяных викингов: забрели по пути из Х века в далекие страны, что за пенным морем. Выставляю перед ними пивные кружки с мухоморной настойкой на смелости и отваге. Главное, не переборщить со специями: а то начнут буянить прямо здесь, не дожидаясь очередной битвы.

А этот грек что-то давненько не заходил. Но я помню: ему, как обычно, черного густого вина с добавлением омолаживающего эликсира. Рассказывал как-то, что жена у него дома много лет ждет возвращения супруга с войны. Так вот он опасается, что не понравится ей – старым да морщинистым. Можно подумать, она сама за эти годы помолодела.

Уставшая женщина в деловом костюме заказывает слоеный энергетик из карьеры, честолюбивых амбиций и успеха в бизнесе. Эх, милая! Лучше бы, как вон та эльфийка, просила эликсир любви и счастья. Нет же, карьеру ей подавай. Но не мое это дело – указывать посетителям, что им пить.

Даже если они выбирают не то. Например, этот мальчишка, что каждый день забегает, как на чашечку травяного чая, на коктейль из саморазрушения с наркотическим эффектом. Подсел уже, бедняга. Боюсь, что ничего не смогу поделать. И добрый пастырь, что уговаривает мальчика выпить бодрящего какао из веры и доброты, тоже не сможет.

Поток посетителей иссякает только к ночи. Зал уже пуст. Собираю кружки со столов и жду его – последнего гостя. Он всегда появляется ровно за минуту до полуночи. В темном плаще, окутывающем его с головы до пят. Странно, что за столько веков я ни разу не видел его лица. Да оно мне надо?

А вот и он – бесшумно возникает в дверном проеме, внося с собой черную ночь и звездный свет. Проходит к барной стойке, бросает на нее пару золотых монет.

— Доброго тебе вечера, трактирщик!

— И тебе доброго вечера, гость! Много было работы?

— Да как обычно. Налей мне что-нибудь бодрящего. И себе тоже – я угощаю.

Смешиваю фирменный коктейль: лунный свет и солнечный, прах земной и любовь вечную, смех ребенка и гробовое молчание, надежду и отчаяние. Напиток вспыхивает ярким пламенем, озаряя темные своды таверны.

Часы бьют полночь. Мы чокаемся.

— За завтрашний день, Время!

— За него, Смерть!

Неведомый Бог

Мистер Марк Эванс - профессор, член Академии наук, патронируемой Его Королевским Высочеством, автор многих трудов по этнографии примитивных племен, уважаемый и почитаемый друзьями, коллегами и студентами, - сидел перед камином в темной гостиной и пил неразбавленный виски.

Экономка миссис Картер время от времени заглядывала в комнату, тяжело вздыхала, покачивала головой и, поджимая губы и заводя глаза к потолку, осторожно прикрывала дверь. Тому уже несколько часов, как почтенный профессор вернулся с похорон давнего приятеля – известного путешественника мистера Джо Р. Томкинса, которого миссис Картер неоднократно имела счастье видеть в доме, за дружескими обедами.

Долгие годы мистер Эванс и мистер Томкинс были друзьями. Даже в пылу научных споров, - кои случались как в этой гостиной, так и на кафедре или в достойнейших печатных изданиях Академии наук, - соблюдали вежливость и строгость аргументации. Никогда на памяти миссис Картер коллеги не повышали друг на друга голоса. Все же высокоученые дискуссии заканчивались смехом и предложением хозяина дома «пропустить стаканчик дивной вишневой настойки, которую так прекрасно готовит моя добрейшая экономка».

И вот несколько месяцев назад профессор Томкинс ворвался в рабочий кабинет (в неположенное время, о Господи!) почтенного мистера Эванса, потрясал каким-то журналом, топал ногами и кричал. Мистер же Эванс, побагровев так, что миссис Картер всерьез заопасалась, как бы хозяина не хватил апоплексический удар, - кричал в ответ столь громким голосом, что (вот стыд-то!) слышно было даже садовнику во дворе и кухарке на кухне. После чего мистер Томкинс, громко хлопнув дверью, выбежал из дома.

Больше никто его здесь не видел.

Мистер Эванс же в тот достопамятный день был мрачен и хмур, за обедом едва попробовал суп, отодвинул от себя любимую тушеную перепелку (словно бедная птица виновата была в ссоре!) и весь вечер бормотал под нос:

- Научная истина дороже давней дружбы!

К счастью, все обошлось, и досточтимый хозяин, пострадав пару дней от избытка желчи, вернулся к душевному спокойствию и повседневным трудам. Бедняжечка же мистер Томкинс (храни Господь его душу!) скончался. В чем, без сомнения, профессор ныне и винит себя, сидя в темной гостиной со стаканом неразбавленного виски и фотопортретом покойного друга, привезенного тем незадолго до смерти и подаренного коллеге.

Божества же этих туземцев могут быть сочтены обычными для таковых племен, находящихся на низшей, сравнительно с нами – цивилизованными народами, - ступени развития.

Аборигены описывают своих богов как высоких, рослых, светловолосых, бородатых и голубоглазых – в противность тому, что сами они невысоки ростом, черны кожей, гибки и темноглазы. Согласно верованиям туземцев, истинные божества не имеют тыла. Задняя сторона имеется только у демонов – злобных, коварных, поражающих людей на расстоянии молниями и громом. Победивший демона (а, говорят, таковым был один из древних вождей – легендарный ли, или воистину правивший в давние года – сие неведомо) получает почетное право съесть его сердце и печень, дабы приобрести не только демонскую силу и отвагу, но и магические способности, позволяющие уничтожать врагов, не прикасаясь к ним.

Полагаю, сии божества ведут свое происхождение от французских или голландских мореходов, заходивших в прошедшие века в эти воды – из-за поломки ли судна, шторма или случайного каприза ализеев – и ставших жертвою дикарского обряда каннибализма или собственной злобы, направленной против в целом миролюбивых и добросердечных туземцев.

Но есть в пантеоне этого племени одно божество – аборигены зовут его Богом, при произнесении подчеркивая заглавную букву телодвижениями и гримасами, - коего могла породить лишь безумная фантазия, причин коей не могу я найти в традициях и обрядах сего племени. Это существо – не человекообразно, не подобно оно и какому-либо животному – морскому или обитающему на суше, - и растению. Не нахожу я оснований для создания подобного монстра в легендах и страшных сказках, коими преизобилует фольклор племени.

Итак, Бог сей приходит из морской пучины, обретается возле берега. Огромен он и важен, с пузатыми боками, как у кита (хотя киты не заплывают в те воды), окраской же подобен старому засохшему дереву, оплетенному свежими лианами, разукрашенными и бледно-голубыми цветами. Головы сие чудище не имеет, но лишь небывало большие белоснежные крыльям над жирным, округлым туловищем, в коем – по бокам – расположены пасти, пыхающие огнем и плюющиеся громадными камнями.

Нрава этот Бог самого преотвратительного – злобен, буен, подл. Любит, подманив обманчивой тишиной и красотой крыльев, плещущих на ветру, разом распахнуть пасти и швырнуть каменья в мирные лодки-катамараны туземцев.

Его радуют смерть, пролитие крови и потопление мелких суденышек, которых – вместе с гребцами - потом он пожирает в тайных далях моря. Нет от этого Бога ни спасения, ни защиты, нельзя умилостивить его цветочными венками, подношением фруктов и кусков мяса. Бог сам решает, когда довольно с него человеческих жертв, после чего покидает воды возле острова и уходит в свое царство морское, коим повелевает вечно.

Мистер Эванс всхлипнул и посмотрел на стоящую на каминной полке фотокарточку, где был изображен его коллега профессор Томкинс в окружении обнаженных чернокожих дикарей.

- Прости меня, дорогой друг! Я первым выступил с критикой твоего труда, обвинил тебя в безумных домыслах, назвал твой отчет полным вымысла и некорректных данных, литературщиной, недостойной истинного ученого. Моя оппозиция твоей работе повлекла за собой шквал обвинений, уничтожение твоей репутации и – самое страшное – нашей дружбы. И вот – тебя нет, а я лишь сегодня, - произнося речь на твоих похоронах и глядя полными слез глазами поверх голов собравшихся на речной простор, - увидел на синих волнах парусную яхту, светлую чайку, одну из последних среди дымящих пароходов, отравивших воды и воздух. И тогда мгновенным наитием понял я, какому жуткому и кровожадному "богу" поклонялось маленькое племя. Прости же меня – там, за гробом. Мы – ученые – всегда смеялись над байками викариев, не верили в вечную жизнь души. Но если может существовать Бог, созданный дикими туземцами, почему бы не быть и Господу Всемилостивому. Может, хотя бы Он простит меня, если ты не в силах.

Театр теней

Война закончилась.

Те, кто погиб, остались лежать на полях сражений. Птицы выклевывали глаза мертвецам, дикие звери отгрызали пальцы, носы, уши. В развороченных животах копошились жирные черви и черные блестящие жуки. Но те, кто выжил, вернулись в родной городок.

Сандро не знал, радоваться или печалиться наступившему миру. Больше не пройдут через город отряды пехотинцев в ярко-алых плащах, не проедут на гнедых, соловых, вороных лошадях кавалеристы в мохнатых высоких шапках. Красивые веселые маркитантки не будут угощать мальчишек орехами и яблоками, не будут, смеясь, звонко чмокать в щеки.

Зато теперь на улицах было полным-полно бывших вояк - и одежда, и лица, и волосы у них были серые, словно присыпанные пеплом. Некоторые, подпрыгивая как воробьи, скакали на костылях, другие – безногие – катились на тележках, третьи прикрывали вытекший глаз черной пиратской повязкой или гордо выставляли напоказ уродливые иссиня-багровые шрамы на лицах. И все они бурчали что-то невнятное, почти неслышное, словно на войне им языки укоротили. А еще они пили – утром, днем, вечером – пили в единственном городском трактире, пили и не пьянели. Только сквозь серую бледность лиц неровными алыми пятнами проступал румянец.

Сандро боялся этих вернувшихся. Еще больше боялся женщин – жен, матерей, сестер, - тех, кто так и не дождался своих мужчин с войны. Они бродили, словно потерянные, по улицам; полными ненависти взглядами отвечали на приветствия инвалидов, толкали их, шпыняли, выдергивали костыли и сталкивали тележки безногих в канавы с нечистотами.

Но больше всего Сандро страшился, что старшая сестра Ана - заразится этой злобой и будет так же, как другие тетки, - краснорожие, грудастые – обижать калек. Ведь и жених Аны – красавец и весельчак Гастон – не вернулся с войны. Узнав из письма с королевской печатью, что Гастон погиб в бою, сестра побледнела, покачнулась, выронила листок – он скользнул на пол тихо-тихо, словно саван, покрывающий мертвеца, - и ушла к себе в комнату. Два дня пролежала Ана на кровати, отказываясь от еды и питья. Молча, ровно неживая. На третий день собрала вещи и ушла в монастырь, что стоял на холме, по-над городом.

Сандро очень скучал по сестре, по Гастону, по тем, кто не вернулся, и по тем, кого война подменила, словно стерла с лиц и душ все краски, обернула в серые саваны, так что живые стали мертвыми, высохшими, как пустые ореховые скорлупки.

То лето, казалось, никогда не кончится. Оно было жарким, пыльным, серым, как мир вокруг, как лица инвалидов, как хлеб, испеченный из муки пополам с травой.

А потом в город приехал театр теней. Хозяин его – старый, уродливый горбун – споро раскинул шатер на торговой площади, развесил на фонарных столбах, в лавке и трактире афиши. Возле шатра же поставил будочку, где хорошенькая девушка - тонкая, нежная, словно вырезанная из черного картона и наклеенная на подсвеченный дрожащим пламенем свечи белый лист – собирала деньги и выдавала розовые билетики.

Каждый вечер приходил Сандро в театр теней, смотрел, как скачут по белой равнине черные кавалеристы, как бегут в атаку черные пехотинцы, как взлетают на воздух черные камни черных крепостных стен, как склоняются в печали над черными телами погибших черные монашки. Сандро смотрел, и чудилось ему, что он слышит ржание лошадей, грохот орудий, слышит крики солдат, стоны умирающих, тихие молитвы сестер милосердия и разудалые похабные песни маркитанток.

Рядом с мальчиком сидели в театре теней молодые вдовы, детишки-сироты, плачущие пьяными слезами инвалиды. Сандро верил, они видят и слышат то же, что и он.

Однажды вечером, когда все уже думали, что представление окончено, волшебный фонарь мигнул, погас и зажегся снова.

Поле боя сменилось тихой городской улочкой. Стоящая возле кустов отцветшего боярышника девушка – так похожая на Ану – обнимала высокого, широкоплечего парня (не Гастона ли?). Он гладил ее по голове, отворачивался, чтобы скрыть непрошенные слезы, бережно целовал склоненную голову, потом бросился догонять уходящий полк. А она все стояла возле ворот и смотрела ему вслед.

Фонарь мигнул еще раз. По белой-белой улочке катилась пустая черная тележка, а в черной сточной канаве бултыхалась черная гнилая деревяшка с руками-обрубками.

Фонарь погас. На сцену вышел старый горбун.

- Почтенные зрители, представление окончено. Завтра мы покидаем ваш гостеприимный город. Спасибо, что посетили театр теней.

Выйдя из шатра, Сандро заплакал, сам не зная о чем.

Было поздно, но родители не спали. Они сидели в гостиной и молчали. На столе лежал белый листок бумаги с крестом вместо подписи.

Сандро замер в дверях. Невинный белый листок с черными жучками-буковками казался ему страшнее разрывов орудий, страшнее укуса ядовитой змеи, страшнее самой смерти.

- Твоя сестра, малыш… Ана… Вот, монашки прислали… - отец протянул руку к письму, но тут же отдернул ее, как будто боялся обжечься.

Сандро повернулся и выбежал на улицу. Он мчался изо всех сил, торопился, дважды, споткнувшись в темноте, чуть не упал, но успел. Хозяин театра теней садился в повозку, где уже было сложено его добро – и шатер, и волшебный фонарь, и белая простыня, и разобранная будочка. Где-то там, внутри, под крышей повозки, пряталась и тонкая нежная девушка – то ли вырезанная из картона, то ли настоящая.

- Ты!!! Ты!!! Это ты убил мою сестру и забрал ее в свой гадкий театр!

Сандро набросился на горбуна, принялся лупить кулаками по животу, пинать по ногам, царапать морщинистые, пятнистые от старческой «гречки» руки.

Хозяин театра теней погладил мальчика по голове.

- Нет, милый. Твою сестру убил не я, а горе. Как и мою внучку, тоже потерявшую любимого. И многих других – воинов и маркитанток, простых крестьян и кичливых дворян, монашек и слуг, - всех, кто погиб в бою или скончался от ран в лазаретах. Я лишь сохранил их души в волшебном фонаре.

- Но ты уедешь и увезешь с собой мою Ану!

- Теперь она будет жить вечно. Не только в твоем сердце и в сердцах твоих родителей, но и в сердцах тех, кто придет на представление театра теней. Их будет немало, поверь мне. В разных городах и странах, в убогих домишках и роскошных дворцах, в прошлом, настоящем и будущем.

- Ты – ангел смерти?

- Нет, мальчик. Я память жизни.

Master dixi

1.

Это будет решающая битва, финальная партия. Тот самый Армагеддон. Победа или гибель, мы или они, всё или ничего.

Master dixi.

Мы знали, что он прав.

Много месяцев мы провели в непрестанных тренировках, учились сражаться вместе и поодиночке, осваивали искусство стремительного блица и упорной блокады, расставляли на поле боя батареи и аванпосты, искали наилучшие места для засад и капканов. Мы рассчитали, сколькими пехотинцами сможем пожертвовать, обучили боевых слонов и кавалерию лавировать и перестраиваться под огнем противника.

Мы предусмотрели все варианты развития событий - затяжной бой и короткий - миниатюрный, защиту при гарде, атаку-мельницу. Нас не устраивала патовая ситуация, ничья по соглашению сторон, но мы просчитали и их, и пути выхода из цейтнота. Каждый возможный ход – и наш, и противника – был проанализирован, записаны все варианты развития событий.

Мы были готовы встретить и победить врага.

Отважные рядовые, доблестные кавалеристы, непревзойденные дрессировщики боевых слонов, смелые офицеры и умелые артиллеристы – лучшее войско, которое только и может выиграть последнюю битву. И возглавить его должен лучший, иначе нам не победить врага.

Master dixi.

Мы знали, что он прав.

2.

Мы выстроились на поле. Каждый - на отведенном ему месте, каждый – неприметная, но важная часть единого целого. Вдохновленные одной целью и возглавляемые лучшим из лучших, мы ждали начала битвы. В тот миг не было ни у кого из нас иных желаний и стремлений.

И вот появился наш противник. Он был один.

Надменность и самоуверенность – первый шаг к смерти. Он сам выбрал свою судьбу.

Master dixi.

Мы знали, что он прав.

И пошли в атаку. По черным и белым клеткам, повинуясь едва заметным движениям пальцев, то натягивавших, то ослаблявших нити, соединявшие каждого из нас с рукой Masterа.

Тот, другой, был один. Он коснулся пальцами клеток, где должна была стоять его армия, и на секунду мы замерли, в ужасе ожидая, что из недр, разрывая когтистыми лапами землю, вырывая с корнем могучие деревья и кроша камень, появятся воины-драконы - порождения тьмы и ужаса.

Вспорхнули из-под пальцев легкокрылые птицы, зазвенели на черных и белых лужайках колокольчики и мальвы, тонкий ручеек мелодии выскользнул из-под камня, потек по полю, ширясь, вбирая лепестки нот, букеты аккордов, проскальзывая через озерки вариаций и водопады импровизаций. Стебли арпеджио сплетались в венки; опадали с кустов и деревьев листья диезов и бемолей; плясали на пенных волнах квинты и кварты.

Master дергал за нити, побуждая нас идти вперед. И мы шли.

Его приказы были подобны грохоту обвала, но не в силах были заглушить шепот ручья и шелест листьев в лесу, песню цветов на поляне.

3.

Мы прошли все поле – из конца в конец, - повинуясь повелениям Masterа. Мы дошли до Ultima Thule, до границы и предела. Мы победили.

Наш противник завершил свою партию и исчез, не заметив ни нас, ни самого боя.

Master dixi.

Садовник

Хозяйка водит меня по саду, показывает, где что растет, рассказывает, как за чем ухаживать, что когда поливать и подкармливать. Это она правильно делает. Я-то, хоть и работаю садовником уже лет тридцать, - как бы не больше, - а таких экзотических растений не встречал, даже в старинных книгах про них не читывал. Поэтому хожу за Хозяйкой молча, внимательно слушаю, записываю.

На невысоких, похожих на смородиновые, кустах растут черные, красные и бледно-желтые камушки.

Гибкие лозы обвивают шпалеры, шелестят. Покачиваются под ветром тяжелые гроздья темно-бордовых, иссиня-черных, золотистых камушков для сада камней.

На грядках, увалившись боками на землю, вызревают опаловые, чуть светящиеся изнутри плоды – фонарики и светильники. Чуть дальше, в тенечке, прикрыв макушки блекло-зелеными листьями-занавесками, растут толстопузые ярко-оранжевые абажуры.

Застекленное здание оранжереи похоже на дворец Снежной Королевы. Но лишь снаружи. Внутри, как в любой оранжерее, - сумрачно, влажно, душно. Недалеко от входа прячутся в высоких стволах колонн капризные мраморные статуэтки, фарфоровые нимфы, изящные напольные вазы. Прямо из земли, как ананасы, – лезут, расталкивая широкопалые листья, – фрагменты барельефов, длинные полосы лепнины, цветы-зеркала – круглые, овальные, фигурные. В глубине – там, куда почти не попадают солнечные лучи, - шипят, щелкают ядовитыми хвостами орхидеи – горгульи, бафометы, пятиконечные звезды, демонические лики, искаженные злобой. Говорят, их надо кормить свежим мясом, иначе не вырастут. Быстро прохожу мимо, с трудом уворачиваюсь от «выстрелившего» длинного языка какого-то красноглазого дьявола. Хозяйка успокаивающе улыбается, что-то говорит про защитную одежду и перчатки. Ладно, справимся. Чай, не первые хищные орхидеи на моем веку.

Выходим через вторую дверь оранжереи. По обе стороны узкой тропинки – тканые лужайки, узорчатые гобелены, роскошные персидские ковры, аккуратно подстриженные, свежеполитые, сверкающие яркими красками разноцветных нитей.

За лугами – сад. Высокие деревья усыпаны плодами, склонившиеся ветки кое-где подперты рогатинами. Дома, домишки, сараюшки, каменные, деревянные, сборные. На самом могучем дереве я замечаю несколько роскошных замков – зрелые, тяжелые. Те же, что еще не поспели, свернулись, закуклились; их стены и крыши сложены, как недоделанные фигурки оригами.

Мы проходим под деревьями, Хозяйка ласково гладит рукой стволы, касается тонкими пальцами листьев. Оборачивается ко мне, смотрит вопросительно: согласен ли?

Да, большое поместье, много работы. Но мне не привыкать. Киваю – конечно, согласен.

***

Сегодня видел заказчика. Очень милый, толстенький, невысокий падре. Приехал за двумя горгульями и Ликом Сатаны (редчайшего ужаса орхидея!). Пока мы шли к оранжерее, падре рассказывал, что в его родном городке жители решили восстановить готическую церковь. Подсобрали денег, обратились к меценату, пригласили реставраторов. Что смогли, отремонтировали своими силами, - нефы, полы, стены кое-где подновили. Новые скамьи и алтарь местный плотник смастерил. С помощью приезжих мастеров, конечно. А вот за барельеф в центральной апсиде и скульптуры на крышах никто взяться не рискнул. Спасибо добрым людям, подсказали адресок Хозяйки. А у нее, видишь, и такие растения нашлись, благодаренье Господу!

Оставил священника у входа, сам натянул халат, рукавицы, достал клетки для перевозки – прочные, надежные, - пошел доставать растения. Горгульи, как ни странно, вели себя тихо – не шипели, не рвались укусить. Только постанывали, как больные щенки.

Выкопал их из земли осторожно, с корнями, - чтобы прижились на новом месте, - пересадил в клетки с землей. Лик Сатаны вздумал было ядом плеваться, но я его скрутил, цепями обмотал и тоже в клетку засунул.

Пока с помощниками дотащили клетки до телеги падре, - все упарились. Зато чаевые хорошие получили, поделили по-честному, как полагается.

***

На днях приходила молодая пара. Красивые, счастливые, поженились недавно, решили замок прикупить. Ишь ты, романтики какие! Сейчас замки-то не многие берут. И дело даже не в деньгах – богатых людей нынче немало, - просто не в моде они в наши дни. А барышня – нежная такая, голубоглазая, тоненькая, как феечка с картинки, - всё распевала:

- Ах-ах, винтаж, антиквариат! Уважаемый, а они у вас точно старинные, не новодел?

Ну тут я даже обиделся немного: знаю, как Хозяйка за чистотой сорта следит, прививает, как положено, старые деревья срубает – их, как на куски расколешь, на заготовки для скульптур хорошо берут.

Да, так о заказчиках же. Подобрал я нежной барышне и ее мужу-красавцу подходящий замок. Они со всех сторон его рассмотрели, убедились, что поспел. Я его съемником подцепил, стал хвостик выкручивать. Другие замки крышами захлопали, лестницами застучали, шпилями закачали. Да и «мой» так в сетке прыгал, что чуть не вывалился.

Молодожены испугались немножко, от дерева отбежали. Муж еще спрашивал потом – пока я плод упаковывал да перевязывал – вдруг замок их слушаться не будет, самовольничать начнет? Я только рукой махнул. Приезжают покупать, а сами ничего про выбранное растение и не знают. Они ж – дома-домишки – только на дереве, вместе с остальными, и шумят. А как снимут их, так сказать, корней лишат, сразу утихомириваются, каменеют или деревенеют постепенно. И становятся, какими домам, коврам, садовым дорожкам да прочим «элементам декора» быть положено – замершими навеки.

***

Три недели работали с помощниками без продыха. Мало, что дождей нет который день, так всё полить надо, да гобелены с коврами постричь, в оранжерее всех капризуль подкормить. Так еще Хозяйка сказала новых клеток да ящиков понаделать. Большой заказ, дескать, ожидается – то ли кантон какой, то ли целую страну-невеличку строить будем.

Завтра, говорят, приедут заказчики.

Устал я, как та собака из поговорки, да надо бы сходить перед сном, проверить – все ли ладно в моем саду.

Ночь сегодня такая спокойная – ни ветерка, ни шороха. Только звезды смотрят с небес, в цветах-зеркалах отразиться хотят.

Деревья в саду притихли, ровно перед бурей. Замерли замки, не шевелятся домики. Даже шаловливые бунгало, что так и рвутся с веток в небо, сложили крылья-крыши из пальмовых листьев, завернулись в них, как летучие мышки. Светильники да абажуры не ворочаются во сне с боку на бок, спят, ровно детки малые. Не капризничают статуэтки, не скрипят колонны. Даже шумные бафометы да вредные горгульи затаились.

Прохожу тихонько, на цыпочках, стараясь не потревожить хрупкий, как сказка Архитектора, сон моих растений. Что-то блеснуло в темноте. Зажигаю фонарь, прикрывая рукой, всматриваюсь.

По красноокому Лику Сатаны катится огненная капля, бесшумно падает в землю, растворяется в мягкой, удобренной почве.

А это что? Откуда здесь камушкам взяться? Они ж все на кустах да лозах вызревают.

Горгулья смотрит на меня выпученными глазами. Из-под каменных век капают черные слезы, застывают кусочками антрацита.

В окно негромко стучится лоза. В темноте не разобрать сорта – бордовый, золотистый или индиго. Недозревшие камушки сыплются с грозди, барабанят по стеклу.

Воздух в оранжерее сгущается. К привычной тропической влажности, теплу примешивается физически ощутимый запах страха. Страха смерти, неподвижности, вечности.

Оборачиваюсь, смотрю в немигающие глаза горгулий и нимф, глажу подвернувшуюся под руку резную полуколонну.

Большой сад у Хозяйки, много в нем дивных растений.

Но до рассвета еще есть время. Мы попробуем успеть.

Дом, открытый всем ветрам

Катя стояла в просторном холле. На окнах мигают разноцветные гирлянды. Из мебели - невысокая скамеечка возле двери и пара шкафов из ИКЕИ с зеркальными дверцами.

Ничего особенного, обычная прихожая в обычном загородном доме.

А вот дорога к нему была странной, чтобы не сказать больше.

Вообще-то Катя просто собиралась на выходные к подружке. Ирка разошлась с очередным парнем и удрала за город – умываться слезами и упиваться горем и папиным виски.

Двух дней в одиночестве Ирке хватило, потом она позвонила Кате.

- Здесь так пустынно, так скучно! Из развлечений – местное сельпо и парикмахерская уровня «привет восьмидесятым»! Я тут с ума скоро сойду, - голосила Ирка в мобильник.

- А ты не хочешь вернуться? – полюбопытствовала Катя.

- Нееет, - подруга немедленно зашмыгала носом. – Не хочу в город. Вдруг я Его встречу? В магазине, на улице, да, черт побери, у общих знакомых в гостях. Знаешь, сколько у меня приглашений – сейчас, перед праздниками?

- Так и развеялась бы, - осторожно заметила Катя.

- Не могу, не хочу, не буду! Депрессняк у меня – черный-пречерный. Ну, Каать, приезжай, ну что тебе стоит?

- Да куда ж я денусь, - буркнула верная подруга и, выключив мобильник, пошла собираться.

Вот так и получилось, что последние предновогодние выходные Кате предстояло провести на Иркиной даче. Было около семи часов вечера, когда девушка двинулась от станции к дому подруги по пустынной деревенской улочке.

Городская жительница до мозга костей, Катя была равнодушна к красотам природы, но невольно залюбовалась сверкающими сугробами, высившимися по обе стороны расчищенной дорожки; высокими темно-зелеными елями и тополями с заиндевевшими ветвями; пушистыми шапками снега на крышах темных домов и танцующими в свете фонарей снежинками. Дойдя до конца улицы, Катя свернула налево, в переулок. Еще минут пять – и она дома у Ирки.

За спиной послышались шаги. Девушка невольно обернулась. Тогда-то всё и случилось.

И вот теперь, после этого, Катя стояла в просторном холле чужого дома и понятия не имела, что ей делать дальше.

Обратно на улицу она не пойдет, ни за какие миллионы! Попросить о помощи? Ну, в самом-то деле, не убьют же ее только за то, что вломилась в чужой дом! Открытый, между прочим!

Катя постояла, прислушалась. Потом сняла сапожки, аккуратно поставила их на коврик возле двери и решительно двинулась по коридору.

Лестница на второй этаж, темная. Туда, наверное, не стоит. Дверь, запертая. Холл, поменьше, чем прихожая. В глубине холла – вход через арку в кухню, тоже темную. Еще дверь. За матовыми стеклами – неровный, дрожащий свет. И голоса.

Ну что, Алиса, попробуем войти в Зазеркалье. Других вариантов все равно нет.

***

Никакого Зазеркалья за дверью, разумеется, не было. Была просторная гостиная. Окна занавешены бархатными бежевыми шторами, наряженная елка подмигивает разноцветными лампочками, уютно потрескивают дрова в камине. Посреди комнаты – накрытый стол: в центре – огромная супница, разрисованная золотом; вокруг, как придворные у трона повелителя, - хрустальные вазы с салатами, белоснежные блюда с закусками, ведерко с шампанским во льду, несколько бутылок и графинов. На сервировочном столике – стопка тарелок, приборы, по виду, черненого серебра, бокалы, салфетки.

Вдоль стен мягкие диваны с подушками – тоже бежевые, на тон темнее штор; возле тумбы-трансформера – пара кресел.

В комнате были люди. Люди, господи! Их можно попросить о помощи!

Двое мужчин стояли возле камина, третий присел на край дивана, на котором лежала привлекательная женщина. Вторая женщина сидела в кресле, рядом – еще мужчина, в руке у него наполненный бокал. Возле окна тоже кто-то стоял, но кто – в полумраке не разберешь.

Катя уже открыла было рот, чтобы поздороваться, но так ничего и не сказала. Было что-то странное в собравшихся в комнате. Нет, не их внешность, хотя наряжены они были словно для маскарада. Скорее то, как неподвижно они замерли – не закончив фразы, не затянувшись сигаретой, не передав бокал…

Да люди ли это? Живые ли?

- Ну вот, все в сборе, можно начинать, - прозвучал приятный женский голос.

Ярко вспыхнуло пламя в камине, загорелись лампочки в стилизованных под канделябры и подсвечники торшерах и бра. Зашевелились люди. Как будто кто-то нажал кнопку «пуск» и включил поставленный на паузу фильм.

Очаровательная рыжеволосая женщина в темно-зеленом вечернем платье стояла в дверях. Катя готова была поклясться, что еще секунду назад позади нее никого не было. Не слышалось шагов, шелеста платья. Женщина возникла из ниоткуда, бесшумно, как призрак. Но выглядела она реальной, куда реальнее, чем те шестеро, что находились в гостиной.

- Итак, вы все собрались здесь неслучайно. Понять, зачем вы здесь, - значит найти выход. Путь у каждого свой, но обрести его вы сможете только вместе.

- Где я? Как я здесь очутился? Я ничего не помню! Отпустите меня домой! – все закричали разом, перебивая друг друга.

Женщина подняла руку. Всё замерло. Катя, еще мгновение назад оравшая громче всех, почувствовала, что не в силах пошевелиться, произнести хоть слово. Кажется, даже и вздохнуть не может. Что, она тоже стала персонажем «фильма», который то запускает, то останавливает эта рыжая стерва? Но это невозможно, так не бывает!

- Причина, по которой вы попали в этот дом, у каждого своя. Пока вы не выясните, зачем каждый из вас здесь, не сможете уйти. Я – лишь свидетель ваших дорог, не помощник и не волшебница. Думайте сами.

Женщина опустила руку и исчезла. Двери закрылись.

Несколько мгновений в комнате царила тишина, потом все снова закричали, зашумели. Женщина, лежавшая на диване, разрыдалась. Двое мужчин, схватив тяжелое кресло, принялись колотить им в дверь, в окна. Бесполезно – на матовом стекле не осталось ни царапинки. Третий мужчина швырнул бокал об стену. Раздался звон, во все стороны полетели осколки хрусталя. По деревянной панели потекла темно-красная жидкость, похожая на кровь, хотя это, разумеется, было вино.

- Перестаньте истерить! – рявкнул высокий привлекательный мужчина в деловом костюме, стоявший у камина.

Все притихли, лишь слабо всхлипывала лежащая на диване.

– Да, черт побери, мне все это тоже не нравится! Но от того, что мы будем бить посуду, рыдать и крушить мебель, - ничего не изменится. Попытаемся успокоиться – знаю, знаю, это очень трудно, - но мы попробуем. А потом все вместе подумаем, где мы и как отсюда выбраться. Для начала давайте познакомимся. Меня зовут Дон Смит, я менеджер банка «Империал» в Лондоне.

- Катя Орлова. Это псевдоним, разумеется. Своя фамилия у меня дурацкая, даже говорить не хочу, - Катя придвинулась поближе к менеджеру, разумно предположив, что неплохо бы заручиться поддержкой единственного вменяемого, мужчины в компании, к тому же такого симпатичного.

Всхлипывающая красотка в кимоно кокетливо прикрыла лицо веером (пластинки громко щелкнули).

- О-Юми-сан, обитательница Весенних покоев императора Хамаяси.

Толстопузый коротышка в засаленном халате вздернул подбородок.

- Я – Великий Хан. Имя мое слишком известно. Звучание его повергнет вас, ничтожных, в трепет и страх, потому и не будет произнесено.

- Это кто это тут ничтожный? – возмутилась сидящая в кресле дама с мушкой на щеке, в пышном платье с кринолином. – Я, между прочим, не какая-то там селянка, а маркиза Кларисса де Брюшо, виконтесса дю Грасье.

Маркиза недовольно фыркнула, поправила розу у корсажа и кокетливо накрутила на пальчик пепельный локон, стрельнув синими глазами в сторону высокого стройного мужчины в серебристом комбинезоне.

- Таки Двадцать Второй, андроид, - вежливо поклонился тот.

- Что такое андроид? – пропела маркиза, она же виконтесса.

- Он потом объяснит, мадам, - вмешался Дон. – А вас, уважаемый мистер, как зовут?

Статный кареглазый красавчик в потрепанных джинсах и замшевом пиджаке показался Кате знакомым.

«Актер какой-то, наверное. Хорош, зараза. И я его явно где-то видела».

- Тэд. Просто Тэд, с вашего позволения, - отозвался красавчик.

- Как пожелаете… Тэд.

Кате показалось, что Смит тоже узнал «актера», но, похоже, симпатии к нему не испытывал.

- Итак, дамы и господа, теперь мы официально знакомы. Давайте выпьем, закусим, – благо стол накрыт, - и, как полагается в приличном обществе, - Дон нехорошо покосился на красавчика Тэда, - побеседуем. Не будем обмениваться сплетнями о хозяйке дома – мы все равно о ней ничего не знаем. Не будем обсуждать погоду за окном – и так все знают, что там зима…

- Как зима? – вскрикнула О-Юми.

- Зима, зима, уважаемая сан. Четыре дня до Нового, 2034 года…

- Какого? – вскочила с кресла маркиза.

- Что? – обалдела и Катя.

Толстопузый Хан, уже запустивший короткопалую лапищу в тарелку с копченой колбасой, выронил кусок и, выпучив глаза, уставился на менеджера.

- Тааак, - протянул мистер Смит, - похоже, мы попали сюда не только из разных стран, но и из разных времен. Тем полезнее для нас всех будет обменяться историями наших жизней…

- Зачем? – недовольно пробурчал Тэд, залпом опрокидывая бокал виски.

- Затем, что все мы хотим вернуться туда, откуда пришли, - произнес Таки Двадцать Второй. – Я согласен с мистером Смитом: полученная информация поможет сложить вместе кусочки мозаики и разгадать загадку.

- Нафига мне обратно! – буркнул Тэд. – Мне и здесь отлично.

- Это вам отлично, мсье, а мне так плохо, что я от одной мысли, сколь далеко я от королевского замка, готова лишиться сознания. Милочка, одолжите мне веер, - маркиза-виконтесса требовательно протянула руку к О-Юми.

Японка, растерявшись от такой дерзости, безропотно отдала веер и сразу же прикрыла лицо широким рукавом.

- Вот, так-то лучше, - мадам де Брюшо облегченно вздохнула и, еще раз поправив многострадальную розу, требовательно протянула пустой бокал Тэду. – Что вы там пьете, юноша. Налейте и мне тоже.

- Давайте сядем, поедим, - вмешалась Катя. – Я, когда нервничаю, слона могу съесть.

Маркиза скривилась, окинула худенькую девушку презрительным взглядом и, встав с кресла, величественно проследовала к столу.

Глядя на слишком тугую шнуровку на талии Клариссы, Катя засомневалась, а сможет ли виконтесса вообще что-то в себя запихнуть, не боясь, что платье треснет по швам.

***

Это был странный ужин, чтобы не сказать больше.

Великий Хан и мадам маркиза наворачивали так, что у одного буквально трещало за ушами, а у второй опасно скрипели пластинки корсета. Хорошенькая О-Юми-сан ела, как птичка, все время прикрывая нижнюю часть лица рукавом и вздыхала, глядя на веер, которым обмахивалась Кларисса де Брюшо. Таки Двадцать Второй вообще не ел и весь ужин просидел, вежливо сложив руки на коленях. Тэд налегал на печеную утку, запивая ее таким количеством виски, что Кате казалось: красавчик-«актер» вот-вот свалится под стол. Сама же девушка, хоть и была голодна, пробовать рисковала только те блюда, которые до нее кто-то ел. Кто его знает, чем решила накормить гостей неведомо куда исчезнувшая рыжеволосая стерва. Кажется, только Дон чувствовал себя комфортно: ел, пил, закусывал, говорил комплименты дамам, чокался через стол с Ханом – тоже питухом еще тем, - и демонстративно игнорировал поднятый бокал Тэда. Последнего, впрочем, это ничуть не беспокоило. А вот неразговорчивость соседки - О-Юми, - была «актеру» явно неприятна.

«Похоже, воображает себя великим покорителем женских сердец!»

Когда были съедены и шоколадный лебедь, и кремовый торт, японка налила всем, кроме Таки, кофе.

Тэд уютно устроился на подоконнике, О-Юми уселась с ногами на диван, мадам виконтесса вернулась в кресло – вместе с ополовиненной бутылкой. Хан плюхнулся в соседнее, прихватив с собой большое блюдо с жарким.

«Вот же боров! И как только не лопнет!»

Таки Двадцать Второй встал возле двери, скрестив руки на груди. Катя, подумав, подрулила к усевшемуся у камина Дону Смиту. В конце концов, он единственный был похож на нормального человека в этой чокнутой компании.

Что немедленно и доказал, заявив, что готов рассказать свою историю первым.

- Может быть, тогда остальным будет проще.

- Давайте, давайте, акула делового Лондона, - хмыкнул Тэд. – Куда уж нам до вашей смелости.

Мадам де Брюшо салютовала бокалом.

- Да-да, Донно-сама, мы внимательно слушаем, - пропела О-Юми.

Таки Двадцать Второй кивнул, а Великий Хан что-то неразборчиво хмыкнул и потянул очередной кусок мяса с блюда.

- Рассказывайте, Дон, рассказывайте, - присоединилась к общему хору Катя.

***

Ничего интересного ни в истории Дона, ни в историях остальных гостей странного дома Катя не обнаружила. Так же, как не смогла найти подсказки: как и почему каждый из них очутился здесь.

Мистер Смит оказался обычным businessman из Сити. Частная школа, Оксфорд, служба в престижном банке. Дон успел дорасти до менеджера среднего звена, обзавестись постоянной подружкой. Регулярно ездил отдыхать в Швейцарию – кататься на горных лыжах, и на Бали – заниматься дайвингом.

«Отличное CV! А подружку и задвинуть можно, в случае чего!»

20 декабря 2034 года Дон отправился за покупками, но, открыв дверь торгового центра, внезапно очутился в прихожей загородного дома.

Противный засаленный Хан так и не смог объяснить, в каком году какого века он жил. Зато, перемежая бессвязные фразы чавканьем, рыганием и бульканьем, долго пытался поведать, какой он весь из себя великий, сколько царств-государств завоевал и как многочисленные сыновья с вельможами пытались ему козни строить да с трона свергать. Поняв, что вредного папашку-повелителя отравить не получится, заговорщики решили попросту отрубить ему голову.

«Жаль, не успели!»

Но отважный Хан сбежал из шатра любимой жены, даже портки толком не успев натянуть, и вломился прямо в гостиную рыжеволосой стервы.

Слушая историю О-Юми, Катя чуть не расплакалась - так ей жалко стало бедную японочку. Впрочем, рассказ о девочке, ставшей любимой наложницей императора в одиннадцать лет и страдавшей от зависти соперниц, - произвел впечатление даже на мадам виконтессу. Госпожа Кларисса вздыхала, сопела, потела, потребовала подать ей очередную бутылку вина и, наконец, смахнув со щеки искреннюю слезу, вернула О-Юми веер.

Хорошенькая японка витиевато поблагодарила маркизу и поведала обществу, как попала в дом. О-Юми шла по галерее в покои императора, отодвинула очередную ширму и очутилась в темном коридоре. Поначалу наложница повелителя страны Ямато не сообразила, что это «очень странная» галерея, и лишь удивилась, почему не горят светильники. Держась за стену и ожидая еще обид и пакостей от прочих наложниц Хамаяси, О-Юми двинулась туда, где на стенах виднелись слабые отблески огня. И попала в гостиную.

Красавчик Тэд оказался не актером, а серийным насильником и убийцей. И, кажется, он – единственный, кто не хотел возвращаться туда, откуда пришел. Потому что дверь, открывшаяся перед ним, вела не в комнату с электрическим стулом, а в украшенную к Новому году прихожую мирного дома.

Слушая подробное, полное гордости за содеянное повествование Тэда, прерываемое комплиментами в адрес «присутствующих очаровательных дам», Катя внезапно сообразила, что мертвой хваткой вцепилась в предплечье мистера Смита, который успокаивающе поглаживает ее по голове.

О-Юми забилась в угол дивана и смотрела на Тэда полными ужаса глазами. Госпожа виконтесса нехорошо улыбалась и поигрывала столовым ножом.

Бесстрастное лицо Таки Двадцать Второго исказила гримаса отвращения. И только Хан одобрительно похрюкивал и ритмично, как китайский болванчик, кивал головой.

После «актера» слово взяла маркиза де Брюшо. Сверкая глазами на мило улыбавшегося Тэда, она рассказала, какими галантными и куртуазными были все три ее супруга и пара десятков любовников. Затем сообщила, что и Его Величество, почтивший виконтессу вниманием, отличался достойными манерами и предпочитал вступать в близкие отношения только с живыми дамами. А, узнав, что один из его приближенных изволит баловаться с задушенными горничными и пастушками, приказал отрубить тому голову. Не посмотрел, что герцог!

Мадам Кларисса попала в прихожую дома вместо спальни короля и, разумеется, была весьма огорчена этим фактом.

История Таки Двадцать Второго оказалась самой увлекательной. Оказывается, он входил в опытную партию андроидов, созданных в каком-то отдаленном постапокалиптическом будущем. Органические части тел ученые, ничтоже сумняшеся, заимствовали у попавших в аварии или умерших от болезней бедняков. И вот, случайно выйдя за территорию научного центра, бедный Таки столкнулся с озверевшей толпой родственников людей, которых пустили на опыты. Андроид вынужден был бежать, куда глаза глядят, главное - подальше от сапиенсов, рвущихся разобрать его на запчасти. Таки мчался по полуразрушенной улице и внезапно увидел светящийся прямоугольник портала. Решив, что хуже быть не может, андроид запрыгнул в портал и очутился посреди кухни, откуда и дошел до гостиной.

Наступила тишина. Наконец до Кати дошло, что все смотрят на нее и ждут ее рассказа. И тут девушке стало страшно – второй раз за день. Описать пережитый ужас словами, вспомнить в подробностях все, что произошло с того момента, когда она обернулась и увидела…

Катя всхлипнула. Чужие истории могли быть сколько угодно трагическими, переживательными, но они оставались историями. То же, что случилось с Катей – было настоящим.

Дон Смит мягко похлопал девушку по руке и протянул бокал с вином.

Катя выпила залпом и, собравшись с духом, рассказала. Как на тихой деревенской улочке увидела толпу грязных, оборванных зомби. Они бормотали что-то несвязное, тянули к девушке лапищи, надвигались серо-красной толпой, роняя то фалангу, то фрагмент скальпа, то кусок мяса. Катя завизжала и бросилась прочь – сначала по тропинке, потом напрямик, перебираясь через сугробы. Вломилась в какую-то калитку, промчалась по дорожке, распахнула дверь и очутилась в той самой прихожей.

***

- Нетрудно догадаться, что общего в наших историях, - заметил мистер Смит. – Каждый из нас находился в опасной ситуации…

- Или в той, которую считал опасной, - вмешался Таки Двадцать Второй.

- Именно. И, спасаясь, открыл вход-выход из своего мира в этот, непонятно где находящийся.

- А как же быть с вами, Донна-сама? – спросила О-Юми. – Вы, как я поняла, изволили идти в лавку за покупками.

- Откуда мне знать, уважаемая мисс, что произошло бы в торговом центре? Может быть, нас захватили бы террористы, или случился пожар, или порвалась лента эскалатора.

- Что такое эскалатор? – полюбопытствовала маркиза-виконтесса.

- Самодвижущаяся лестница, мадам.

- А вы обратили внимание, дамы и господа, что мы все прекрасно понимаем друг друга, - заметил Тэд. - Ладно, допустим, я и Дон говорим на одном языке, а очаровательная мисс Катя его знает, потому что она не только очаровательна, но и умна.

Катя поморщилась. Комплименты из уст «актера» ее совершенно не радовали. Да и, на самом деле, английский она знала очень плохо.

- Предположим также, что Таки – как житель будущего и самообучающаяся полумашина, - тоже знает этот язык. Но почему мы понимаем Хана и прекраснейших О-Юми и Клариссу, а они понимают нас?

- Я поняла! – закричала Катя. – Теперь я все поняла! Вы все говорили на русском языке!

- Это еще почему? – возмущенно буркнул Хан. – Все в Поднебесной знают язык повелителя и изъясняются на нем!

- Да пошел ты! Ты – ненастоящий! И вы все – ненастоящие! Реальна здесь только я – известная писательница Екатерина Орлова. А вы – персонажи моих ненаписанных произведений. Меня привела сюда эта рыжая… муза. Она же подсказала мне сюжеты и героев будущих романов. Вот так вот! И эта стерва – тоже персонаж! Я придумала… нет, я придумаю ее, непременно придумаю! И обязательно убью!

Стены комнаты задрожали, взметнулось вверх пламя в камине. Раздался зловещий хохот. Люди в гостиной замерли, словно невидимый зритель снова остановил «фильм», нажав на кнопку «паузы».

***

Ирка сидела за столом возле полупустой бутылки коньяка и, хлюпая носом, писала рассказ о вымышленной подруге Кате Орловой – красавице, умнице, топовой писательнице, - которая так никогда и не доберется до Иркиной дачи, потому что на тихой деревенской улочке на нее нападет серийный маньяк и жестоко убьет, а потом изнасилует. Плевать, что никаких маньяков в их поселке отродясь не водилось.

Ирка не знала, что в этот самый момент рыжеволосая женщина в зеленом вечернем платье пишет историю про невезучую дурочку, которая напьется до невменяемого состояния, завалится спать на диване в большой комнате и погибнет от пожара, вызванного непотушенной сигаретой.

В отличие от Ирки, рыжеволосая знала, что прямо сейчас кто-то пишет роман ее жизни. Но ее это абсолютно не беспокоило. Какая разница, кто-то или Некто создал этот мир и населил его персонажами, считающими себя настоящими. Главное, удобно устроиться в этой, написанной «под тебя» реальности.

Случай в пути

Синнитон был странным городком, но понял я это не сразу. Сейчас я думаю, что мог бы вообще ничего не понять, если бы не зима.

Обычно наш караван проходил через Синнитон четыре раза в год – дважды осенью и дважды весной, - да и проводили мы там от силы десять-двенадцать часов. Вечером останавливались в придорожном трактире, ужинали, ночевали, а ранним утром снова отправлялись в путь. Ни времени, ни желания изучать городок – один из многих на долгом пути, - не случалось.

Но однажды мне пришлось задержаться в Синнитоне. Той осенью тяжело заболел мой младший сын. Две недели мы с женой бессонными ночами сидели возле его кроватки, готовили целебные настои и припарки, выслушивали советы самых знающих лекарей столицы. Наконец малыш пошел на поправку, и я смог – уже спокойный душою, - покинуть родные края.

Когда караван тронулся в путь, проезжий тракт и пустые поля уже были укрыты пушистым снежным покрывалом. Снег лежал на деревьях в лесу, укутывал невысокие придорожные кусты. По утрам приходилось разбивать ледяную корку в колодцах, чтобы добраться до воды. Но зиме этого было мало. Снег все падал и падал, засыпал землю, словно хотел навеки схоронить ее. Холода стояли такие, что птицы замерзали на лету и падали в пушистые, мягкие сугробы, да так и оставались там – в белых сверкающих могилах. Дикие звери выходили к самой дороге, так что нам приходилось быть все время настороже и держать наготове луки, стрелы и копья.

Недалеко от Синнитона пали два мула. Мы не успели еще снять поклажу, как меж деревьями – а лес подходил здесь вплотную к тракту, - замелькали серые тени.

Бросив трупы на растерзание голодным волкам, мы поспешили к городу, огни которого уже были видны вдалеке.

На следующее утро после прибытия, оставив товарищей на постоялом дворе, я отправился к местному скототорговцу и быстро сговорился с ним о покупке трех мулов (двух взамен павших, и еще одного – запасного), которых, однако, нужно было пригнать с загородной фермы. Нам предстояло провести в Синнитоне два или три дня.

Пока мои люди и утомившиеся от долгого пути ездовые и тягловые животные отдыхали, я бродил по городу. Бродил без всякой видимой цели, побуждаемый лишь любопытством и бездельем.

Я желал поблагодарить богов за наше чудесное спасение из лап смертельного холода и от ярости голодных диких зверей, потому и зашел в храм, что стоял на главной площади. Церковь была построена давно, но ее, похоже, регулярно подновляли: в темно-серой кладке я заметил светлые камни и следы раствора; ярко-желтые и алые стекла витражей вставили в металлические рамки совсем недавно, внутри же были развешаны расшитые золотыми и серебряными нитями покровы и занавеси. Впрочем, одна из башенок над вратами покосилась, со второй же упало каменное навершие. Да и деревянный пол в храм местами подгнил и разваливался.

Шла служба. Стараясь производить как можно меньше шума и не наступать на скрипящие половицы, я прошел на свободное место невдалеке от помоста, на котором стоял священник. Он был стар, седовлас, приятен лицом и почтенен обликом. Лишь выпирающий меж лопатками горб нарушал гармонию образа почтенного служителя богов. Этот горб невольно привлекал мое внимание, мешал сосредоточиться, но затем – когда зазвучал прекрасный хорал - я погрузился в благочестивую медитацию и уже не всматривался в священника.

Я благодарил богов за то, что помогли нам добраться до Синнитона целыми и невредимыми, просил здоровья сынишке, удачи – нашему путешествию, добра и мира - жителям этого города и иных городов, что ждали нас на долгом пути. Наконец, зазвучала финальная оратория и прихожане запели. В мелодичное пение мужчин и женщин вплетался чей-то грубый голос, который нарушал гармонию хорала, как карканье ворона – песнь соловьев.

Я невольно обернулся и увидел двумя рядами дальше ражего парня с красным лицом и руками, выводившего рулады громко, не в такт и немного в нос. Одежда его была в нескольких местах прожжена, а кожаный фартук и заткнутые за пояс кожаные же рукавицы недвусмысленно указывали на его ремесло. Кажется, местному кузнецу в детстве секач на ухо наступил. Пел парень, однако, со всем старанием; в глазах его стояли слезы мистического восторга.

Когда служба закончилась и прихожане потянулись к выходу, я задержался, чтобы опустить несколько монет в кружку для пожертвований. Тогда-то я и увидел, как юная девушка выходит с хоров вместе с органистом. Оба они были молоды и красивы – высокие, стройные, с правильными чертами лиц. Мне подумалось, что они могли бы быть братом и сестрой, ибо было в их обликах нечто схожее. Но если глаза девушки сияли голубизной летнего неба, то глаза юноши были белы, как засыпавшие мир снега.

Органист был слеп.

Подруга или сестра бережно свела его под руку по лестнице, помогла надеть теплый плащ и вывела на улицу.

Не знаю зачем – может быть, из того же праздного любопытства, или потому, что делать мне все равно было нечего, - я пошел за парой по заснеженной улице.

Путь наш был недолгим: вскоре юноша и девушка дошли до скромного одноэтажного домика, на пороге которого стояла маленькая сухонькая старушка. Один глаз ее был закрыт черной повязкой. Старушка взяла слепца за руку, и они скрылись внутри. Девушка же – похоже, не сестра, но подруга или просто добрая прихожанка – направилась обратно и вскоре поравнялась со мной.

Увидев юницу вблизи, я понял, сколь хороша она! Куда лучше, чем показалось мне в храме. Такой невозможной, совершенной красоты мне не доводилось встречать в нашем грешном мире. Нет, в душе не вспыхнула любовь (сердце мое навеки принадлежит лишь моей прекрасной, доброй супруге), но лишь восторг и восхищение – сродни тому, которые появляются, когда мы смотрим на дивную картину или прекрасное творение скульптора.

Как я уже говорил, девушка была высока ростом и стройна, но ее женственные формы не могли скрыть ни скромное длинное платье, ни неуклюжий, подбитый мехом полушубок. Лицо же ее поражало гармоничностью черт, свойственной ангелам и богам, но не простым смертным. Длинные золотистые волосы выбивались из-под капюшона и, казалось, светились своим, собственным светом, как лучи солнца в этот ясный день. В синих глазах же отражалась глубина небес.

Как завороженный – ибо истинная красота способна околдовывать нас, даже если намерения и помыслы наши чисты, - двинулся я за красавицей, не думая, куда и зачем иду.

Мы вернулись на центральную площадь и тут девушка, возможно, заметив или почувствовав мое присутствие, обернулась. Не желая показаться навязчивым, или упаси боги, злонамеренным, я замедлил шаг, а затем свернул в боковую улочку и зашел в лавку.

Еще у порога я заметил, что вывеска покривилась, а дверной колокольчик, вместо мелодичного звона, издает хрипы и перханья, как старый цепной кобель. Внутри же лавки царили порядок и чистота. Хозяйка – приветливая женщина средних лет, опрятно одетая и миловидная, - слегка заикаясь, спросила, что мне угодно.

Подумав, что – коли уж выдался случай – надо пополнить запасы для предстоящего пути, - я приобрел изрядное количество сухарей, крепкой виноградной водки (не для чего иного, как для поправки здоровья сотоварищей), мороженых нарезанных овощей и других нужных в дороге вещей. Расплатившись с владелицей лавки, я попросил доставить все купленное в трактир и задержался поболтать, поскольку других посетителей не было.

Мы говорили о суровой зиме (ни я, ни лавочница не припоминали такой), об оставленном мною в столице семействе (как оказалось, у собеседницы моей тоже было двое детишек), о трудностях пути нашего каравана и, конечно же, о Синнитоне, где женщина родилась, выросла, вышла замуж и прожила всю свою жизнь..

Неспешно текла наша беседа, когда в лавку забежали двое мальчиков – сыновей хозяйки, которых она и представила мне, без всякого сожаления сообщив, что один из детей нем, как и отец его.

Узнав, что довелось им встретить торговца-путешественника, старший из мальчиков (заикаясь, как матушка), начал расспрашивать меня о дальних городах и виденных в пути чудесах. Я удовлетворил его любопытство, и, попрощавшись с милой женщиной и ее детьми, вышел на улицу.

Низкое зимнее солнце уже склонялось к закату, когда я вернулся в трактир. Там, к изумлению своему, увидел не только трактирщика – здорового мужика, лишенного левой руки. Вместо нее к культе был пристегнут кожаными ремешками неуклюжий крюк, которым, однако, трактирщик пользовался весьма ловко, подцепляя бочонки с пивом и тяжеленные части туш быков и овец.

В трактире было людно. Спутники мои, рассевшись по разным столам, вели беседы с местными обитателями.

Но не желание жителей Синнитона поговорить с проезжающими и ради того собравшимися в заведении удивило меня. По залу прошла и села за стол в дальнем углу та самая юная красавица, которую утром принял я за сестру слепого органиста.

Присмотревшись, я заметил, что за столом уже есть другой человек. Впрочем, человеком он мог показаться лишь спервоначалу. Стоило взглянуть на выкаченные глаза, лишенные искры разума, видной даже в очах собак и домашней скотины, на трясущуюся голову, на полуоткрытый рот, из которого капала слюна, вслушаться в дребезжащий голос, произносящий бессвязные слова, и любой бы догадался, что это существо – безумно. Деревенский или городской дурачок, юродивый, из тех, кого можно встретить на церковной паперти, на ярмарке, или, как сейчас, в трактире. Добросердечные люди делятся с блаженными старыми вещами, подают монетку-другую, угощают едой, не позволяя умереть от голода и холода.

Но увидеть рядом с безумным прекрасное юное создание, опрятное и красиво одетое, – что могло бы быть дивнее и страннее? Однако, вот, девушка сидела рядом с дурачком, ласково гладила его по руке.

Трактирщик принес тарелку с едой, и красавица, взяв ложку, принялась кормить блаженного, аккуратно вытирая рот и подбородок, чтобы крошки еды и слюна не пачкали лицо и одежду бедняги.

Так, уже второй раз за этот день, я убедился, что девушка не только прекрасна обликом, но и добросердечна.

Наевшись, дурачок неловким поклоном поблагодарил хозяина и ушел на улицу. Как мне позднее сказали, бедняга не имел своего дома и спал то в притворе церкви, то на конюшне при трактире, а теплыми летними днями – на площади, укрывшись где-нибудь под телегой или прямо на траве.

Девушка же прошла на кухню помочь судомойке с посудой. О том мне сказала наутро сама судомойка – неопрятная глуховатая старуха, то ли тетка, то ли свойственница трактирщика.

Признаю, очаровательная и добрая девушка, имени которой я так и не узнал, настолько занимала мое воображение, что весь следующий день я бродил по городу, надеясь увидеть ее. И надежды мои были не напрасны.

Ближе к полудню, когда неяркое зимнее солнце озаряло мир слабым светом, теряясь в легкой туманной дымке, я увидел девушку, идущую с корзинкой к ратуше – прекрасному зданию из белого и красного кирпича, окруженного кованым забором с дивными узорами.

Главным украшением ратуши служили часы – дивное чудо, созданное великими мастером. Украшенные фигурками апостолов, в полдень и в полночь являющимися перед зрителями; движущимся небосводом с Солнцем, Луной и звездами; ужасающей Смертью с косой в деснице и аллегорическими изображениями семи смертных грехов; - увы, ныне часы были неисправны и не радовали жителей города мелодичным звоном каждые четверть часа и гулким боем колоколов каждый час.

Я запрокинул голову и увидел человеческую фигуру, мелькавшую в отверстиях-окошках часов. Я ничего не мог разглядеть в подробностях, но проходящий мимо торговец с тележкой, груженой овощами, сказал, что дивный механизм был создан великим умельцем лет двести назад. Сей умелец, как поведал мне тот же торговец, приходился прадедом нынешнему часовщику, как раз сейчас занятому исправлением поломки. Прекрасная же девушка, уже второй день занимавшая мое воображение, была дочкой часовщика и несла отцу обед.

Торговец похромал прочь со своей тележкой, я же пошел искать дом часовщика, движимый все тем же смутным, мне самому неясным чувством. Признаюсь честно, я надеялся не только еще раз увидеть красавицу, но и вступить с ней в беседу.

Идя по городу и всматриваясь в фасады домов, вывески торговых лавок и названий улиц, людей, по своим делам и играющих детишек, я думал о том, сколь странен и необычен Синнитон. Так, погруженный в думы, я добрался до лавки часовщика.

Сквозь широкое окно я увидел дочку мастера. Видимо, девушка пришла ранее меня - другой, более короткой дорогой. Красавица разговаривала с пожилой особой, выгружавшей из корзинки на прилавок банки с вареньем.

Я вошел и вежливо поклонился обеим дамам. Юница одарила меня улыбкой, от которой у меня – солидного человека, отца семейства, верного мужа – подкосились ноги. Другая же дама поклонилась в ответ, нервно подергивая головой, словно сама была неисправным часовым механизмом.

Мы – все трое – обменялись вежливыми фразами о солнечном деньке, о холодной зиме, тягостной и для людей, и для скотов, и для растений. Страдающая тиком особа, оказавшаяся владелицей самого большого в городе сада, пригласила меня зайти к ней за сушеными фруктами, вареньями и джемами, которые она готова была продать нам по сходной цене. Я поблагодарил и обещался послать к фермерше сотоварища.

Дама попрощалась с нами и ушла, слегка подергивая головой и заваливаясь на правую сторону при ходьбе.

Не думая ни о чем дурном, но наущаемый (как понял я уже гораздо позднее) неким демоном, я начал расспрашивать дочь часовщика о жизни в Синнитоне. И узнал, что матери своей, скончавшейся при ее рождении, девушка не знала, живет с отцом, которому помогает в лавке так же, как помогает и другим обитателям города – трактирщику, священнику, фермерше и прочим.

Я не смог сдержать удивления и заметил, что она сама отличается от остальных жителей. Много времени у меня ушло на объяснения, что, в то время как каждый житель Синнитона в чем-то ущербен – кто хром, кто лишен зрения или слуха, кто страдает от болезни или калечества; да даже и каждый дом словно борется с гармонией, присущей искусным творениям рук человеческих, – где покосившимися воротами, где отвалившимся ставнем, а где и разрушенной крышей, - она сама кажется дивным цветком, лишенным всякого изъяна и возросшим на неподходящей почве.

Она прекрасна, добра, умна, расположена к людям вокруг. Чего ждать ей – такой совершенной – в этом городе – воплощении несовершенства человеческой природы. Что ждет ее здесь? Брак ли со слепым органистом или кузнецом с луженой глоткой? Вечное исправление того, что нарушает гармонию? Помощь убогим, не способным оценить, что за дивное чудо обитает рядом?

В то время как в других городах она могла бы, в полной мере показывая свои достоинства, стать супругой равного ей по достоинствам человека, матерью столь же очаровательных детей; могла бы наслаждаться лицезрением красивых храмов, слушать великих певцов, смотреть на картины великих художников.

Девица же, обдумав мои слова, сказала, что всегда была счастлива в родном городе и не мыслит себе иной жизни, как в окружении близких ей людей.

Я покинул лавку часовщика смущенный душой, ибо чувствовал свою неправоту, одновременно пребывая в уверенности, что такому бриллианту, как юная красавица, - подобает иная оправа.

***

Вечером того дня я с сотоварищами сидел в трактире. Наших мулов должны были привести уже наутро, так что мы обсуждали путь и обдумывали, как лучше избегнуть пустынных дорог и холодных лесов, полных дикими зверями.

Внезапно в залу вбежал уже виденный мною городской дурачок. Нервничая более обычного, пуская слюни и невнятно гукая, он подскочил к трактирщику и начал говорить, размахивая руками. Странный язык блаженного, видимо, был привычен местным, потому что трактирщик тут же захлопотал, что-то крича бывшим в трактире мужчинам. Все повскакивали со своих мест, оставив недопитые кружки с элем и остывающее жаркое, похватали полушубки и плащи и кинулись к выходу.

Вслушавшись в нестройный гомон, я понял, что пропала дочка часовщика. Юродивый видел, как она, с котомкой за плечами, выходила за городские ворота.

Сердце мое, казалось, остановилось на минуту, перестав биться от ужаса и стыда. Понял я, что смутил прекрасное и невинное дитя своими речами, потому и пошла она неведомо куда искать лучшей доли.

Напуганный не меньше местных жителей, я собрал своих товарищей. Все вместе тронулись на поиски, прихватив факелы и фонари, ибо было уже темно, и копья с мечами – для защиты от диких лесных зверей.

Разделившись на группы, мы бродили по темному лесу, испуганно вздрагивая при виде темных теней, кои могли оказаться как наваждением ночных демонов, так и голодными волками или злобными кабанами, - окликали девушку, искали под деревьями и в зарослях колючих ежевичных кустов.

Сила отчаяния, чувство вины уводили меня все дальше и дальше в лесную чащу. И вот, возле высокой ели я и нашел бедную девушку. Она лежала, полускрытая тяжелыми лапами, словно ель обнимала красавицу, пытаясь согреть. Снежинки уже не таяли на бледном лице, на прядях волос намерзли сосульки. Приложив руку к груди девицы, я не смог расслышать через одежду биение сердца. Подхватив красавицу на руки, напуганный, я стал громко сзывать других искателей.

Все вместе мы принесли девушку в отчий дом. Навстречу нам выбежал несчастный отец – бледный, почти как его дитя, с растрепанными волосами, в слезах.

Силач-кузнец отнес девушку в заднюю комнату, после чего мы все покинули лавку часовщика.

***

Что мне сказать более? На следующее утро привели наших мулов и караван тронулся в путь. Много еще опасностей и приключений пришлось нам пережить, но все они и оканчивались благополучно и не могли сравниться с тем, что случилось в Синнитоне.

Не раз еще ходил я с товарами из одного города в другой, но всегда, когда путь наш пролегал через этот город, я старался – пусть и сделав крюк, - обойти Синнитон стороной. Причиной тому было не только непроходящее чувство вины перед несчастным отцом, соблазненной девицей и всеми жителями городка, но и то, что довелось мне увидеть в доме часовщика, когда вернулся я туда под покровом ночи.

Сердце мое было неспокойно. Страдая и не в силах уснуть, я пришел, чтобы – пусть и невидимо, стоя возле дома, - оплакать погубленную мной невинную жизнь.

В одном из окон горел свет. Думая, что именно в этой комнате свершается бдение над телом красавицы, я подошел и заглянул внутрь.

В комнате собрались уже виденные мною и незнакомые жители Синнитона. Каждый, казалось, был занят важным, но странным делом: кто смачивал в темной жидкости, похожей на масло, тряпицы; кто – кажется, это были кузнец и трактирщик, - что-то ковали из малых кусочков металла; две незнакомые женщины спешно шили, низко склонив головы.

Девушка лежал на столе, освещенном яркой лампой, закрепленной к потолку. Рядом стоял часовщик. Вооружившись своими инструментами и нацепив на глаз искусственное око – оружие всех часовщиков, - он, казалось, копался во внутренностях умершей. Я отшатнулся было, испугавшись, что стал свидетелем дьявольского ритуала, но, всмотревшись, понял, что тело красавицы было распахнуто, подобно задней крышке часов. И так же, как в часах, виднелись внутри не мышцы, кишки, легкие, связки и сухожилия, но зубчатые колесики, втулки и передаточные цепи.

И тогда постиг я, что прекрасная девица была воистину дочерью этого странного города. Ибо и в ней таилось несовершенство.

Листы ненайденной хроники

…Песчаная буря бушевала несколько дней. Поначалу мы пытались держаться вместе: сняли поклажу с вельблюдов, составили ящики и тюки кругом, в центр коего поместились сами – торговцы, стражники, караванщики, - и поместили животных, накрыв и себя, и их попонами. Но безумный, не иначе как демонами адскими насланный ветер раскидал наше укрытие - казавшееся таким надежным, но на деле жалкое и бессильное против ярости природы. Вихри пронеслись через лагерь, разогнали вельблюдов. Кого из наших заживо схоронили в песчаной могиле, а иных, подняв на воздуси, швырнули потом об землю, выбив мозг из головы и дух из тела. Обломки деревянных ящиков с пряностями, колья шатров, копия и стрелы из колчанов, тяжелые рулоны парчи и бархата, бочонки с вином, шкатулки с благовониями – всё, всё жадный до добычи смерч утащил с собой, лишив жизни и спутников моих.

Не ведаю, сколько пролежал я под обрушившимся шатром, моля Господа Всемилостивого сохранить мне рассудок и жизнь в сем адском кружилище, но очнулся я от внезапно павшей на небо и землю тишины.

Приподняв край укрывавшей меня ткани, с трудом открыв очи, засыпанные песком и залитые слезами, посмотрел я на мир вокруг. Буря кончилась. Вокруг простиралась пустыня, и ни следа нашего каравана, лагеря и дороги, коей многие годы проходили ранее и мы, и другие сотоварищи-торговцы и путешественники.

…Люди той земли, что лежит на много дневных переходов от моего родного края, поначалу принимали меня как дурочка или шута, ибо я не ведал их наречия и не мог объясняться, как подобает разумному существу. Язык же знаков, коий почитал я универсальным и единым, также был у нас различен. Так, мое приветствие и пожелание добра и мира казалось оскорблением, задевающим честь матушки того, с кем вступал я в беседу, а благодарность, кою выражал я жестами хозяйке, понималась ею как непристойное предложение.

Но по мере того, как постигал я наречие той земли, где очутился волею Господней, научался я обращаться и с Сидом - добрым караванщиком, спасшим меня в пустыне от смерти неминуемой, - и с другими людьми, среди которых мне теперь предстояло обретаться Бог весть сколько времени, покуда не найду я способа вернуться в родную сторону.

Живя у Сида, я старался лучше понять нравы и обычаи его земли, расспрашивал его домочадцев и слуг. Постепенно, осмелев, я начал выходить из дома, бродить по улицам большого города, заходить на рынки, в трактиры, в храмы и иные публичные места, рассматривать, не преступая законов вежливого обхождения, других людей, вступать с ними в беседы.

Так, постепенно, узнавал я лучше обитателей города, в коем очутился, обыкновения их, привычки, законы и правила общежития.

Много странного и дивного довелось мне увидеть в той земле. Не знаю, достанет ли времени и сил поведать обо всем, но я, как то подобает честному летописцу, постараюсь записать, ничего не упуская.

…В тот день Сид привел меня в большое здание, где чиновники выдавали торговцам бумагу от правителя города, в коей содержалось позволение продавать разные товары. Прочитав ту бумагу, я нашел ее мудрой и правильной (наш повелитель не написал бы лучше!), ибо там указывалось, что всякая еда должна быть свежей и не протухшей, ткани – добротными и красивыми, оружие и орудия для домашних и полевых работ – остро заточенным и прочным, украшения – сделаны из золота, серебра и настоящих драгоценных камней, а из дешевых – лишь для простонародья. Но потом вздумал я в сердце своем: зачем надобно говорить о предметах, кои являются естественными законами для каждого мастерового и торговца. И как не нашел ответа на свой вопрос, то задал его Сиду. Друг же мой лишь рукой махнул и рассмеялся.

- То, что тебе представляется единственно возможным порядком вещей, потому что так принято в твоей земле, у нас таковым не является. Такую бумагу может получить любой торговец, стоит лишь ему уплатить пятьдесят золотых динариев в канцелярию градоначальника. После же может он торговать, чем ему вздумается, выдавая поддельные стекляшки за драгоценные смарагды и бриллианты, блестящую, но непрочную ткань за шелка из Катая, а разогретые в печи позавчерашние хлеба – за только что испеченные. Так поступают все, и я тоже. Ибо, если продавать товар за настоящую цену, не только не получишь никакой прибыли, но, напротив того, очень быстро разоришься и пустишь по миру детишек и сродственников своих. Да и найдись в городе один, кто пожелает вести дело честно, другие не дадут ему поступать так, потому как выйдет ущерб всем купцам в городе.

Видя же мое смущение и огорчение от таких слов, Сид решился развлечь меня и предложил пойти посмотреть суд, коий вершился в тот день в другом зале того здания.

Как мне удалось доведаться, хотя, опасаюсь, понял я не до конца, коли два человека той земли не могут промеж собой в чем-то согласиться, они затевают «иск» и обращаются к чиновникам, зовомым «судьями», которые и разбирают спор.

Этот обычай показался мне странным и чудным. Как может приключиться, что двое обладающих разумом Божьих творений не могут решить миром любое дело, - мне невдомек. Зачем прибегать к помощи чужого человека, платить ему деньги? То, что все в этой земле делается лишь в обмен на кружочки из золота и серебра, я уже успел усвоить, хотя не переставал тому дивиться. В моей родной земле всегда можно обменять одну вещь на другую: штуку ткани на мешок зерна, плуг на пару копий. Драгоценные же каменья и золото, столь чтимые в этом городе, служат для игры детишкам, что любят для забавы строить разноцветные, сверкающие домики для куколок на зеленой траве или выкладывать узоры на обмазанных глиной заборах и стенах сараев.

Но обычаи нашей земли всем известны, так что вернусь к тому «иску», что обсуждался «судьями» в описываемый день. Некий негодный человек взял в услужение бедную женщину, дабы она прибиралась в его доме и готовила еду. Женщина же была молода и красива, потому богач, - несмотря, что сам был человеком женатым, - начал преследовать ее своими домогательствами. Когда же сия богобоязненная и почтенная женщина отказала ему, прогнал ее из дому, не заплатив оговоренного.

Дело это мне представлялось таким простым и понятным, что странно было в течение целого полудня выслушивать соседей и домочадцев негодного человека, кои обвиняли женщину в непристойном поведении и пренебрежении работой. Женщина же только плакала и призывала Господа в свидетели своей правоты и неповинности. Когда же я, устав изумляться, спросил Сида, почему «судьи» не выгонят этих лжецов, и не принудят негодяя заплатить женщине и за работу, и за пережитый позор, - друг мой лишь потер большим пальцем левой руки об указательный и средний. Жест этот был мне уже знаком и означал, что «судьи» получили мзду монетами или другими ценными вещами и потому будут решать дело неправедно.

Так, увы, и случилось. Негодный богатей был очищен от всех «клевет», что облыжно на него возвела женщина. И должна была она заплатить и ему самому за обиду, и «судьям» - за время, которое провели они, разбирая ее спор. А как у бедняжки, что горько плакала, денег не было, решено было забрать ее домишко, продать его, а вырученные монеты передать чиновникам и богатею. Женщина же молила не лишать ее с детишками крова, так что сердце мое готово было разорваться на части.

Потому я снял пояс – подарок дочери, наивно, по-детски украсившей ткань вышивкой из золотых и серебряных нитей и столь ценимыми в этой стране разноцветными лалами, смарагдами и перлами, - и спросил своего друга: достаточно ли дорога эта полоска ткани, чтобы помочь бедной, неправедно осужденной женщине.

Сид покачал головой, словно не соглашаясь с моим желанием или находя его странным, но противоречить и спорить не стал. Лишь заметил, что и одного лала будет довольно – и для жадных «судей», и для негодного богатея. Выбрав подходящий камень, он отрезал его острым ножичком и вручил чиновникам. Я же, движимый жалостью, отрезал еще несколько перлов и подарил их женщине.

Бедняжка, казалось, не верила случившемуся чуду и шла за нами почти до самого дома моего друга, плакала от радости, призывая на нас благословение Господне и умоляя позволить ей до конца жизни стирать наши одежды без платы. Насилу удалось нам упросить ее уйти.

…Позже случилось мне узнать, что старший сын той женщины пострадал от невежественного цирюльника. Мальчик, собирая в лесу хворост, поранил ладонь об острый конец ветки, а как не было у ребенка перчаток, руки у него покраснели от холода, кожа потрескалась и покрылась язвочками. Цирюльник, к коему мать привела чадо излечить порез, увидев сие, испугался и, не слушая оправданий бедной женщины и мальчика, обратился к градоправителю с просьбой изгнать дитя из города как прокаженного.

…Несмотря на уговоры Сида и его домочадцев, полюбивших меня, я беспрестанно помышлял о возвращении в родные края. Пускай путь предстоял долгий и полный опасностей, но сердцем я стремился домой, чувствуя, что никогда не смогу прижиться в краю, где законы и правила столь отличны от наших.

После же одного страшного события, коего свидетелем я был, решимость моя укрепилась.

Случилось, что в некоей семье родилось дитя, сочетавшее в себе признаки женского и мужеского естества. Отец того дитяти пришел на главную площадь города и принародно отрекся от младенца, обвинивши супругу свою в связи с нечистым.

Я никак не мог взять в разум, почему даже мой добрый друг был согласен с всеобщим решением – жестоко сжечь на костре и мать, и ребеночка. Я убеждал Сида, что Господь в великой благости своей равно любит все живые творения, и дитя-андрогин так же принадлежит к роду человеческому, как и я, и сам Сид, и его сыновья и дочери. Увы, старания мои были тщетны.

Люди той земли склонны выискивать отличия там, где и нет их вовсе. Так, они поначалу почитали меня за уродца потому только, что у меня одна нога и ступня крупнее, чем у них. Когда же я говорил им, что, коли подожмут они другую или, Боже сохрани, потеряют ногу от какого-то калечества или в бою, то ничем не будут отличаться от меня, крутили пальцем возле виска – жест сей почитается обидным и выражает сомнение в здравости рассудка собеседника.

Так, разность внешнего облика – хотя Господь всех нас создал неодинаковыми, ибо Сид не похож на супругу свою, а молодой человек – на старца, - служит им безосновательным основанием для разделения на людей и неких иных, не могущий быть отнесенными к роду человеческому.

Молодая мать же, о которой ведется речь, была рыжеволоса и синеглаза, что сочли дополнительным знаком ее ведьмовской натуры. Когда же указал я другу, что младший сын его тоже имеет рыжие волосы и рыжие крапинки на лице, Сид испуганно перекрестился и воскликнул:

- Милостив Господь! Если не будет сын мой соблазнен суккубом, то проживет свою жизнь достойно и по-божески, ибо женщины – существа слабые и больше склонны вступать в союз с нечистым, нежели мужчины. Верю я, что не грозит такая страшная судьба сыну моему.

В тот день мы видели из окна дома, как бедную мать и дитя в колодках волочили в тюрьму, где должны были ожидать они оба страшной огненной смерти. Несчастная плакала, умоляла пощадить если не ее, то младенца, но собравшаяся на улице толпа только проклинала женщину и осыпала ругательствами. Некоторые до того дошли в своем жестокосердии, что кидались камнями и плевались в бедняжку. Другие же пинали ее, рвали волосы и били по лицу. Самые яростные – а среди них немало было иных женщин с чадами, - норовили ударить и ребеночка, который заливался плачем, так что личико его сморщилось и покраснело от натуги.

Я не хотел дожидаться смерти несчастной женщины и ее дитяти, потому, хоть и не было собрано всё потребное в пути, и Сид с домочадцами уговаривали меня повременить, - на другое же утро покинул город.

…Сам Пресвитер соблаговолил выслушать мою историю, но так же, как и жена моя, и соседи, и друзья, не поверил в нее.

- Невозможно, чтобы было на земле место – пусть и сколь угодно далекое от земного Рая и близкое к Геенне огненной, - где люди столь жестокосердны и неправедны, как ты говоришь. Господь Всемилостивый не способен допустить, чтобы в мире существовал описанный тобой город, где вместо честности правит ложь; где валяющиеся под ногами камни дороже самой жизни человеческой; где некие люди присваивают себе божественное право решать, - человек ты или нет, судя по тому, сколько у тебя ног и глаз, какого цвета волосы, по тому, на голове у тебя рот или на пупе; где копья и мечи служат не для защиты от диких зверей, а для убийства себе подобных; где слабые и больные лишены попечения правителей, но изгоняются из сообщества людского. В созданном Господом мире нет места злу. Ты же пытаешься поведать нам о невозможном, как о бывшем. Полагаю я, твой разум помутился от пережитых в пустыне страданий. Никогда раньше не случалось мне наказывать никого, да и нет в земле нашей ни тюрем, ни костров, ни злых «чиновников», кои, по словам твоим, обитают в том выдуманном мире. Потому и могу я лишь изгнать тебя к отдаленным горам, что служат границей царству. Тебе дадут все потребное для жизни, охоты, защиты от обитающих в тех краях химер и мантихор, все нужное для постройки дома и полевых работ. Пребывать же тебе там, о почтенный Гавагай, покуда не очистится твой разум, и не поймешь ты, что был смущен видениями небывалыми, и не позабудешь всё, что рассказывал и моим подданным, и пред ликом моим. И буду я молить Господа, чтобы был срок этот недолог и вернулся ты к нам уже в здравом рассудке.

…снова, лишь обрел я родной дом, приходится мне покидать его. Но эту рукопись – и, Богом клянусь, нет в ней ни слова лживого, - оставляю тем, кто…

Ворон

Последний день Большой Королевской Ярмарки - самый суматошный и хлопотливый, и для торговцев, и для покупателей. Первые преисполнены радужных надежд, связанных с визитом мажордома Его Величества, мечтают обойти конкурентов и стать поставщиками двора. Вторые же прекрасно понимают, что амбициозные провинциалы приберегли к судьбоносному дню наилучшие товары и не рискнут завышать цены. Значит, можно купить все нужное для хозяйства без переплаты.

Увы, и приехавшие из дальних деревень крестьяне, и небогатые горожане, и прижимистые купцы-толстосумы прекрасно знают и то, что в последний день ярмарки сэкономить не удастся. Очаровательные супруги, дочки, невесты; охочие до пирожков, сластей и уличных вертепов непоседливые отпрыски; целый год ждавшие развлечений старики-родители – все они отправятся на ярмарку с мужьями, сыновьями, отцами и братьями. И будут выпрашивать зеркальца да бусики, шелка да игрушки, будут уговаривать прокатиться на карусели, посмотреть представление кукольного театра или дрессированных лошадок.

Пока неразумные женщины, дети, старики будут наслаждаться невинными зрелищами, сластями и баловствами, почтенные и солидные главы семейств не преминут заглянуть в трактиры, пропустить по кружечке-другой пенного эля и посмотреть представление («Строго для особ мужского пола!») с очаровательными смуглыми танцовщицами. Впрочем, если кого из мещан и купцов супруга застукает выходящим из такого трактира, ругани не оберешься.

Уж и срамота эти голые девки; и посмотреть-то там не на что – кожа да кости; и какой пример ты сыну подаешь – и ничего не дитя, уже на соседскую Баську заглядывается! - и, небось, монеток этой девке непотребной насовал за корсет, а под тем корсетом то и нет ничего. Нет, чтобы женушке новый платок узорчатый купить да доченьке – башмачки с красными каблучками.

Вздохнет отец семейства, вытрет пену с усов и пойдет за супружницей, что рассекает ярмарочную толпу могучим килем, как горячий нож кусок масла, - пойдет к башмачкам, платкам узорчатым, молочным поросятам, орехам в меду да новой упряжи с бубенцами для праздничной четверки.

Ровно в полдень на ярмарке появляется со свитой мажордом Его Величества. Мажордом обходит торговые ряды, щупает ткани, придирчиво выбирает мечи и копья, разглядывает на свет искрящиеся самоцветы, пробует мёд, копченую рыбу и плюшки. Торговцы замирают, преданно глядя на невысокого пузатого человечка, что может в единый миг одарить их выгодным договором, правом писать на вывеске «Поставщик королевского двора», - а может, скорчив брезгливую мину, небрежно бросить:

- Солонина ваша, милейший, видать, два десятка лет с покойничками на кладбище обнималась! – или, скривившись, швырнуть пустую чашу на землю, а в винодела – бранное словцо.

И тогда всё – пиши пропало: покупатели, что толпой бродят за мажордомом, обойдут стороной твою лавку, мало, что ничего не купят, так еще и засмеют.

Уходит мажордом, облегченно выдыхают торговцы, вылезают из шатров попрятавшиеся на время клоуны и акробаты, певцы и сказители. Карусельщики рассаживают ребятню на деревянных лошадок и верблюдов, продавцы сластей и медовухи снова ходят по рядам, расхваливая свои товары.

И тогда на ярмарке появляется еще один гость. Одет он, как и подобает знатному господину, в бархатную одежду. Только черен тот бархат, как самая темная ночь, лишь отсверкивают звездами самоцветы на вороте и манжетах. Черен плащ гостя, скрепленный на плече пряжкой черного золота; смотрят с пряжки на торговцев и покупателей змеи, обвивающие жезл-кадуцей; блестят черные агатовые глаза, кажется, еще немного – и увидишь, как раскроются змеиные пасти, услышишь зловещее шипение. На черных, серебрящихся лишь на висках волосах господина – обруч с вправленным в него черным бриллиантом.

Высок и строен новый гость ярмарки; лицо его – как отчеканенный на золотой монете лик героя былых времен; роскошными локонами падают волосы на широкие плечи. И, как воды горного озера, холодны карие глаза его, смерть таится в их глубине. Посмотрит господин на белые розы в палатке цветочницы, и, - словно опаленные пламенем, - сворачиваются лепестки, осыпаются на прилавок. Да и сама цветочница – краснощекая, улыбчивая бабёнка, блёкнет на глазах, бледнеют розы ее щек, гаснет синий блеск в глазах.

Подойдет гость к ювелиру, коснется пальцами переливающегося на солнце смарагда, - и темнеют грани камня, затягивает их изнутри болотная ряска.

Испуганная торговка пирожками спешит прикрыть расшитым полотенцем свой товар; хорошенькая молодуха утаскивает с дороги зазевавшегося малыша, и сама скрывается в ближайшей лавке; соскальзывает на землю акробат, только что бесстрашно танцевавший на канате. Закрываются двери и ставни, покупатели и праздношатающиеся разбегаются кто куда, лишь бы не оказаться на пути черного господина.

А сам он, ничего не замечая, идет по ярмарке, посматривает по сторонам. Следом за ним, подпрыгивая и переваливаясь, спешит разряженная в шелка, парчу и кружева карлица, похожая на бочонок, которому зачем-то приделали ножки-сардельки, ручки-обрубки, а сверху – прямо на верх бочонка – прилепили круглую, как детский мячик, голову; нарисовали на ней узкие глазки-щелочки, две дырки вместо носа да перекошенный рот. Потом нарядили бочонок в знатную даму и пустили гулять. А он и доволен – идет, глазками-щелочками моргает, кривым ртом леденец посасывает.

Страшна карлица, как самый ужасный ночной кошмар, как демон полуночный. Только и есть в ней хорошего, что роскошные пепельные волосы, уложенные в замысловатую прическу и прикрытые прозрачной фатой. Поговаривают злые языки, что это парик, из волос бедных крестьянок сделанный, а на самом деле голова у страшилища – лысая да круглая, какой у человека и быть не может.

Много чего еще болтают. Дескать, была карлица в молодости такой красивой, что влюбился в нее родной брат, а как сестра не ответила на запретное чувство, начал колдовать-ворожить-привораживать, тайные знаки чертить, с демонами в союз вступать. Да только обманули его демоны – в обмен на душу запроданную не любовь сестры подарили, а превратили ее в мерзкое чудовище, людям на посмеяние.

Другие же шепчутся, что карлица сама виновата – то ли любовь демона отвергла, то ли, напротив, в связь греховную с ним вступила, только покарали ее боги проклятием великим, уродиной сделали.

Те, кто подобрее да сердцем поласковей, всё родами неудачными или болезнью страшною объясняют; жалеют убогую – что за жизнь для нее, пусть и в богатстве, да без женской радости, без семейного счастья.

Слухи и сплетни всякие ходят, только никто не знает, как оно на самом деле было. Потому что и вслух не скажешь – боязно; и напрямик не спросишь – кто ты такой, чтобы самого королевского лекаря да сестру его допрашивать. Лучше уж прикусить острый язычок да помалкивать. Все знают: у господина лекаря не только люди в шпионах ходят, но и мыши летучие, и звери лесные. Скажешь чего лишнего за стаканом ракии в трактире, или жене на ушко прошепчешь, одеялом укрывшись, - а на следующий день тебя в кандалы закуют, или болезнь приключится смертельная, или бешеная кобыла копытом лоб прошибет.

Королевский лекарь – известное дело – не только полезные травки да заговоры знает, не только Его Величество от похмелья, а Ее Величество – от дамских недомоганий лечит. Может и кубок с ядом славному победами полководцу поднести, или на невесть что о себе возомнившую наложницу наслать демона безумия.

Многознающ и умен королевский лекарь, потому-то и прозывают его Вороном – птицей мудрой, но недоброй.

***

Все, что душе угодно, все, что кошелек позволяет, можно купить на Большой Королевской Ярмарке. Но Ворону-лекарю и его сестре-карлице не нужны соленья-варенья, ткани-кружева, не нужны самоцветы и оружие, травы и напитки. Им нужны рабы. Да не какие попало, а здоровые и крепкие, с телами без изъянов.

Торговцы людьми знают, что нужно черному господину, потому и выгоняют на помосты самых сильных юношей и красивых девушек, а старых и увечных отпихивают подальше.

Черный господин проходит по рядам, смотрит на плененных воинов и разбойников, распущенных девиц и проданных родителями детей, на мастеров и неумех, на всех, кого злая судьба или воля человеческая лишили достоинства и чести, превратили в выставленную на продажу вещь.

В самом дальнем углу рынка стоит новенький торговец – приземистый, ширококостный, темнокожий южанин, похожий на каменного тролля, что живут в далеких лесах и детских сказках. Он единственный не торопится показать товар лицом и телом, единственный, кто не опускает глаз перед королевским лекарем.

Ворон небрежно тычет затянутой в черную перчатку рукой в молодую девушку, сидящую на земле. Южанин тянет за конец цепи, поднимает рабыню, срывает с нее грязные тряпки, заменяющие несчастной одежду. Девушка смущается, краснеет, прикрывает грудь, но, получив удар кнутом, покорно опускает руки.

- Она хорошего рода, мой господин. И девственна. Можете убедиться сами.

- Меня это не интересует, - королевский лекарь поднимает голову рабыни, заглядывает в рот, проверяет – все ли зубы целы, - ощупывает руки, плечи, бедра. – Она здорова, это главное… Я возьму ее. Мне нужна еще одна женщина – средних лет, не такая худая, как эта. Крепкая, невысокая. Чтобы грудь была полной, а ноги - стройными

- Женщину я сейчас велю привести. Она в палатке. Прекрасная ткачиха, мой господин, отменная мастерица.

- Это меня тоже не интересует.

- Но цена…

- Я заплачу столько, сколько ты запросишь. И еще мне нужны двое мужчин – высоких, сильных. Один молодой, второй – лет пятидесяти.

Торговец смущается, опускает взор.

- У меня есть подходящие мужчины, мой господин. Оба здоровы, как волы, но тот, что постарше, был разбойничьим атаманом…

- Да хоть демоном ночи. Что мне с того!

Торговец испуганно оглядывается, словно опасаясь, что слова лекаря призовут демона сюда – на залитую солнцем пыльную площадь.

- На теле его есть несколько шрамов, и я боюсь…

- Шрамы – достойное украшение для настоящего мужчины и воина.– А что с молодым?

- Он… простите меня, он – северянин.

- Это еще лучше! Не так ли, любезная сестрица? - черный господин взмахивает рукой и смеется – коротко, невесело, - словно ворон каркает.

Карлица замирает, не мигая, глядит глазенками-щелочками на брата. Кажется, она хочет что-то сказать: рот полуоткрыт, по подбородку стекает красная липкая леденцовая слюна.

Королевский лекарь оборачивается к торговцу.

- Веди свой товар. Я не собираюсь стоять тут целый день.

***

Дом королевского лекаря стоит на окраине. Проезжающие мимо путники, гонцы, купцы, крестьяне спешат поскорее миновать черное, как вороново крыло, строение, что смотрит им вслед мутными бельмами занавешенных окон. Нехорошая слава ходит об этом доме, нечистые дела творятся в нем.

Днем дом так тих и спокоен, будто необитаем. Но когда садится солнце и воцаряется над миром ночь, раззолоченные кареты и крытые бархатом паланкины останавливаются возле засохшего дуба, что охраняет владения Ворона и его сестры. Богатые и знатные особы бывают здесь – тайно, спрятавшись под покровом звездного неба, убегая лучей луны и звезд.

Проскользнув за поскрипывающие ворота, входят гости в этот, словно заброшенный людьми и лишь демонами населенный дом, и оказываются в роскошном дворце. Сверкающие стосвечовые люстры освещают просторные залы, убранные коврами, сотканными лучшими мастерицами королевства; по стенам развешаны картины, написанные талантливейшими художниками; в библиотеке шкафы красного дерева хранят редкие книги, переписанные трудолюбивыми монахами и учеными мужами; а в коридорах стоят рыцарские доспехи, коим позавидовали бы самые воинственные бароны и прославленные полководцы. Но ночных гостей не удивить роскошью, их не интересуют ни книги, ни оружие. Они спешат спуститься по узкой лесенке в подвал, где королевский лекарь и творит чудеса, овеявшие имя его ужасающей славой.

В светлой, чистой, прохладной комнате, возле отполированного деревянного стола стоит Ворон, похожий сейчас на птицу-альбиноса, ибо одет он во все белое, и роскошные кудри его упрятаны под белую шапочку. Лишь темные глаза сверкают из-под насупленных бровей.

Рядом суетятся два помощника, готовя все потребное для лечения: травяные настои, чистые повязки, сверкающие металлические инструменты – орудиями палача назвали бы их, окажись они в другом месте и в иных руках. А в углу на низеньком стульчике сидит карлица и сосет красный леденец.

Она так и просидит всю ночь, не сдвигаясь с места, не шевелясь, уставившись, не моргая, на широкий стол, где рядом лежат молодая рабыня, обездвиженная ремнями и наркотической настойкой, и герцогиня, лишь недавно излечившаяся от нехорошей болезни, которую получила от любовника вместе с уверениями в верности. Любовника нашли с перерезанным горлом в сточной канаве, но, увы, не от слез ослепли глаза прекрасной дамы.

Карлица будет сидеть и смотреть, как ее брат – воистину, величайший лекарь королевства, - вырежет глаза молоденькой рабыни и пересадит их герцогине; как тонкими сверкающими, полупрозрачными нитями, похожими на осеннюю паутину, зашьет края раны, обработает волшебной мазью, дабы ускорить заживление. И в то время, как один из помощников осторожно отведет легкомысленную красотку в приготовленную для нее комнату – отдохнуть, выспаться и проснуться уже вновь зрячей; второй протрет окровавленные глазницы рабыни раствором, останавливающим кровотечение, завяжет девушке глаза чистой тряпицей и, пробормотав парочку простеньких заклинаний, уведет за руку в клетку к другим рабам. Девушка молода и здорова, у нее еще много того, что пригодится богатым, но калечным господам, готовым платить за новые руки, ноги, матку, груди. Побуждаемая силой лекарского искусства и демонической магии, рабыня будет жить, пока не превратится в слепой, глухой, немой, безрукий и безногий кусок мяса, лишенный внутренних органов, - который помощники, не утруждая себя убийством, однажды вынесут в близкий лес и закопают в яме, а то – если зима холодна, а земля промерзла, - бросят на корм волкам и медведям.

Когда завершится труд королевского лекаря, когда снимет он окровавленные одежды, омоет руки и, усталый, уйдет в спальню – отдыхать, не забыв прежде наведаться в часовню и поблагодарить демонов за помощь в трудах, - только тогда карлица встанет со стульчика и вернется в свои покои. Ляжет на кровать и будет без сна лежать час, и другой, и третий, не шевелясь, заломив коротенькие ручки, глядя на портрет статной красавицы, что уже много лет – не старея, не меняясь, - смотрит синими очами в зеркало, кокетливо поправляя белую розу в пепельных волосах.

***

Ужин закончен.

Лекарь отдает последние распоряжения помощникам. Нужно подготовить раба, привести его в подвал, одурманить травами, привязать беспомощное тело к столу, на котором сегодня он будет лежать рядом с отважным генералом, потерявшим ногу в недавней стычке на границе.

Карлица, посасывая леденец, ждет, когда помощники покинут столовую. У нее немного времени, но другого не будет.

- Брат, в клетке заперты трое молодых рабов. Почему именно этот?

- Сестренка, не верю своим ушам! Ты решилась нарушить обед молчания, которому верна вот уже без малого двадцать лет, ради какого-то мальчишки-северянина!

- Возьми другого! – настаивает карлица. Глаза ее сверкают, голос дрожит от гнева.

- Ну конечно, как же я сразу не догадался! Этот щенок так похож на того, в которого ты влюбилась, когда была молода. Ты бегала за ничтожным конюхом, как течная сучка за кобелем, вертела задницей и кокетничала, пока не добилась своего. Тебе по-прежнему нравятся светловолосые синеглазые выродки. За чем же дело стало, сестренка? У тебя еще есть время. Только скажи, и я велю помощникам привести в твою спальню это ничтожество. Попробуй соблазнить его, а я, так и быть, поболтаю с генералом-инвалидом за бокалом хорошего вина, пока ты удовлетворяешь свою похоть.

Карлица вскакивает, бросает на пол леденец. Из перекошенного рта на подбородок стекает красная липкая слюна.

- Мерзавец! Мы любили друг друга, а ты приказал своим подручным убить его, а меня искалечил. Учился призывать демонов, совершенствовал на мне свое лекарское и колдовское мастерство. Ты прекрасно знаешь, что ни один мужчина уже давно не может взглянуть на меня без отвращения и жалости.

- Ты опозорила наш род, поганая тварь! Связалась с северянином, понесла от него. Я сохранил тебе жизнь, хотя мог и убить.

- Ты отнял мое дитя!

- Я – я, а не кто-то другой, - принял у тебя роды, не дал истечь кровью, лечил послеродовую горячку. Я мог убить твоего ублюдка, расшибить ему башку об стену. Но нет, я снизошел к твоим слезам, пожалел грязное отродье, отдал бродягам. А ты еще смеешь упрекать меня, неблагодарная тварь! Хочешь – бери этого мужчину, если сумеешь увлечь. Нет – оставь меня в покое.

Королевский лекарь разворачивается, собираясь уходить. Карлица хватает со стола нож, напрыгивает брату на спину, повисает на нем, как мерзкая, уродливая обезьяна, изо всех сил бьет ножом в голову, в шею, в спину – бьет, куда придется, куда попадет, куда дотянется, бьет до тех пор, пока Ворон не падает ничком. Но даже тогда, оглушенная падением с высоты, безумная не может успокоиться – все режет, колет, кромсает тело, - не обращая внимания на пачкающую роскошный наряд кровь.

Наконец, утомившись, тяжело пыхтя и отдуваясь, карлица встает и, не выпуская из рук ножа, выходит из столовой.

Черно-красное изувеченное тело остается лежать на ковре. Губы королевского лекаря подрагивают, словно он готовится произнести заклинание, но над телом уже роятся серебристые искры, а из углов комнаты выходят темные тени. Они пришли, чтобы забрать душу своего верного адепта, забрать в мир, откуда нет возврата.

***

- Вот, я принесла вам плащи и кинжалы. Вы сможете покинуть дом незамеченными под покровом ночи. Но торопитесь, скоро сюда придут его помощники.

- Почему ты сделала это? Почему ради нас – не людей, но вещей, - ты убила родного брата?

- Когда-то давно он искалечил мое тело, унизил мою душу, разбил мое сердце. Он лишил меня радости жизни, отнял мою любовь. По его вине я потеряла всё, что было мне дорого. Если бы не ты, напомнивший мне того, кого я когда-то любила, - я бы молчала еще двадцать лет, ибо страхом полнилась моя душа. Я знала, как силен мой брат – не лекарь, но колдун, - и как могущественны те, кого он призывает… Но есть предел и страху, и сегодня я перешла его. Идите, люди, вы свободны. Иди и ты, мальчик. Только пообещай мне, что не оставишь своим попечением эту бедняжку. Она слепа, ей не на кого опереться в этом жестоком мире.

- Обещаю, госпожа моя. Но почему тебе не пойти с нами? Ты еще можешь спастись.

- Никто не будет гоняться за беглыми рабами. Но убийце королевского лекаря не дадут уйти безнаказанной. Сегодня я воскресила себя настоящую. Я останусь здесь и встречу свою судьбу, какой бы она ни была.

- Да будут боги милостивы к тебе, добрая госпожа!

Рабы спешат к тайному выходу, указанному сестрой лекаря. Последним идет мальчик-северянин. Он бережно ведет за руку слепую рабыню.

Возле самой двери юноша останавливает и, обернувшись, низко кланяется карлице.

- Прощай, моя госпожа! Я сохраню твой образ в сердце своем.

Закутанные в плащи люди давно уже исчезли в темноте ночи и леса, а карлица все стояла возле клетки, не в силах пошевелиться.

- Прощай, сынок! – наконец тихо сказала она.

Но ее уже никто не услышал.

Магазинчик потерянных манускриптов

Глава 1

Туман пришел в городок после захода солнца. Густой, бледно-серый, он расползался по улицам, окутывал дома, вис тяжелыми влажными клочьями на озябших ветках деревьев, сгоняя с насиженных мест воробьев и галок. Птицы, недовольно крича, взлетали в блеклое небо, кружили над центральной площадью, утонувшей в густых, плотных, – хоть ножом режь – волнах, укрывших и разноцветные палатки рынка, и карусель с лошадками и тигрятами. Лишь шпиль городской церкви, как маяк, возвышался над туманным морем.

Алиша осторожно пробиралась через площадь, с трудом различая в белом мареве дрожащие желтые огоньки фонарей и окошек. Знакомые с детства места сегодня, словно по воле какого-то злого колдуна, превратились в волшебный мир, чарующий, но опасный. Неведомо, что ждет тебя там, за белесыми хлопьями, сожравшими весь мир. Странные бесформенные существа вытягивают ложноножки, хватают тебя за руки, гладят по голове, шепчут невнятное, бормочут заклинания на непонятном языке, грозят, пугают, ласкают.

Алиша добралась до стены, прошла вдоль нее пару метров, цепляясь за скользкие, потемневшие от тумана камни, заглянула в окно-витрину. Слава богу, вот и «Листопад» - кафе мистрис Гроган. Еще немножко проползти улиткой, оставляя в плотных клубах извилистую тропу, которая исчезает, стоит обернуться, - и Алиша наконец-то дома.

Впрочем, ничего хорошего дома ее не ждет. Только хозяйка мадам Кеннеди, которую, при всем желании, к хорошему не отнесешь. Последнюю неделю эта вобла встречает Алишу в коридоре, сверлит из-под очков совиными глазами, поджимает губы в ниточку и произносит скрипящим, как перекошенная ставня, голосом: «Ну-с?!».

А чего «ну-с», какой «ну-с»? Можно подумать, сама не знает, что всем сотрудникам мистера МакГилти уже вторую неделю задерживают зарплату. Бедный старенький мистер МакГилти не виноват: сам ждет, пока необязательные клиенты переведут деньги на счет. Все это понимают и терпят молча: и помощник нотариуса, и секретарь Алиша, и хозяин лавочки, где мистер МакГилти покупает продукты – для себя и коллег. Все понимают, кроме вредной, тощей, противной мадам Кеннеди!

Погруженная в невеселые мысли, Алиша не сразу сообразила, что уже минут пять стоит на крыльце дома и, наверное, в сотый раз перебирает содержимое сумочки, пытаясь найти ключ, который, разумеется, лежит в кармане плаща.

Дверь распахнулась. На пороге стояла мадам Кеннеди.

- Мисс Ори, что-то вы сегодня поздно! А вас, между прочим, ждут.

- Кто? – Алиша быстренько проскользнула в прихожую и захлопнула дверь. Серый клок тумана пробрался следом, тяжело плюхнулся на пол, поворочался, как укладывающийся спать котенок, свернулся калачиком и исчез.

- Вам виднее, - передернула плечами хозяйка. – Очень почтенный джентльмен, из Лондона.

Алиша сняла волглый, тяжелый, пропахший туманом и сыростью плащ, и вошла в гостиную. У стола, накрытого к чаю, сидел мужчина. Увидев Алишу, он поднялся и слегка поклонился.

- Мисс Ори, добрый вечер. Я – Джеймс Уэллдон, поверенный вашего дедушки, Алистера Ди Лорето.

- И вам добрый. Дедушка… Боже мой, надеюсь, с ним ничего не случилось?

- Мне очень жаль, мисс Ори. Я здесь с печальной вестью.

Алиша замерла посреди комнаты, не дойдя до стола.

Конечно, дедушка Алистер был очень стар, но всегда бодр и здоров. Если уж совсем честно, то и кровным родственником он не был: мистер Ди Лорето приходился не то кузеном, не то троюродным братом бабушкиному мужу. Но Алиша любила деда, как родного. Именно он взял на себя заботу о девочке, оставшейся без родителей в неполные шестнадцать: навещал в школе, на каникулах возил отдыхать на побережье, оплатил учебу в колледже, хотя сам был всего лишь скромным владельцем крошечного книжного магазинчика, больше похожего на газетный киоск, чудом уцелевший с 30-х гг. ХХ века.

И вот дедушки Алистера больше нет.

- Не верю! – Алиша так и не поняла, произнесла она это вслух или только подумала.

Мистер Уэллдон, бережно взяв девушку под руку, проводил к столу, усадил, затем сел сам и открыл лежавший на соседнем стуле кейс.

- Мисс Ори, мне очень жаль. Мы долгие годы были друзьями с вашим дедом. Полагаю, именно по этой причине он и выбрал меня личным поверенным. Поверьте, я огорчен не меньше вас. Но есть у меня и хорошая новость. Мистер Ди Лорето назначил вас своей наследницей.

- Господи, да мне не нужно ничего. Бедный дедушка… Я даже не попрощалась с ним, - по щекам Алиши покатились слезы.

- Я бы, на вашем месте, не была так сентиментальна и расточительна. Какое-никакое, а наследство вам не повредит. Хоть с долгами рассчитаетесь, - мадам Кеннеди недовольно фыркнула.

- Не беспокойтесь, рассчитается, - мистер Уэллдон погладил девушку по волосам и протянул ей платок. – Миссис Кеннеди, мне нужно прочитать мисс Ори завещание. Это конфиденциальная информация. Не могли бы вы…

- Ну, разумеется, - еще раз фыркнула домовладелица, но из гостиной удалилась, напоследок хлопнув дверью.

Завещание мистера Алистера Ди Лорето было кратким: магазин, дом и все средства – как наличные, так и хранящиеся на счетах в двух уважаемых банках, - переходят мисс Ори при условии, что она не будет продавать ни дом, ни его содержимое, ни книжную лавку, а переедет в Лондон и продолжит дело деда.

- Дедушка так добр ко мне. Но я никогда раньше не занималась торговлей книгами, у меня нет опыта.

- Мисс Ори, я думаю, что для помощника юриста не составит труда переквалифицироваться во владельца букинистического магазина.

- Я не знала, что дедушка торговал старинными книгами. Если честно, я вообще не думала, что в его лавочке есть что-то ценное. Мне всегда казалось, что этот магазинчик, ну… как бы сказать…

- Ностальгический каприз старика? Вовсе нет. У мистера Ди Лорето была постоянная клиентура, через «Потерянные манускрипты» проходили очень редкие и дорогие книги, включая рукописные экземпляры периода раннего средневековья. И дома у вашего дедушки была великолепная коллекция старинных книг, предметов искусства, антиквариата.

- Надо же, а я, как ни странно, ни разу не бывала у него дома. Даже не знала, где он живет. Думала, в какой-то небольшой квартирке, потому и не приглашает меня, стесняется.

- Нет, нет. Мистеру Ди Лорето принадлежал дом, в котором находилась книжная лавка.

Алиша открыла рот и не сразу его закрыла.

Девушка прекрасно помнила высокий, узкий, похожий на старинную сторожевую башню четырехэтажный дом в Хэмпстеде.

- Боже мой! Он же стоит огромных денег! И магазин, и коллекция дедушки. Вы ведь сказали, что она очень ценная?

- Да. Мисс Ори, вы теперь очень состоятельная молодая леди.

- Да нет же. Дело в том, что… Мистер Уэллдон, видите ли… Я боюсь, что не смогу заплатить налог на наследство.

- Не беспокойтесь. Мистер Ди Лорето знал, что вы не богаты, и оставил мне некоторую сумму наличных. Этого с лихвой хватит, чтобы заплатить налог и поддержать вас первое время, пока вы не освоитесь на новом месте и с новой работой.

Алиша не выдержала и расплакалась. Дедушка позаботился обо всем, все продумал, а она даже не знала, что он, возможно, болен, умирает, но писал ей письма, планировал встречу на Рождество, поездку в Шотландию.

- Ну-ну, мисс Ори, не стоит так огорчаться. В конце концов, мистер Ди Лорето был очень пожилым человеком.

- Как, как он умер? Он болел, да?

- Нет. Он просто лег спать и не проснулся. Сердце, знаете ли… Мисс Ори, прошу вас, перестаньте плакать и идите собираться. Нам нужно ехать в Лондон.

- Прямо сейчас?

- Да. Завтра похороны.

- А как же моя работа? И миссис Кеннеди?

- Не беспокойтесь, я уже звонил мистеру МакГилти. А с вашей хозяйкой я сам разберусь.

Когда мисс Ори вышла на крыльцо, с трудом волоча тяжеленный чемодан и две сумки, мистер Уэллдон уже ждал наследницу в машине.

Туман тоже ждал: притаился, как огромная крыса, спрятался за углом дома, в любую секунду готовый выскочить, наброситься, рассыпаться на много маленьких существ с длинными когтями и острыми зубами, вцепиться в Алишу мокрыми лапками, не пустить, втянуть в мутный, бесформенный мир, где нет ничего, кроме мокрого пара и серых, вечно голодных облаков.

Девушка села в машину, обернулась к поверенному.

- Как мы поедем, ничего же не видно?

- Не беспокойтесь, мисс Ори. Сюда я добрался без проблем.

Мистер Уэллдон включил фары. Яркий желтый свет напугал туман. Бесформенное нечто начало крошиться, разваливаться на куски, утекать тонкими струйками в переулки, истаивать в щелях между плитками, прятаться за ставни и жалюзи.

Автомобиль вывернул с центральной площади, проскочил по темной улице и выехал на автостраду, ведущую из Смогги в Лондон.

Глава 2

На похоронах мистера Алистера Ди Лорето было многолюдно. Алишу это удивило: она всегда считала дедушку человеком замкнутым и малообщительным.

Мистер Уэллдон знакомил девушку с клиентами, перечислял имена известных коллекционеров старинных книг, коллег-букинистов, но мисс Ори слушала поверенного вполуха. Алиша впервые видела смерть так близко: родители погибли в авиакатастрофе где-то неподалеку от Бали, и на кладбище Смогги в память мистера и миссис Ори установили кенотафы. Сейчас Алише, впервые в жизни, было страшно: серое сморщенное существо, лежавшее в гробу, ничего общего не имело с любимым дедушкой. Девушка с трудом заставила себя прикоснуться губами ко лбу покойника: кожа был холодной, пупырчатой, как лягушачья лапка, и шершавой, как наждачная бумага.

Алиша вернулась на свое место и расплакалась: девушке стало стыдно за неуместные и глупые мысли, пусть никто и не знал о них. Мистер Уэллдон взял мисс Ори за руку, начал утешать, но тут гроб, громыхнув, поехал по ленте к окошку крематория, и Алиша разрыдалась уже в голос.

Дальнейшее она помнила смутно. Кажется, были еще какие-то посиделки в кафе, арендованном поверенном, почтительные и хвалебные речи, произносимые букинистами и коллекционерами, соболезнования и рукопожатия. Потом мистер Уэллдон отвез мисс Ори домой и, посидев приличествующие случаю полчаса, вежливо удалился, обещав заглянуть как-нибудь на днях, когда девушка успокоится и придет в себя.

Алиша еще немного посидела одна у камина, любуясь причудливым танцем огня и слушая потрескивания и поскрипывания скучавшего по хозяину старого дома, а потом отправилась осматривать свои владения. Прошедшей ночью девушке, измученной переживаниями и долгой дорогой, было не до экскурсий: бросив сумки прямо в холле, Алиша рухнула спать на диван в гостиной, а утром, собираясь на похороны, не заходила никуда, кроме ванной комнаты.

Дом мистера Ди Лорето походил на башню не только снаружи, но и внутри. Стены в жилых комнатах были обиты деревянными панелями и украшены флористическими орнаментами, но на лестницах и на первом этаже – полностью отведенном под книжную лавку, - сохранилась открытая каменная кладка.

В небольшом пустом холле с полукруглым потолком и узкими окнами было три двери: первая - парадный вход, вторая открывалась в заставленную книжными шкафами и сундуками комнату, служившую складом «Потерянных манускриптов». Алиша открыла третью дверь и очутилась в крошечном дворике, где дедушка ухитрился – неведомо как – обустроить японский сад камней и проложить извилистую дорожку, усыпанную кирпичной крошкой. Постояв на пороге и полюбовавшись миниатюрным водопадом (когда похолодает, видимо, придется его отключить), девушка вернулась в дом и поднялась на второй этаж, где находилась гостиная, а на противоположной стороне лестничной площадки - ванная и кухня.

Судя по тонкому слою пыли, покрывавшему буфет, столик, полки высокой горки, жутковатые африканские маски на стенах и катаны на каминной полке, по белым чехлам, укутывавшим диван и кресла, в гостиной мистер Ди Лорето бывал редко, а большую часть свободного времени проводил на третьем этаже, где располагались крошечная спальня и рабочий кабинет. Наверное, Алише стоило перенести вещи в спальню деда – в конце концов, теперь это ее дом, - но пока девушка была к этому не готова. Посмотрев на танец пылинок в полоске света, проникавшей через щель в тяжелых бархатных шторах, которые так и хотелось назвать портьерами, - мисс Ори прикрыла дверь и двинулась дальше.

В большом светлом кабинете жили книги. Они стояли в шкафах, на полках, лежали в коробках; пирамидами, готовыми рухнуть в любой миг, громоздились на двух мраморных столиках возле окна; уютно развалились на подоконниках и в креслах, колоннами высились вдоль узкой дорожки, ведущей от двери к рабочему столу, заваленному свитками – в чехлах и без, - разрозненными листками и пустыми обложками.

Алиша шла к столу деда, вслушиваясь в перешептывание шелестящих страниц, в легкий звон металлических застежек толстенных томов, в разговоры, что вели здесь – как знать – сколько лет – и продолжали вести сейчас слова, фразы, слоги, написанные бог знает кем, бог знает когда, бог знает на каких языках. Девушка вздохнула: никогда ей не стать такой ученой, как дедушка, никогда не понять, о чем и зачем говорится во всех этих книгах.

Пусть уж и дальше себе живут в своем царстве-королевстве, где она – чужая.

Мисс Ори погладила лежавшую на столе книгу на древнееврейском с недореставрированной обложкой. Наверное, дед работал с ней перед смертью. Наверное, нужно закончить эту работу.

Но как? В переплетном деле Алиша разбирается еще хуже, чем в старинных инкунабулах. Надо будет спросить мистера Уэллдона: существуют же какие-то специалисты, мастера-переплетчики. Она обязательно спросит. Но попозже, потом, через пару-тройку дней.

Раздумывая о внезапно свалившейся ответственности, к которой Алиша была совершенно не готова, девушка поднялась на четвертый этаж, где дед устроил что-то вроде небольшой кунсткамеры. В застекленных витринах были аккуратно разложены зубы (когти? клыки?) неизвестных животных, черепа и черепки из древних курганов; на полках стояли банки с формалином, внутри плавали то ли человеческие органы, то ли беспозвоночные обитатели моря – полуживотные, полурастения, - то ли сбежавшие из Зоны 51 инопланетяне. Между витринами стояли старинные глобусы, астролябии, секстанты, часы, механические органы и еще какие-то инструменты, назначения и названия которых Алиша не знала. Стены увешаны картами и астрономическими схемами. Доминирующим мотивом комнаты-музея выступала horror vacui.

В центре комнаты стояла совершенно неуместная здесь алюминиевая стремянка, крашенная в белый цвет. Алиша подняла голову и увидела люк в потолке. Пока девушка раздумывала: подняться на чердак или оставить осмотр до другого раза, - раздался громкий стук.

Мистер Уэллдон говорил, что мистер Алистер так и не удосужился обзавестись электрическим звонком, поэтому гостям приходилось по старинке колотить в дверь молоточком. Как ни странно, звук был прекрасно слышен на четвертом этаже.

Алиша поначалу подумала о сложном приборе типа Дионисиева уха, но потом решила, что в башне просто хорошая акустика. Девушка никого не ждала – да она никого здесь и не знала, - но любой гость был бы сейчас кстати.

Мисс Ори сбежала по лестнице и открыла дверь. На крыльце стояла, опираясь на палочку, невысокая сморщенная старушка в белом. Белым было и платье, и старомодная косынка на седых – платиново-белых – волосах, и аккуратные туфельки с пряжками. Поверх платья был надет белый, отделанный кружевами передник.

- Здравствуй, милая! Ты, чай, внученька Алистера будешь? Или правнучка?

- Внучка, двоюродная. Меня Алишей зовут.

- А меня мисс Мелоди. Да, вот такое красивое имя старой перечнице родительница дала. Пока молодая была, оно бы и ничего. А сейчас подходит оно ко мне, как королевская корона корове.

- Ну что вы такое говорите! Вы очень милая.

- Спасибо, деточка. А я тут на углу магазинчик держу. Так, по мелочи, то да сё, булки да пирожки, кофе-чаи да бакалею всякую. Могу и пирожными угостить, и варенья у меня есть. Не такие, что в современных супермаркетах продают, а настоящие, по прабабкиным рецептам варенные. Вот, гостинчиков тебе принесла, - старушка продемонстрировала корзинку, накрытую накрахмаленной белоснежной салфеткой. – Подумала: бедная девочка одна в дому сидит, по дедушке грустит, может, и слезы проливает. Пойдем, милая, чайку попьем.

Мисс Мелоди, которую Алиша как-то очень быстро стала называть «тетушкой», оказалась словоохотливой особой и прекрасной кулинаркой.

Часа два дамы просидели в большущей, мрачноватой кухне. Пили чай и разговаривали. Точнее, говорила мисс Мелоди, пока Алиша поглощала тосты с абрикосово-виноградным вареньем, пирожки с голубикой и свежайшие плюшки с сахаром.

- Да ты кушай, кушай, милая. Понятно, одно расстройство тебе последние дни, небось ни поесть, ни попить минутки не выдалось. Что? Конечно, расскажу. Дружили мы с Алистером много лет, почитай, еще с молодых годков. Нет-нет, не думай, никаких амур-бонжур меж нами не было, в те времена это не принято было, не то, что нынче развелось революций всяких. Не тех, каких нужно. Так я о чем… Хороший он был человек, милый, общительный, всегда готов помочь чем ни то. Последние-то годы, ясно дело, не мог уже работу трудную работать, не знаю, как здесь, в магазинчике справлялась – книжки да коробки, они ж какого веса немалого. Но завсегда по средам, ровно в восемь часов, заходил ко мне в лавку. У меня там столики стоят, а летом еще и на улицу выношу. Так что есть где чайку попить, пирожным себя побаловать, с друзьями поговорить о том, о сём, сигару выкурить… Нет-нет, Алистер-то сам трубку предпочитал, сигарами только друзей угощал. Говорил, привозят ему из дальних заморских стран, откуда и книжки редкие, и тараканов этих сушеных, что в музеуме у него собраны. Сама не видела, врать не буду. Зачем мне такая страхота-то? Но рассказывали ж те, кто бывал в доме… Да ты кушай, кушай, девонька. Вот еще с мясом пирожок, русские их расстёгнутыми называют… Когда виделись в последний раз? Да вот аккурат в тот вечер, как убили твоего дедушку. Как не знаешь? Ох ты ж, господи, язык-то моя корявый да болтливый. Прости, прости, милая. Скажу, скажу, что уж теперь, ты только не плачь. Обещаешь? Ну и ладушки. А дело так было. Алистер посидел за чашечкой чаю, пирожок с клубникой откушал – самый свой любимый, - трубочку выкурил, да и пошел себе домой. А ровно возле дома и подошли к нему трое парней молодых. Знаешь, из тех дурных, что в нос себе кольца вставляют, штаны цепями заместо ремня подпоясывают да волоса на голове не чешут, ажно колтуны случаются. Кто их знает, может травой дурной были укуренные, может, пьяные, только затеяли они ссору со Алистером. Кто-то из той троицы и ударил его по голове. А старику много ли надо? Дедушка твой упал, да и дух из него вон… Вот чего не знаю, того не знаю. Это тебе мистера Уэллдона спрашивать надо: он по официальной части мастак. Чай, и с полицией разговоры разговаривал… Да ты пей чаёк-то. Хороший, липовый, из старинных моих запасов.

Мисс Мелоди говорила и говорила, хлопала расстроенную наследницу по руке, подливала чая в чашку, подсовывала то розетку с вареньем, то пирожок. Голос у старушки был тихий, убаюкивающий, словно колыбельная. Алиша чувствовала, как тяжелеет голова, как наливаются свинцом веки, как слова, что произносит гостья, сливаются в журчащий поток речки, что крутит мельничное колесо. Так и хочется уронить голову на столешницу и уснуть – спокойно, тихо, без сновидений, позабыв о тревогах и печалях последних дней.

………………………………….

Когда Алиша очнулась, в кухне никого не было. На столе стояла чашка с пакетиком чая и бутылка молока. Ни банки с вареньем, ни пирожков и плюшек, ни пустых розеток и тарелок. И никаких следов пребывания мисс Мелоди.

Глава 3

Алиша проснулась от назойливого стука. Поначалу девушке показалось, что это дверной молоточек качается и стучит от ветра, потом – что дождь барабанит по жестяному подоконнику. Но небо за окном было ясным, серо-голубым, по нему плыли легкие перышки, похожие на облака, что скрывают во сне лицо незнакомого знакомца, которого и хотелось бы узнать, да не случается.

Алиша выбралась из-под пушистого пледа и босиком подошла к окну.

Высокий вяз – один из тех, что чопорно выстроились по обеим сторонам тихой улички, - стоял неподвижно, касаясь словно окаменевшей веткой оконного переплета. Похоже, и ветра сегодня нет.

Стук продолжался: все так же настойчиво и ритмично, затем послышалось какое-то хлопанье, легкий шум, - и на подоконник плавно опустился эбеново-черный ворон с блестящими, как антрацит, глазами. Птица чуть отставила лапку, склонила голову («Словно поклонился!») и пару раз стукнула в стекло.

Заинтригованная Алиша, путаясь в непривычных защелках, с трудом открыла окно. Ворон аккуратно протиснулся через узорчатую решетку, проскользнул мимо девушки, взлетел и, сделав круг по комнате, уселся на белоснежный мраморный бюст Афины Паллады.

- Символично! – хихикнула Алиша. – И что ты хочешь мне сказать, черный гость?

Ворон снова взлетел, покружил над валявшимися на кресле джинсами и футболкой и вылетел в коридор.

- Ну пойдем, погуляем, - мисс Ори быстро оделась, умылась и вышла из гостиной. Едва различимый в полутьме ворон ждал наследницу мистера Алистера, сидя на круглом навершии столбика перил.

На улице было тепло, тихо, безветренно, безсолнечно и безлюдно. Алиша вытащила из сумочки смартфон. Половина одиннадцатого. Допустим, обитатели Лаун Лэйн на работе или занимаются домашними делами. Но где туристы, где владельцы сувенирных магазинчиков и ресторанчиков, где дети и старики, случайные прохожие?

Улица была пуста.

Следуя за эбеново-черным вороном, бесшумно летевшим чуть впереди и время от времени оглядывавшимся, чтобы проверить – идет ли за ним Алиша, - девушка свернула за угол и очутилась на блошином рынке.

Вот уж здесь-то и шума, и людей хватало. Казалось, сюда собрался весь Хэмпстед и Кэмден вместе взятые.

В Смогги никаких рыночков отродясь не было: не считать же рождественскую ярмарку в декабре и сельскую – в сентябре, - а в других городах, где мисс Ори отдыхала с дедушкой, девушка заходила только в сувенирные палатки.

Алиша бродила между расставленными почти ровными рядами колченогими столиками и расстеленными на брусчатке покрывалами и пледами; с любопытством рассматривала старинные канделябры: зеленовато-бронзовые нимфы держали подсвечники в высоко поднятых руках, а толстопузые сатиры плясали меж лотосами и маками; старые комиксы с желто-коричневыми Микки-Маусами громоздились на столах вперемешку с распотрошенными и зачитанными до дыр томиками де Сада; тарелки и чашки с обколотыми краями и трещинами, похожими на шрамы после землетрясений, соседствовали с винтажными кофточками и туфельками, призывно сверкавшими металлическими пряжками; масляно-глянцевые маяки, жирные виноградины и полированные яблоки заслоняли нежные акварельные марины и профили прекрасных дев с распущенными волосами, имена же их ныне прах и в прах возвратились; кладбищенские пластмассовые и тряпичные розы и анютины глазки гордо демонстрировали свою настоящесть поникшим в ведерках живым гладиолусам и астрам; куклы Ленчи обиженно хлопали нарисованными ресницами, ревнуя к красоте фарфоровых Сюзанн и Джейн в отделанных кружевом платьях и лакированных туфельках; позванивающие «музыки ветра» пели песни бисерным кулончикам и фенечкам; а старинные серебряные блюда завистливо косились на пузатые севрские супницы с монограммами Их Величеств.

Алиша шла по рынку, улыбаясь своим отражениям в потемневших зеркалах и начищенных чайниках. Заглянула в маленькую уличную кофейню под потрепанными зонтиками, взяла кофе и булочку, и двинулась дальше.

В самом дальнем конце базарчика, между ящиками с пластиковыми помидорами и восковыми яблоками, стоял подросток, а на плече у него сидел уже знакомый Алише ворон. Крылья птицы и волосы мальчика были одинакового, эбеново-черного цвета, а неровно подстриженные волосы пацана разлетались над воротником, как перья.

- Это твой ворон? – полюбопытствовала Алиша.

- Он ничей, он сам по себе, - ответил мальчик. - Ты внучка мастера Алистера?

Голос подростка был хриплым, недетским, а речь - отрывистой, картавой, с каким-то смутно знакомым, но неопознаваемым акцентом.

- Двоюродная, - привычно поправила Алиша.

- Это тебе, - мальчик протянул мисс Ори потертую коричневую коробку без надписей и рисунков.

- Мне?

- Мастер Алистер говорил: если я не успею забрать, внученьке отдай, она разберется, что к чему.

- Спасибо, постараюсь. Я тебе что-то должна?

- Нет.

- А ты знаешь, что внутри?

- Алеф. Только его нужно собрать. А ты иди, иди уже, купи еды и возвращайся домой. Слышишь, туман возвращается.

Алиша посмотрела в ясное небо без единого облачка, покрутила головой по сторонам.

- Какой туман? Я ничего не вижу.

- Иди, тебе сказано.

Подросток махнул рукой в сторону выхода. Широкий рукав черной шелковой блузы – такие много-много лет назад носили художники – распахнулся зевом колокола, качнулся, на мгновение заслонив лицо мальчика.

Со всех сторон разом послышалось негромкое шуршание, бормотание, потрескивание, словно по брусчатке ползли змеи, лопочущие на ходу «чтоговоритькогданеочемговорить» и прищелкивающие трещотками-кастаньетами.

Алиша обернулась: вязкая, полупрозрачная дымка наплывала на палаточки, витрины, столики, перекрашивала пледы, картины, расписные тарелки, воздушных змеев и яркий день в серое и бесцветное, съедала краски, вещи и людей.

Серебристый завиток коснулся щиколотки девушки, обвился, как змейка, пополз выше по ноге. Алише брезгливо стряхнула его и двинулась к выходу, по пути высматривая палатки со съестным.

Мисс Ори подошла к полукруглым кованным воротам, неся пакеты с абрикосами, клубникой, сыром, бутылкой свежевыжатого апельсинового сока, мягкой булкой, парой бифштексов и неведомо как затесавшейся в эту компанию коробкой с донатсами, - и обернулась. Туман поглотил уже весь рыночек, оплотнел, тяжелыми мокрыми хлопьями падал на плечи, давил на спину, подгонял, подталкивал.

Алиша поспешила домой, чувствуя, как за ней катится мутная серость, пожирающая мир, словно огненное цунами, волнами страха расходящееся по калифорнийским лесам. Туманное пламя было холодным, но от того не менее смертоносным и ужасающим.

Девушка пробежала по Лаун Лэйн, слыша лишь тающее в сером мареве эхо своих шагов, влетела в дом и захлопнула дверь. В ушах шумело, голова кружилась.

Уложив продукты в старенький холодильник, Алиша прошла в гостиную и, поставив на стол коробку, аккуратно подняла крышку. Внутри лежали кусочки пазла. Поначалу мисс Ори показалось, что все они от времени и влажности истерлись, утратили краски, так что даже контуров рисунка не осталось. Чем дольше Алиша вглядывалась во фрагменты мозаики, по очереди вытаскивая их из коробки и вертя перед глазами, тем ярче и контрастнее они становились, хотя разобрать, что именно нарисовано, не получалось. Линии извивались, дрожали, двоились, путаясь и заставляя напрягаться до головной боли, до рези в глазах.

В конце концов Алиша бросила бесполезное занятие и, сложив детали мозаики обратно, закрыла крышку.

«Наверное, это заказ для какого-то дедушкиного клиента, любителя старины. Надо будет уточнить у мистера Уэллдона. Но сначала нужно покопаться в кабинете. Наверняка у деда был какая-нибудь конторская книга с записями: кому, чего и зачем».

Алиша направилась к лестнице, но на пороге обернулась, словно кто-то толкнул ее под локоть. Из-под крышки выползали серебристые завитки тумана, растекаясь по комнате.

Глава 4

Недолго думая, Алиша вбежала обратно в гостиную и откинула крышку. Туман свернулся калачиком, проскользнул на дно и замер меж кусочками мозаики.

- Надоел ты мне, слышишь! – крикнула девушка. – Зачем крадешься от самого Смогги? Что тебе нужно?

Серые щупальца сидящего в коробке осьминожка пошуршали фрагментами пазла, свернулись клубком, клубок покатился – по дну, бортикам, крышке, - выскочил на стол, подпрыгнул, как теннисный мячик, и взлетел, истаяв под потолком.

- Тишшшшььь… Защщщщитить… - прошелестело в воздухе.

- Не надо меня ни от кого защищать, - Алиша топнула ногой. – Сама как-нибудь справляюсь.

……………………………………..

В кабинете деда Алише было холодно, мрачно и неуютно: девушка чувствовала себя чужой и лишней в жилище книг (а ведь она еще не была в магазине!), - поэтому, быстренько вытащив из верхнего ящика стола несколько конторских тетрадей («Наверное, то, что надо!»), мисс Ори сбежала по лестнице и перебралась на кухню.

Разобраться в тетрадях было несложно: на каждой красивым, слегка готическим почерком дедушки были написаны год и порядковый номер. Оказывается, торговать старинными книгами и, попутно кое-каким антиквариатом типа научных приборов, канцелярских принадлежностей и материалов для реставрации переплетов, мистер Ди Лорето начал вскоре после войны.

Из любопытства Алиша полистала самые старые конторские книги - те, что дед вел еще до ее рождения. Постоянных клиентов у мастера Алистера было человек двадцать: они оставляли заказы на редкие издания; частенько просили мистера Ди Лорето выступить в роли оценщика или представителя на аукционах; обращались за помощью при фотокопировании и – в последние годы – сканировании раритетов.

Мисс Ори удивило, что, в большинстве случаев, дед брал очень скромные комиссионные. Конечно, на перепродаже одного только in folio Шекспира можно было заработать столько, сколько самой Алише не получить и за несколько лет работы у мистера МакГилти, но ведь in folio встречаются редко. За почти пятьдесят лет дедушка продал их всего три штуки. Добавить к мастеру Вильяму еще штук тридцать действительно редких и дорогих изданий – девушка судила по проставленным в крайней правой колонке ценам, большинство названий ей ничего не говорило, а некоторые она и прочитать-то не могла, - и, похоже, всё. Остальные купли-продажи и услуги, педантично зафиксированные мистером Ди Лорето, были мелочёвкой на фоне сверкающих цифр и впечатляющего количества нулей напротив названий истинных редкостей.

Алише подумалось, что «Потерянные манускрипты» были для дедушки больше хобби, чем источником дохода. Судя по представленным мистером Уэллдоном выпискам с банковских счетов, мастер Алистер жил скромно, на себя тратил мало; а единственной существенной статьей расходов было содержание дома.

Вспомнив мистера Уэллдона, мисс Ори подумала, что придется все же звонить поверенному: ни в одной книге не нашлось записей о заказах книги, пазла, игрушки и вообще какого-нибудь предмета, носившего название «Алеф».

Телефон поверенного не отвечал, поэтому, оставив голосовое сообщение, Алиша перетащила конторские книги в гостиную и, вернувшись на кухню, собралась было заняться приготовлением обеда, когда заметила на полу выпавший листок в клетку.

Девушка испугалась, что теперь не сможет найти – из какой тетради вывалилась страничка, - но, подняв ее, увидела, что с одной стороны лист был чист. Уф, значит, последний! Уже легче.

На обратной стороне не было ни нумерованных списков, ни колонок цифр, ни росписей «заказано – сделано», но было короткое письмо. Чувствуя себя неловко от того, что нечаянно вторглась в личную жизнь обожаемого деда, Алиша хотела было сложить записку и засунуть ее между страниц конторской книги, - главное, выбрать ту, что постарее, - но листок не желал складываться по истертым изгибам, словно был сделан из тончайшего камня или стекла, а не из бумаги.

«Милая моя внученька», - прочитала Алиша, вертя упрямую страницу и так, и эдак.

Ну что ж, раз это письмо адресовано ей, значит, можно прочесть.

«Милая моя внученька!

Я долго ждал того дня, когда ты приедешь в мой дом, познакомишься с моими милыми книгами, с драгоценными моему сердцу редкостями, собранными за долгие годы…»

Девушка улыбнулась: дедушка предпочитал изысканный, несколько устаревший стиль письма, хотя говорил вполне современно и частенько использовал сленговые словечки и выражения, не знакомые самой Алише.

«…долгие годы трудов, поисков, путешествий и приключений. Я хотел познакомить тебя с жилищем моим, которое однажды должно было стать твоим, а, значит, лучше было бы вам узнать друг друга поближе заранее.

Но, коли уж ты читаешь эти строки, значит, не судьба была моему желанию сбыться.

Не грусти, милая моя. Поверь, иной мир есть и в нем пребываю я, глядя на тебя с любовью, передавая тебе с пролетающим ветерком нежный поцелуй и благословение мое.

Не бойся тумана – он не друг и не враг, лишь стражник Врат, за которые не прейдеши. Он послушается слова твоего и силы Алефа.

Собери Алеф и тогда узнаешь многое из того, что сейчас скрыто от тебя. Может быть… но нет, не буду предугадывать неведомое. Лучше для нас обоих, если ты всё узнаешь сама, когда придет должный час.

Обнимаю тебя крепко, дорогая моя девочка».

За окном стемнело, свет в кухне не горел, но буквы на желтоватом листке были видны так ярко и четко, словно были не написаны выцветшими чернилами, а вырезаны в камне и украшены драгоценными камнями. К тому же какой-то бледный свет проникал в кухню с лестничной площадки. Неужели Алиша забыла закрыть входную дверь, и это – отблески уличного фонаря?

Девушка вышла на лестницу – нежный, звездно-лунный свет лился из гостиной.

Алиша вошла в комнату: на полу валялись рассыпанные сияющие кусочки пазла, а по ним прыгал эбеново-черный ворон, хватая клювом то один фрагмент, то другой, - словно пытался собрать картинку.

Глава 5

Собирать пазлы Алиша не любила. Это была работа скучная, монотонная, требующая внимательности и собранности – качеств, которые мисс Ори пришлось в свое время вырабатывать под руководством сурового мистера МакГилти. По натуре Алиша была существом беспорядочным и хаотичным: ставила по десятку напоминалок в смартфон и ухитрялась пропускать их все; раскидывала где попало белье, кофейные чашки и кредитные карточки; обладала редким талантом намертво прижарить бифштекс к антипригарному покрытию и вбегала в театр за две минуты до начала спектакля.

Пожалуй, единственным, с чем девушка справлялась четко и без ошибок, - было общение с дедом. Ни разу за все эти годы мисс Ори не опоздала на самолет, в музей, на встречу с мастером Алистером; не пропустила звонок от деда, не забыла ответить на письмо. Может быть, аккуратность и внимательность мистера Ди Лорето передавались Алише, но, возможно, причина крылась в волшебстве, единственной истинной магии этого мира – магии любви и заботы, соединявших деда и внучку-разгильдяйку.

И вот теперь девушке нужно было собрать Алеф – пугающее, светящееся, туманное нечто, колдовскую игрушку, фигурную мозаику с секретом. Мысль, что можно не выполнить просьбу деда, Алише и в голову не приходила.

Кое-как поужинав очередным обгорелым бифштексом и кое-как покромсанными помидорами, мисс Ори уселась на пол в гостиной. Меланхолично перебирая фрагменты мозаики, Алиша жалела, что ворон куда-то делся. Птица мудрая, вдруг да поможет.

Проковырявшись до поздней ночи и выяснив, что пазл, ко всем прочим бедам, еще и объемный («Вот же забота!»), девушка оставила безнадежное занятие и отправилась спать.

Алишу разбудил туман. Ласковые лапки гладили мисс Ори по лицу, перебирали прядки волос, шебуршились в разбросанных на полу кусочках мозаики, перелистывали страницы конторских книг, норовили пошире раздернуть шторы и впустить солнечные лучи, тщетно пытавшиеся пробраться сквозь узкие щелки.

Алиша уселась на постели, отмахнулась от пушистого зверька, примостившегося на одеяле. Серый комочек соскочил на пол, прокатился по гостиной и исчез за дверью. Туманные зверьки, прыгавшие по гардинам, танцевавшие на спинке дивана и кресел, перекидывавшие дрова в камине, разом взлетели под потолок и взорвались там, осыпав девушку разноцветными конфетти.

Лаун Лэйн вновь была тиха и безлюдна. Мисс Ори решила пройтись в сторону, противоположную рынку: если девушка правильно помнила объяснения мисс Мелоди, где-то на углу была кондитерская. Там можно будет выпить чаю, съесть свежих пирожков и заодно поискать неведомо куда испарившуюся хозяйку магазина-кафе.

Кафе нашлось там, где ему и полагалось быть: три коричневых столика «под дерево», яркие пластиковые стулья, белые зонтики с псевдо-кружевной – в стиле передника мисс Мелоди – отделкой; внутри, в прохладной тишине, видные через витрину – барная стойка возле окна и аппетитно разложенные в витрине-холодильнике пирожные с нежным воздушным кремом, куски вишневого пирога, посыпанные шоколадом тирамицу, покрытые разноцветной глазурью и кокосовой стружкой эклеры, улыбчивые сендвичи, помахивавшие листиками салата и подмигивавшие помидорными зернышками.

Алиша вошла в кондитерскую. Нежно звякнул колокольчик над дверью.

Из подсобки выглянула симпатичная голубоглазая блондинка в точно таком же платье и передничке, как у мисс Мелоди.

- Доброе утро. Чем могу помочь?

- И вам доброе. Будьте любезны… - Алиша задумалась: всё выглядело так аппетитно. – Давайте сендвич, нет, лучше два, кофе и каких-нибудь ваших фирменных пирожных. Я сама не знаю, что выбрать.

- Конечно. Вы здесь будете завтракать или на улице?

- На улице. Спасибо.

Ветчина и сыр в сендвичах были натуральными – не сравнить с той пластмассой, что продают в супермаркетах, хлеб – в меру прожаренным, кофе – ароматным, с легкой горчинкой, пирожные – нежными, а крем – таким воздушным, словно это был и не крем вовсе, а слетевшее из ниоткуда и примостившееся на золотистом тесте туманное облачко.

- Вам понравилось? – возле стола стояла милая официантка.

- Да, спасибо, потрясающе вкусно. Скажите, а где мисс Мелоди?

- Мелоди – это я. И совсем не обязательно так официально.

«Внучка, наверное. Вон как похожи», - подумала Алиша и полюбопытствовала вслух:

- А почему у вас форма белая? Неудобно же, наверное, в кондитерской – быстро пачкается.

- Это не форма. Мне просто нравится белый цвет. И имя мое – Мелоди – тоже нравится. Знаете, я сначала даже хотела кафе назвать «Мелодией» и всю отделку сделать белой-белой, как снег, или кружево, или туман.

- Туман? Но он же серый.

- Он разный бывает: свинцовый, серый, серебристый, белый, фосфорецирующий, радужный. Как единороги. Они ведь тоже бывают разными, верно?

- Не знаю, - растерялась Алиша. – Я их никогда не видела.

- Так посмотрите, - Мелоди махнула рукой куда-то вправо.

Из легкой пушистой дымки, заволакивавшей перекресток Лаун Лэйна, вышел единорог – белый, без единого пятнышка на шкурке, с золотым рогом.

- Ух ты! – Алиша по-детски захлопала в ладоши.

Чудесный зверь остановился, склонив точеную головку, посмотрел на девушек, подмигнул и скакнул на клуб тумана, как на ступеньку лестницы. Перепрыгнул на следующий, затем - еще на один, еще и еще. Все выше и выше поднимался единорог – над крышами домов, над облаками, над самой синевой, - но был виден также отчетливо, словно стоял на земле.

Осыпались на брусчатку осколки радуги, влажными полосами пополз туман по Лаун Лэйн.

- Иди домой, - сказала Мелоди. – Тебе пора.

- Но почему? Почему, как только случается что-то интересное, это чертов туман тут же загоняет меня обратно?

- Собери Алеф, и ты все узнаешь, - отозвалась девушка. Голос ее дрожал, тонкий силуэт расплывался в окутывавшем кафе и улицу сером мареве.

- Но я не умею! Не знаю, как! – в отчаянии закричала Алиша, отступая под натиском тяжелых, плотных облаков, наступавших подобно вражескому войску – молчаливому, неслышно идущему, не дышащему, но бывшему куда реальнее мира Лаун Лэйн, дома мистера Ди Лорето, блошиного рынка, кондитерской, реальнее всех, кого мисс Ори встретила за последние дни.

Всё было нарисовано акварелью на картоне, всё было декорацией. Лишь туман был настоящим.

- Каррен поможет тебе.

Кто это сказал? Мелоди? Кто-то еще, прячущийся в дымке? Или сам туман?

Не узнаешь, не расспросишь, не заглянешь за завесу.

Глава 6

Дождь идет уже который день: заливает улицы, стучит по стеклам, барабанит по брусчатке, хочет добраться до земли, магмы, до самого ядра, пробить планету насквозь и выскочить там – на другой стороне, у антиподов, - расколотить снеговые шапки гор, затопить песчаные пляжи, опреснить воды в морях и океанах.

Капли, твердые, жесткие, как кулачки мертвых детишек, колотят по хлопьям тумана, загоняют их под деревья, под поблекшие скамейки, в щели между камнями мостовой, вынуждают прятаться, отступать, бежать в никуда, в безвременье серого мира.

Потом – внезапно – дождь кончается, и по Лаун Лэйну проходит единорог, оставляя за собой радужный след, рассыпая звезды на черном небе, а следом пролетает ворон, взмахами крыльев разгоняя облака за рамки картины, нарисованной акварелью на стекле.

Алиша уже не выходит из дома. Дождь скрывает мир за дверью, занавешивает стеклянными звенящими струями плотнее, чем туман: ничего не разглядишь, никуда не проберешься. Да и зачем выходить? В редкие минуты тишины и ясного неба, озаренного радугой, когда звезды наигрывают «Второй концерт» Рахманинова и «Времена года» Вивальди, забегают Мелоди - каждый раз разные: то молоденькая девушка, то милая разговорчивая старушка, то спокойная женщина средних лет, однажды приходит девчушка-подросток – та же, или иная, неведомо. Мелоди приносят сендвичи, аккуратно упакованные в фольгу и чистые тряпицы пластиковые коробки с тушеными бобами и хорошо прожаренными бифштексами, приносят воздушные, как облака, пирожные.

Каррен приходит, когда идет дождь, сверкают молнии и гром грохочет так, что чашечки и блюдечки в старинном буфете испуганно подпрыгивают, прячутся за тяжелыми китайскими вазами, укрываются вязаными салфетками. Каррен не любит тишину: он слушает хард-рок и подпевает – хрипло, немелодично.

Алиша не любит хард, ей куда ближе та музыка, что приходят с единорогом и Мелоди. Но Мелоди всегда некогда, они вечно спешат – то к убегающему из квашни тесту, то к сидру, то к варенью с розовой пенкой. Каррену нечем заняться – в дождь блошинка закрыта, - вот он и сидит часами в гостиной с бутылкой пива, рассказывает истории: про сбежавшую с картины таксу, которую ловили всем рынком; про связку бананов, танцующую джигу; про китайского болванчика, расколовшего себе голову от безнадежной любви к нимфе с подсвечником; про ракушку, что мечтала быть вплетенной в музыку ветра; про бисерные браслетики, сбежавшие на далекие острова.

У Каррена много историй. Их хорошо слушать, когда за окном шумит дождь, а в гостиной на полу светится почти собранный Алеф.

Алиша уже поняла, что ее – дедушкин – Алеф отличается от того, настоящего и единственного. В малом видны только картинки из ее жизни: отдых с родителями на Лазурном берегу, выпускной бал в школе, вручение диплома в колледже, найденный после долгих рыданий укатившийся мячик, рыжий терьер Кроша с зеленой тарелкой в зубах, первый спуск с горы на сноуборде, экскурсия по Прадо с дедушкой, утренняя пробежка по берегу речки в Смогги, нежданная премия в день рождения от мистера МакГилти и роскошный торт от коллег.

Алиша перебирает оставшиеся фрагменты, всматривается в неоконченную сферу. Это – ее жизнь и ее радость. Ни одной грустной, горькой, даже чуть печальной картины. Сидя перед светящимся Алефом, девушка пытается вспомнить: что плохого было в ее жизни. Ведь оно было, наверняка было! Ниточки мыслей рвутся, память окутывает серая дымка, лапки тумана гладят по голове, по волосам, дождь смывает давние слезы, единорог гуляет по радуге, эбеново-черный ворон перелистывает пожелтевшие страницы старых книг.

Алеф почти собран, осталось вставить на место последнюю, недостающую деталь. Алиша роется в коробке, переворачивает ее вверх дном, трясет; ползает по полу, заглядывая под ковер, под кресла, светит фонариком смартфона под диван, и, наконец, находит маленький бесцветный кусочек с внутренней стороны решетки камина. Краски уже растеклись, плотный картон покоробился: схватив фрагмент мозаики, Алиша отползает от огня, в громким «уф!» плюхается на ковер.

И понимает, что в мир - следом за туманом, дождем, молниями и радугой – пришла тишина и темнота, словно исчезло всё, что было – и в жизни Алише, и во всей вселенной, словно наступило время, которого не будет никогда, время до всех времен, лет и тысячелетий, до Большого Взрыва и после Жалкого Всхлипа.

Темнота. Тишина. Только вспыхивает посреди комнаты детский разноцветный мячик, переливается яркими красками, мелькает кадрами из кинохроники, 3D-объектами, белыми, розовыми, зелеными, синими зигзагами. И только одно темное пятнышко – на макушке, маковке, Полюсе Алефа.

Алише становится страшно, - первый раз за эти странно-обыденные дни, - но она собирается с духом и вставляет последний фрагмент. Алеф вспыхивает, взлетает под потолок, замирает на секунду, а потом начинается кружиться, как подсвеченный алым и синим шар на дискотеке.

Мир сворачивается в черную дыру и разворачивается в бесконечномерное пространство. Нет больше гостиной в доме дедушки, нет самого дома, нет Лаун Лэйн, Лондона, Смогги, Земли, тумана, дождя, синего неба. Есть открывшийся портал во все эти - знакомые - и другие – неведомые – миры.

Неужели мастер Алистер создал Алеф для того, чтобы оберечь внучку от грустных воспоминаний после своей смерти, подарить Алише мир без хлопот и бед, без материальных проблем, оградить туманом и дождем от зла и несчастий, от горя и болезней, подарить жизнь с удивительными, нереальными друзьями, жизнь вне времени и пространства, на бесконечной Лаун Лэйн, где всё постоянно и текуче, как песок в песочных часах?

Алиша протягивает руку, Алеф осторожно опускается в подставленную ладонь. Девушка разворачивает сферу, чтобы увидеть последнюю картинку – едва не сгоревшую, самую важную. Изображение двоится, мерцает, расплывается.

Алиша смаргивает слезы, всматривается в глубину дедушкиного кабинета.

Мастер Алистер сидит за столом и что-то пишет пером в большой черной книге. Слова оживают змейками и завитками, разбегаются смешными зверюшками со страниц, взлетают бабочками к потолку и осыпаются, превращаясь в фотографии, вещи, игрушки, видеоролики, путешествия, приключения, стоптанные башмачки, шелковые ленточки в косички, печеные яблоки, елочные игрушки, подарки на дни рождения, серые хлопья тумана, звезды, что танцуют под дождем; воспоминания о жизни никогда не существовавших людей – живущей вне и над временем Мелоди-единорога, добряка МакГилти, чванливой мадам Кеннеди, мудрого, как старец и дитя, Каррена-ворона, уверенного в себе мистера Уэллдона, и самой Алиши Ори - девушки, которую мастер Алистер Ди Лорето, - одинокий старик, владелец лавки «Потерянные манускрипты», - однажды сочинил и назвал своей внучкой, чтобы при жизни стала она его радостью, а после смерти – памятью.

Маджонг конца света

Каждую пятницу, ровно в семь часов, мы собираемся играть в маджонг. По мнению Чоу эта игра требует не только внимательности, риска и концентрации, но и верности традициям, ритуалу.

— А если ритуала не существует, — помнится, поучал нас Чоу, — мы должны создать его сами. Иначе пропадает истинный смысл игры. Вы – европейцы – видите только интеллектуальную составляющую маджонга, не понимаете, что антураж, традиция – пусть и придуманная нами, должны присутствовать в ней обязательно. Поэтому, если хотите, чтобы я научил вас истинному маджонгу, играть будем по настоящим правилам: без всяких ваших джокеров и послаблений в расчетах.

С тех пор прошло всего семь оборотов, а мы каждую пятницу, ровно в семь часов, собираемся для игры за низким столиком. Раньше мы ходили друг к другу в гости по очереди: в порядке, установленном Чоу. В восточную пятницу мы играли у Вики – ее дом расположен в Восточном квартале Города. В южную – разумеется, у Чоу – еще много веков назад китайцы облюбовали для жительства именно южные районы. В западную, третью пятницу месяца – у Дарина. Вообще-то его квартира расположена в небоскребе на северо-западе, но мы считали, что находимся точно в Западном секторе (раз уж взялись сами создавать ритуал – некоторые натяжки неизбежны). Вы, наверное, уже догадались, что в северную пятницу мы играли у меня, хотя мой домик расположен в Даунтауне, строго говоря, за пределами Города, но зато на севере.

Но после того, как началась Последняя Война, пришлось изменить правила: реальность вносила в них свои коррективы. Сначала разрушили дом Дарина – из всей семьи выжил только он один. Так что до недавнего времени он обитал у гостеприимной сестры Чоу, а когда бомбежка уничтожила и южные районы Города, вместе с приятелем перебрался в лагерь беженцев за рекой. Вскоре после этого лазерное копье с орбиты полностью разрушило маленький таунхаус Вики и ее мамы.

Так что теперь мы каждую пятницу, ровно в семь часов играем у меня: Даунтаун – не Город, здесь нет стратегически важных объектов, поэтому захватчиков он не интересует.

Мы играем при свечах – так повелось с самого начала, еще до того, как отключили электричество и последние аварийные генераторы вышли из строя. Друзьям не очень удобно пробираться по почти полностью разбомбленному Городу, через завалы разрушенных домов, траншеи последних регулярных соединений, упорно не желающих оставлять столицу, и огромные сосульки из расплавленного стекла, тонко позванивающие на ветру (в те редкие минуты затишья, когда этот звон еще можно расслышать за грохотом взрывов).

Электрокары и даже старинные кары на дизельном ходу уже давно не ходят. Общественные флаеры и ленточные дороги тоже не работают, так что я даже представить боюсь, какие силы и упорство, какая верность нашему личному ритуалу и дружбе нужны трем игрокам, чтобы ровно в семь часов постучаться в дверь моего дома.

***

Раньше мы – девушки – пекли пирожки и печенья, а ребята заваривали настоящий китайский чай. Сейчас ни у кого из нас не осталось даже концентратов, из которых можно что-то испечь. А вот чай по-прежнему есть: настоящий, зеленый, с привкусом неведомых трав и плавающими в тонких чашках (чудом уцелевших при бомбежке) листьями цвета выгоревшей соломы. Его откуда-то приносит Чоу – мы не знаем, откуда, потому что черные рынки тоже уже давно закрылись, а в магазинах такого чай, конечно же, нет.

Но Чоу приносит не только его, но и палочки китайских благовоний. Ритуал должен быть соблюден, чтобы ни происходило вокруг. Пусть даже, как в нашем случае, — рушится мир. Мы все равно будем играть в маджонг – каждую пятницу, ровно в семь часов будем садиться за низкий столик и возводить Великую Стену, возводить только для того, чтобы разобрать ее.

Иногда, когда наступают краткие перерывы в оглушающем рёве десантных орбитальных катеров и грохоте взрывающихся ракет, можно услышать, как негромко стучат фишки из слоновой кости или с легким шорохом кто-то из игроков передвигает по столу плашку для набора.

— Чоу! – смеется Вики. Ей нравится Чоу, поэтому, если у нее собирается нужная комбинация, она всегда объявляет об этом, даже если есть шанс собрать Панг или Маджонг.

— Ты слишком спешишь, — мягко упрекает ее Чоу, но мы видим, что ему приятно внимание Вики, пусть и выраженное в такой ритуальной форме. – Посмотри, если бы ты была внимательнее, то могла бы собрать Конг.

— Нет, — смеется Вики, отбрасывая прядь прямых каштановых волос со лба. – Я сказала: «Чоу!»

— Панг! – слегка насупившись, объявляет Дарин. Мы все знаем, что наш друг немножко тугодум, поэтому перед его ходом автоматически делаем паузу, чтобы он мог собраться с мыслями и принять верное решение. Дарин – самый младший в большой семье, он родился маленьким и слабым. Врачи думали, что малыш вообще не выживет, а родители упросили священников секты дать мальчику не указанное в Великих книгах имя. Наверное, священники тоже думали, что ребенок умрет, поэтому согласились, хотя с именами в секте было очень строго.

Дарин недолюбливает Вики – совсем немножко, просто потому, что она так легко кокетничает с Чоу, а он не умеет так же – со мной. Но я-то знаю, о чем он думает, когда стучится в дверь моего домика. И это ничего, что он привык долго собираться с мыслями: главное, что, когда он соберется…

Это ничего. Я терпеливая (что бы ни говорил Чоу). Я подожду.

Но только не сейчас. Сейчас мы играем. И, как бы я ни относилась к Дарину в остальное время, сейчас главный – не он, а ритуал.

— Маджонг! – заявляю я, раскрывая фишки.

Так мне уже давненько не везло: Чоу утверждает, что я невнимательна и тороплива, поэтому частенько проигрываю. Все понимают мою радость и по очереди берут плашку, чтобы посмотреть редкую комбинацию.

***

Когда все расходятся, я складываю фишки и плашки в коробку, убираю ее, вместе с чашками из китайского фарфора, свечками и подставками для ароматических палочек на самую нижнюю полку – так меньше шансов, что при ближайшем обстреле все это рухнет и разобьется.

Потом разбираю кровать, ложусь в полнейшей темноте и жду тишины. Тишина приходит редко. Очень редко. В течение последнего оборота все уже привыкли, что редкая гостья посещает нас всего на несколько минут, глубокой ночью.

И когда наступает тишина, я посылаю звездам свое самое заветное желание.

Я так надеюсь, что в следующую пятницу мне выпадет редкая комбинация – Тринадцать Чудес Света: от Единиц до Девяток всех мастей и по одному Дракону и Ветру. И еще одна парная – к любой из фишек. Но она не важна. Важны только Тринадцать Чудес.

Чоу когда-то говорил, что такая комбинация выпадает раз в тысячу лет: на его памяти и памяти его родных она никому еще не выпадала ни разу. И поэтому она воплощает в себе все самое магическое в игре. Она сама является истинной магией Маджонга.

Все наши придуманные и ставшие такими привычными ритуалы и традиции, зеленый чай в тонкостенных чашках, китайские благовония, даже сам процесс игры – все это только подготовка. Потому что Тринадцать Чудес Света – это не просто абсолютный выигрыш. Это – возможность загадать желание: самое важное, Единственное из всех. И оно обязательно сбудется.

И я знаю, что загадаю.

Я хочу, чтобы весь этот кошмар Последней Войны кончился, чтобы снова вернулись мирные дни. А вместе с ними пусть вернутся мои друзья: Чоу, погибший вместе с сестрой в лагере беженцев; Дарин, убитый случайным лазером в день похорон друга; и Вики – заживо сгоревшая вместе с мамой в маленьком таунхаусе.

Я верю, что так будет – когда я соберу Тринадцать Чудес Света. Мне не нужно тринадцать чудес, так много я не прошу у судьбы: мне нужно одно-единственное.

А пока я лежу, наслаждаясь последними мгновениями тишины. И уже слышу, как где-то совсем близко с диким, раздирающим уши скрежетом летит к Даунтауну орбитальное копье. Я слышу, как оно снижается…

Ловец снов

С наступлением ночи, когда все огни в Городе гаснут, я выхожу из дома и отправляюсь на работу.

Мне нравится то, чем я занимаюсь, как бы банально это ни звучало.

Большая часть взрослого населения Города работает в офисах, на заводах, в магазинах, в школах. И никого особо не интересует, что делает целый день сосед по дому или приятель с собачьей площадки, потому что все и так очевидно и банально.

Конечно, есть еще сотрудники Службы Наблюдения, члены Высшего Совета: никто в точности не знает, какие секретные и суперважные проблемы они решают в своих кабинетах с окнами от пола до потолка, в высоченном здании в центре Города. Но правительство и секретные службы всех стран – организации загадочные и мистические.

А еще есть мы – ловцы снов. Нас совсем немного: по пять-шесть человек в районном городке, в крупных поселках – два-три, а в мелких деревушках и на хуторах – по одному на большую, но малонаселенную территорию.

Только в Городе нас больше пятидесяти человек. И это разумное решение: Город – столица, народу живет много. И работы хватает.

У каждого из нас свой квартал, поэтому мы никогда не видимся друг с другом. Мы вообще ни с кем не видимся. Потому что днем, когда в Городе кипит жизнь, мы спим. А когда все засыпают – выходим на работу.

Некоторые жители не верят, что ловцы снов вообще существуют. А те, кто верит, все равно толком не представляет, чем мы занимаемся. Но это не так уж и важно: главное, успеть до рассвета облететь отведенный тебе район, и вовремя закончить работу.

Наша работа окружена таким количеством слухов и сплетен, что, наверное, все-таки имеет смысл рассказать о ней хотя бы немного. Это не запрещено правилами: просто никто никогда не спрашивал нас напрямик. Наверное потому, что никто нас не видел.

Когда-то давно, сейчас уже и не вспомнить, сколько веков назад, тогдашний Высший Совет издал закон, согласно которому сны определялись как «вредный, отвлекающий от насущных дел вид мозговой активности… Сны оказывают расслабляющее и разрушительное воздействие на функционирование индивида в течение дня… Могут послужить причиной депрессии, мечтательности, снижения трудовой активности…»

На самом деле, закон этот никто, кроме нас, не читал полностью. И, уж поверье мне, ничего интересного не пропустил. Как все юридические акты, он написан занудным канцелярским языком, в хитросплетениях и закорючках которого прячется истинный смысл, укладывающийся в несколько слов: видеть сны запрещено и наказуемо.

В первый раз — административно, а если попадешься во второй – уголовно. Точно не знаю, но ходят слухи, что злостных нарушителей представители Службы Наблюдения забирают в специальные тюрьмы и дезинтегрируют.

После принятия закона много лет ушло на то, чтобы подготовить специалистов — воспитателей и учителей, которые с яслей обучают детишек сначала контролировать свои сны, а потом и просто перестать их видеть. Были разработаны особые методики гипноза и медитативные упражнения. Конечно, на тесты и проверки ушло много времени, но теперь почти все малыши еще до школы усваивают хотя бы основы науки сна-невидения. Разумеется, совершенствоваться в этом искусстве приходится всю жизнь, но для большинства ежевечерние тренировки — столь же привычная процедура, как умывание или чистка зубов.

Но дети – дети и есть: они еще только учатся. А ведь обучение, несмотря на все старания методистов и специалистов из Образовательного Комитета по Снам, можно начинать только с трех лет. Поэтому ловцы снов каждую ночь облетают отведенные им кварталы и собирают детские сны.

Бывает, что некоторые дети постарше все еще продолжают видеть сны. Если ребенок не достиг двенадцати лет, мы просто сообщаем о недоработках в процессе обучения в школу, куда ходит малыш.

А уж если сон приснится взрослому человеку (признаюсь честно, про такие случаи за двадцать лет работы я только слышал, самому сталкиваться не приходилось), необходимо сообщить об этом сотрудникам Службы Наблюдения. И тогда нарушитель одного из основных законов нашего мира будет наказан по всей строгости.

Город погружен во тьму. Я издалека замечаю бедный голубоватый свет в одном из окошек.

Подлетаю поближе, осторожно прохожу сквозь закрытое окно. Мальчишка лет четырех спит на кроватке в обнимку с плюшевым мишкой. Над головой ребенка витает его сон: голубой переливающийся шарик размером с футбольный мячик.

Возле кровати, положив лапы и голову на детские тапочки, дремлет огромный лохматый пес.

Нужно быть очень осторожным: животные частенько чувствуют мое присутствие и могут разбудить хозяина. Тогда мне уже не удастся забрать сон.

Подлетаю поближе, всматриваюсь в глубины голубого шарика: мальчишка бежит по дорожке парка. Впереди, по песку, в чередовании теней от веток и солнечных пятен, скачет разноцветный мячик. А за ним несется тот самый лохматый пес, который сейчас спит рядышком.

Мне немножко жаль забирать недосмотренный сон, но, думаю, малыш не слишком расстроится: ведь завтра обещают ясный день, и мальчик с собакой смогут поиграть в парке по-настоящему.

Осторожно, чтобы не потревожить пса, открываю ловушку для снов, нажимаю кнопку активации. Шарик превращается сначала в овал, потом в тонкую полоску света, и исчезает в глубине ловушки.

Тихонько отступаю к окну, вылезаю на подоконник. Оглядываюсь.

В одном из соседних домов виден яркий золотисто-оранжевый свет, выплескивающийся на улицу через стекло и растекающийся по темному плотному воздуху.

Девчонка! Такие яркие сны про кукол и книжки с картинками, про мальчишку – соседа по парте, про новое платье и туфельки на каблучках – видят только девочки.

Бесшумно поднимаюсь в воздух и лечу, ориентируясь на источник света.

Под утро, незадолго до рассвета, я возвращаюсь домой. Я живу в престижном квартале, где каждый дом строился каким-нибудь известным архитектором, оформлением интерьера занимался модный дизайнер, а территория приусадебного участка нередко превышает площадь, занимаемую многоквартирным домом в рабочем районе.

Коттеджи и виллы здесь невысокие, всего три-четыре этажа. Практически все окружены коваными фигурными заборами. Во дворах много зелени и огромных деревьев: могучих дубов, старых узловатых лип, стройных сосен, изящных березок. У некоторых домовладельцев есть зимние сады и оранжереи с редкими цветами и растениями.

Если вы сейчас думаете, что ловцы снов зарабатывают огромные деньги, то вы заблуждаетесь.

Наши дома принадлежат Службе Наблюдения, а мы просто арендуем их за символическую плату. Это очень удобно, когда все ловцы снов обретаются неподалеку друг от друга. Потому что раз в неделю специальный автомобиль Службы объезжает наши дома и забирает собранные сны.

К тому же в этом квартале люди настолько заняты собой, что не обращают внимания на образ жизни и привычки соседей. Никто и не замечает, что я всегда днем сижу дома, а на улицу выхожу только по ночам. А даже если и замечают, наверняка считают меня чудаковатым богачом, ведущим эксцентричный образ жизни и безуспешно пытающимся прожить свои миллионы.

Я пролетаю над домом и садом, приземляюсь возле небольшой беседки, окруженной высокими туями и декоративным кустарником. Здесь, в беседке, стоит хранилище снов: место, где они будут ожидать отправки на анализ и последующую аннигиляцию специалистами Службы Наблюдения.

Внутри беседки все озарено мерцающим светом разноцветных шаров, плавающих в похожей на желатин жидкости внутри аппарата. Этот огромный, странной формы прибор из ударопрочного стекла, со множеством трубочек, поворотных краников и вентилей по бокам, занимает почти все помещение, так что мне приходится протискиваться вдоль стенки и очень аккуратно подключать ловушку к вентилю, через который сны всасываются внутрь. Теперь нужно повернуть синий краник.

Первое, чему нас научили на курсах: никогда не путать вентиль забора снов с вентилем, позволяющим выпустить их наружу. Но ошибиться трудно, практически невозможно: второй краник – неприятного, темно-красного цвета, цвета слегка обветренного сырого мяса, разорванного хищным зверем. К нему даже прикасаться противно, не то, что поворачивать.

Раздается мерзкий, хлюпающий звук, похожий на тот, который издает болото, втягивая заплутавшую зверюшку, — и сны уже внутри. Все двенадцать: мой улов за сегодняшнюю ночь.

В последний раз окинув взглядом светящийся прибор, внутри которого беззаботно резвятся, смеются и танцуют детские сны, не подозревая, что им уже никогда не вернуться к хозяевам, я возвращаюсь в дом.

А теперь позавтракать, умыться и спать. До новой ночи.

…Мне очень страшно. Я с самого начала знал, чем все это может закончиться. И мне казалось, был готов к тому, чтобы понести наказание за содеянное.

А сейчас, когда мне уже сообщили: сотрудники Службы Наблюдения в пути, я не могу преодолеть свой страх. Но я должен. Должен собраться с силами и закончить то, что начал два дня назад.

Неужели прошло всего два дня? Мне кажется, миновала вечность.

…Это было уже под утро, когда я повернул к дому, полагая, что на сегодня работа завершена. Но в одном из окон я увидел свет. Это был удивительный свет: за все двадцать лет работы я никогда не встречал такого.

Так трудно описать то, что я увидел. Но я попытаюсь

Свет, струившийся сквозь стекло, был белым. Но не просто белым, как лист бумаги или отбеленный лён. Нет. Это был совершенный белый: тот, который получится, если собрать вместе все цвета радуги; белый, как ангельские крылья, как только что выпавший снег, как шкурка единорога; как древний храм из белого мрамора, озаренный ярким солнцем.

Я осторожно проскользнул сквозь стекло, подошел к кровати, вгляделся в спящего, еще совсем молодого парня. Передо мной лежал и улыбался во сне преступник. Я мысленно отметил, что после возвращения домой нужно доложить в Службу Наблюдения.

Я открыл ловушку и на секунду задержался, вглядываясь в светящийся шарик над головой парня.

По улице, прикрываясь зонтом от косого дождя, шла молодая девушка. В ней не было ничего особенного: русые волосы, веснушки на щеках, курносый нос, пухлые щеки. Да и фигурка, прямо скажем, не очень: ноги коротковаты, бедра широковаты, парочка лишних килограммов (пока она молодая, это не слишком ее портит, но вот лет через несколько…). В общем, обычная девчонка, каких много на улицах нашего Города. Она дошла до кафешки на углу, открыла тяжелую дверь, одновременно пытаясь закрыть зонт, вошла внутрь. И тут ее лицо изменилось. Я даже не понял, что произошло, но она вдруг стала потрясающе, неправдоподобно красивой. Может быть, дело было в улыбке, которая озарила ее лицо, а, может быть, в мгновенно просиявшем взгляде, когда она увидела парня, сидящего за столиком в углу.

Он поднялся ей навстречу, что-то сказал, коснулся ее руки… И тут сверкание сна стало настолько ярким, что я отступил на несколько шагов и прикрыл глаза рукой.

А потом повернулся и вылетел на улицу.

И вот сейчас я сижу на кухне роскошного дома перед чашкой остывшего кофе и жду, когда за мной приедут сотрудники Службы Наблюдения. И мне очень страшно. Я чувствую, что они уже близко. Наверное, это и придает мне сил.

Я вскакиваю и бегу к беседке, а за моей спиной распахиваются огромные кованые ворота. Но у меня еще есть время: участок большой, все строения скрыты деревьями и кустарником. Чтобы найти меня, им придется обойти весь двор, побывать и в главном коттедже, и в оранжерее, и в хозяйственных пристройках.

Аппарат гудит, как рассерженное насекомое, и гадко причавкивает, перегоняя по трубкам жидкость, в которой хранятся сны. Я останавливаюсь и смотрю на него: внутри похоронен детский смех, радость, мечты. Преодолевая отвращение, словно дотрагиваясь до слизняка или полуразложившегося трупа, я открываю кран цвета венозной крови. Потом распахиваю витражные окна беседки.

Сны взлетают в темное ночное небо, озаряя его яркими всполохами голубого, розового, сияющего золотистого, насыщенного фиолетового, нежного сиреневого, весенне-зеленого, серебристого, жизнерадостно-оранжевого и иными красками, для которых в нашем сером мире просто не существует названий. Они понимаются все выше и выше, пытаясь найти дорогу к своим маленьким хозяевам. И все лучше слышны их голоса, смех, музыка их песен.

И это слышу не только я. Где-то в соседнем доме распахивается окно, потом еще одно. И еще. Кто-то выходит на порог дома.

Дверь беседки открывается. Я оборачиваюсь и вижу три темные фигуры, застывшие на пороге.

Но это уже не важно.

Старьевщик

В странный час между ночью и утром просыпается городок. Потягиваются домики, хрустя деревянными ставнями и крылечками; хорошенькие таун-хаусы кокетливо хлопают занавесками, завивают в кудри дикий виноград на балконах. Полуразрушенная крепость покачивает головами-башнями, оттирает от грязи старые камни. Высокие тополя, что растут вдоль дороги, разворачивают запылившиеся листья; декоративные кусты и цветы на клумбах умываются росой, поправляют растрепавшиеся за ночь прически. Узкие улочки аккуратно встряхивают половички-мостовые, убирают мелкий мусор и пожелтевшие листья. Прихорашивается торговая площадь, расплескивая струи фонтана.

Тихо-тихо в городке, словно и нет здесь никого. Не проснулись еще краснорожие мастеровые и громкоголосые домохозяйки, бережливые торговцы и неугомонные детишки. Спят изнеженные болонки и дворовые псы; черные кошки на чердаках и белые – на алых подушках; спят коровы и кони, овцы и гуси. Подремывают штуки сукна и кружевные накидки; тесто в кадушке и соленые огурчики в бочонке; золотистые груши и копченые окорока. Уставшие за ночь свечи спят, свернувшись клубочками в ночниках и в фонарях, как котята в корзинках.

По молчаливым, умытым улочкам едет тележка, запряженная осликом. Бесшумно ступают копытца по брусчатке, словно войлоком обернуты. На передке тележки сидит старьевщик – седой, серый, в грязном балахоне и остроконечной шляпе.

Молчит старик, не зовет хозяек, не кричит хрипло: «Старье берем – монетку даем!» Да и зачем ему выкликать-зазывать, когда все нужное, что ненужным стало, уже у дверей выставлено, серой ветошкой прикрыто – только забрать осталось.

Вот полосатый мячик. Хозяин его – сынишка мясника – решился отдать любимую игрушку. А ведь еще три дня назад, не зная, что его отправляют в городскую школу, мальчишка бил мячиком о стенку сарая, о мостовую, бросал его лохматому псу. Но за считанные часы вырос, повзрослел, захотел избавиться от детских воспоминаний.

Старьевщик забирает мячик, кладет на порог медную монетку. Послушный ослик, что покорно ждал у крыльца, трогается с места.

Вот кукла в нарядном запачканном платье, с растрепанными волосами. Дочка кузнеца вчера поссорилась с подружкой и та, выхватив куклу, швырнула ее в лужу. Девочки помирятся, в том нет сомнений, так зачем помнить о глупой ссоре? Старьевщик бережно кладет куклу в тележку, оставляет взамен денежку.

Детским огорчениям цена невысока. Поломанные игрушки, однодневные, назавтра забытые ссоры, слезы в темной кладовке стоят медяшку, не больше. А вот расшитая серебром кружевная фата красавицы - дочери мельника, что только весной вышла замуж да через три месяца овдовела, - тянет на полновесный золотой.

Едет тележка по тихому городу, собирает старьевщик слезы и воспоминания, призраков прошлого и несбывшиеся мечты, ссоры и неурядицы, горе и боль. И за все, за все платит по-честному: где мелкой монеткой, а где и парой-тройкой серебряных или золотых дублонов.

Редко, очень редко попадаются вещи действительно стоящие. На прошлой неделе дровосек, что живет на окраине, наконец-то решил избавиться от топора, которым, по слухам, и зарубил семь лет назад непутевую доченьку и ее любовника – цыгана мимохожего. Тел-то мертвых не нашли, дровосек говорил, что сбежала девица гулящая с черноволосым красавцем. Было то – не было, - только старьевщику ведомо. Ему вещи врать не будут: всю правду, до буковки, до слезинки, до мига расскажут.

И сегодня не обошла старика удача. За котелок, в котором аптекарь зелья свои варил, отдал старьевщик целый кошель золотых. Так и есть за что. Зелья-то не обычные, не лекарства от простуды или от горячки, а те, что жены мужьям опостылевшим в суп, а нетерпеливые наследники зажившимся дедам да дядьям в вино подливают.

Старьевщика не обмануть – он настоящую цену знает. Да никто и не посмел бы. Только старик с тележкой и покорным серым осликом не боится выезжать из дома в час, что не ночь, не день, не утро; в то время, что не прошлое и не настоящее, а вечный миг между ними. Миг, когда замирает время, когда вещи превращаются в память, оживает неживое, становится бывшим небывшее. Миг, когда старьевщик забирает воспоминания, облегчая совесть, утишая слезы, даря забвение и покой.

Объехав городок, возвращается старик в дом, что стоит на отшибе, возле самого леса. Здесь он будет разбирать привезенное добро, по кучкам раскладывать, переплавлять, перешивать, ломать и клеить, растворять и варить, разбирать на кусочки и собирать заново – творить новые судьбы, новые воспоминания для тех, кто еще не родился на свет.

Возле дома ждет старьевщика древняя старуха. Опершись на клюку, стоит она у крыльца – высокая, костлявая, в черных одеждах, волосы убраны под платок.

- Доброго тебе часа, почтеннейшая! Что привело тебя сюда в то время, когда всему живому в городке заповедано спать…

- Знаю, знаю, - усмехается старуха. – Тот, кто посмеет выглянуть на улицу, когда едет по ней старьевщик, утратит и память свою, и рассудок потеряет вместе с жизнью. Я слишком стара, повелитель воспоминаний, мне не страшно умереть. А со смертью исчезнут и мои радости, и печали.

- Ни разу за долгие годы не оставляла ты ни клочка бумаги, ни старой тряпки на пороге дома. Видно, так светла и чиста была твоя жизнь, что нечего тебе было отдать старьевщику.

- Все было, старик, тебе ли не знать. И радость, и горе, и слезы, и печаль, и боль. Всего хватало, а иного и с избытком. Но ни одного мига своей жизни не променяла бы я на твои монеты, ибо нет будущего без памяти о прошлом.

- Чего же ты хочешь от меня ныне?

- Знаю я, что пришел мой срок. Сегодня – последний день моей жизни. Я готова уйти туда, откуда не возвращаются. Прошу тебя лишь об одном. Когда мое тело сгорит на костре, а пепел жрецы развеют по ветру, зажги еще один костер – костер моей памяти. Позволь моему дому со всем содержимым исчезнуть в пламени. Не строй чужого будущего из моего прошлого. Оно – лишь мое, и никому другому не должно принадлежать.

- Ничем ты не обременила меня при жизни. Я не могу отказать тебе.

- Благодарю тебя, повелитель воспоминаний.

И, низко поклонившись, старуха ушла.

А старьевщик долго еще стоял на крыльце и думал: смогут ли другие обрести мужество, которое ныне было лишь у одной старой женщины, проживавшей последний день своей жизни. Мужество помнить каждый день, каждый час, бережно хранить в душе не только радости, но и печали, не выкидывать трусливо неприятные воспоминания за порог, как ненужные тряпки.

Если бы это произошло, мир стал бы иным. Но старьевщик точно знал: такого не случится никогда, ибо трусость и слабость человеческие вечны. А значит, - не обрести ему покоя, пока живо в мире хоть одно думающее и чувствующее существо.

Бессмертный

Шварк-шварк, шварк-шварк…

Кто-то шаркающей походкой пробирается по темным кривым улочкам. Мимо закрытых ставень, мимо погасших окон, мимо узких высоких дверей.

Ворчат жители:

— Опять этот уродец на улицу выбрался!

— Ни одной ночи от него покоя нет!

— Хоть бы кто его прикончил, что ли! Только как, если он бессмертен?

Шварк-шварк, шварк-шварк…

Тяжело нести большое, грузное тело, тяжело слышать ругань простых обывателей. Так хочется тишины и покоя. Только нет ему покоя. И никогда не будет.

Шварк-шварк, шварк-шварк…

Привычным маршрутом: вдоль берега Влтавы, мимо памятника Моисею, к Староновой синагоге. Там постоять немножко, посмотреть на витражные окна, повспоминать…

… Сегодня здесь свадьба: невеста в строгом наряде, с закрытым лицом, жених в черном. Гости с лицами, приличествующими моменту. Синагога озарена сиянием семисвечников — расставленных на столах, развешанных по стенам. И самый большой (он сам помогал зажигать свечи) – на витых цепях под потолком.

Слабый голос хозяина:

— Ты можешь постоять там, в уголке. Тебя никто не увидит.

Он молча кивает: посмотреть человеческие обряды всегда любопытно. Главное, не выходить на свет, а то все гости в ужасе разбегутся из храма, а кто-нибудь обязательно упадет в обморок.

И тогда к хозяину вечером придут сердитые старейшины с длинными седыми бородами, в черных шляпах. Они будут стоять на пороге, строго качать головами, всплескивать руками:

— Ну как же так, рабби Лёв! Ваше чудовище опять напугало мирных жителей… Конечно-конечно, мы знаем, что с его появлением улицы наши стали безопасны. Нет больше грабителей, обижающих поздних одиноких путников. Сокровища храма ныне под надежной защитой. И даже императорские стражники стараются не заходить в наш квартал после того, как стемнеет. Да-да, мы все знаем, сколько он сделал хорошего для гетто. Но его вид…

И, уже уходя, извиняющимся тоном:

— Вы уж присматривайте за ним, рабби! Следите, чтобы он не попадался на глаза людям.

— Не верь им, — шепчет хозяин, когда они остаются вдвоем в маленьком домике при синагоге. – Ты не чудовище! Ты просто отличаешься от остальных. И не огорчайся так – люди всегда с подозрением относятся к тем, кто не похож на них. Даже если ты делаешь для них добро.

Он кивает, соглашаясь. Хозяину не нужно знать, как ему больно и пусто – там, в глубине глиняного тела, где у людей сердце.

Почему он не такой, как все? Почему все боятся его вида? Даже девушки, которых он спасает от задиристых католических стражников, даже старушки, которых он оберегает от ночных татей – увидев его, сразу бросаются бежать. Или падают в обморок. И тогда приходится идти темными улочками, искать кого-нибудь из людей и чуть ли не насильно тащить на помощь потерявшей сознание жертве. Потому что он сам не знает, как привести ее в чувство, как спросить адрес. И, уж конечно, он не сможет сам проводить женщину до дома.

Рабби Лёв стал уже совсем стареньким, но никогда не забывал вытащить магическую записку изо рта своего любимого творения, чтобы днем оно могло отдохнуть. Это только люди думают, что чудовищу-хранителю квартала не нужен отдых – рабби Лёв знал, что это не так. Да и незачем этому существу бродить днем по улицам.

Но однажды, перед самым рассветом (и это был самый темный рассвет за долгие века существования), когда на небе уже гасли звезды, рабби Лёв, встав на глиняную табуретку, потянулся было к послушно открытому рту чудовища, но неожиданно покачнулся, схватился за сердце и упал.

А безмолвный страж долго еще стоял над неподвижным телом хозяина и расколовшейся табуреткой. Долго-долго.

Сначала он ждал, что рабби встанет, но когда первые посетители уже начали шуметь перед закрытыми зверями синагоги, а учитель Йегуда Лёв бен Бецалель так и не поднялся с пола… тогда чудовище закричало. Впервые за долгие годы.

Это был крик боли и отчаяния, призыв о помощи. Но был он так страшен, что люди разбежались и попрятались в домах, накрепко закрыв двери и окна.

И только вечером рискнули вернуться, чтобы обнаружить на полу синагоги тело мертвого рабби.

Творение же никто больше никогда не видел. Думали даже, что и оно умерло, когда растворилась с течением времени сила магии, поддерживавшая жизнь в глиняном теле. А кто-то решил, что глиняные осколки на полу – это и есть тело чудовища, погибшего одновременно с хозяином.

Куски глины выставили в синагоге, чтобы все могли смотреть, восхищаться мастерством почившего учителя и ужасаться мощи волшебства, вдохнувшей жизнь в кусок земли.

Прошло несколько недель, а, может быть, месяцев, и жители еврейского гетто снова стали слышать по ночам тяжелые шаги.

Шварк-шварк, шварк-шварк…

Где бы ни пряталось чудовище днем, ночью оно по-прежнему выходило на охрану квартала. Привычным путем: вдоль берега реки Влтавы, по темным улочкам к Староновой синагоге. Постоять возле закрытых дверей и повернуть обратно.

Маршрут жутковатого стража жители выучили назубок: проследить путь было несложно, утром его было четко видно по маленьким кусочкам глины, осыпавшимся с могучего тела.

Обитатели квартала надеялись, что со временем существо все-таки окончательно рассыплется в прах, но шли годы, века, а ему ничего не делалось. Все так же выходило оно на свою ночную работу, все так же оставляло глиняные следы за собой. Но, видимо, слишком сильным было волшебство и поистине велико умение покойного рабби Лёва: чудовище оказалось бессмертным.

Шварк-шварк, шварк-шварк…

…Туристы… вот они-то единственные, кто не боится его… Конечно, поначалу тоже замирают в ужасе, а потом хватаются за фотоаппараты, телефоны, чтобы быстренько сделать фотку. Кто-то даже пытается обнять его, чтобы запечатлеться на память вместе.

Но ему нет дела до туристов, ему нужно идти дальше.

Шварк-шварк, шварк-шварк…

— Хорошо, хоть днем не вылезает из своей норы, уродец проклятый!

— А ночью, думаешь, лучше? Детей своим топотом пугает! Никакого покоя от него нет!

… Шварк-шварк, шварк-шварк…

Покой. Это волшебное слово – П-О-К-О-Й.

Как же он устал…

Столько веков бродить по городу, слышать ругань вполголоса из-за закрытых ставень, пугать редких прохожих. А больше всего он устал стоять перед вечно закрытыми дверями синагоги и ждать, когда они, наконец, откроются. И на пороге будет стоять старенький рабби Лёв – его любимый, всепонимающий хозяин.

И рабби пригласит его внутрь, встанет на табуреточку… а если учителю тяжело будет это сделать, то верный слуга сам наклонится, чтобы хозяину было легче стереть одну букву, написанную на глиняном лбу. Только одну. И тогда наступит покой. И та темнота и тишина, которые (он точно это знает) окружают учителя уже много веков в темной, сырой могиле, больше не будут разделять их. Потому что они будут вместе.

Существо уверено: никогда и никому еще не удавалось преодолеть границу, за которую ушел почтенный рабби. А значит, никогда ему и не вернуться. И им с хозяином не суждено встретиться: ни по ту сторону границы, ни по эту.

Чудеса невозможны – в этом творение не сомневается. Ибо так однажды сказал рабби Лёв, а он не мог ошибиться.

Шварк-шварк, шварк-шварк…

Постоянство вечности

Что-то было не так в мире вокруг. Что-то очень и очень не так.

Сэнди прислушалась. Какое-то мгновение ничего не происходило. Затем, через секунду-две, ничего продолжило не происходить.

Сэнди посмотрелась в зеркало. Матовое, чуть затуманенное дымкой прошлого серебро отразило две стеклянные капли – верхнюю и нижнюю, - соединенные тонкой перемычкой. Сэнди гордилась своей фигурой – предметом зависти многих обитательниц Градомира. Даже стройняшка Клёпа иногда вздыхала, глядя на подружку, покачивала тонкой ножкой и огорченно разбрызгивала секунды.

Сэнди всмотрелась в мутноватое изображение и испуганно ахнула: песок не пересыпался из верхней половины в нижнюю. Рядом занервничала и завсхлипывала Клёпа.

- Сэээнд, это ужасно, ужасно!

Песочные часы перепугано уставились на клепсидру. Та изо всех сил раскачивалась на шарнирах, но ни капельки воды не падало в плоскую чашу.

- Минуй нас последняя минута! – ахнула Сенди. – Что происходит?

- Не знаю! Я даже расплакаться не могу! – заистерила Клёпа.

- Да подожди ты! Надо посмотреть, как там остальные.

Сэнди приподняла занавес за краешек. Старая, тяжелая кулиса неохотно взмахнула пыльными позолоченными кистями и, что-то по привычке бормоча, отодвинулась в сторону, открыв сцену Градомира.

На большой площади толпились часы всех видов, форм и времен, среди прочих и маятниковые.

Вокруг разлегшейся, как миродержательница черепаха, патриархини Сонни – сонной и вялой, давно уже не обращавшей внимание на солнечные дни и ленившейся даже тенью пошевелить, - подпрыгивали нервные денди-будильники с набриолиненными усиками; щелкали бесполезными кнопками «ВКЛ.ВЫКЛ» минималистичные электронные, кварцевые и квантовые модели. Испуганные сиамские близнецы Огневушки выпускали в синее, замершее облаками и сверкавшее застывшим солнцем небо файерболлы, раскаленные метеоры и литые металлические шарики, осыпавшиеся на жителей Градомира звездным фейерверком. Кукушата, разучившиеся разом кричать и летать, приплясывали возле важных напольных Биг Бэнгов, что тщетно прохаживались туда-сюда, надеясь растолкать уснувшие маятники.

Наручные часики, браслетки и кулончики, укрытые теплыми одеялками ночей или запелёнутые в простынки дней, нервничали и попискивали, не в силах пошевельнуть ни стрелкой, ни шестеренкой. Забывшие о заботах мамы предпоследнего поколения сгрудились возле тщетно призывавших к спокойствию членов муниципалитета – троице серьезных и важных башенных часов, никогда не склонявших главы перед обстоятельствами, часовщиками и тучами небесными.

Не слышно было привычного тиканья и таканья, лишь хрипы и стоны механических часов и пронзительное батареечное молчание часов электронных.

Внезапно Сонни проснулась, ее единственная стрелка качнулась, не отбросив тени, а сама патриархиня забормотала:

- Всему свое время, и время всякой вещи под небом: время рождаться, и время умирать; время насаждать, и время вырывать посаженное; время убивать, и время врачевать; время разрушать, и время строить; время плакать, и время смеяться; время сетовать, и время плясать; время разбрасывать камни, и время собирать камни; время обнимать, и время уклоняться от объятий; время искать, и время терять; время сберегать, и время бросать; время раздирать, и время сшивать; время молчать, и время говорить; время любить, и время ненавидеть; время войне, и время миру. И да станем мы подобно детям, ведомым за руку, и обернемся назад, и увидим начало Истинного Времени – ровного и без перебоев.

- Никто из нас не застал Начала Времен, - пророкотал колокольным басом Гринвич.

- Никто! – подтвердил, не склоняя башни, из которой выглядывали испуганные апостолы и бледная Смерть, Орлой.

- Никто-никто! – быстрее, чем нужно, присоединился к коллегам слегка суетливый Спас.

- Те, кто был изобретен и рожден в давние времена, - Гринвич обернулся к замершим в безвременье Сэнди и Клёпе, - еще помнят, что плохо за часами наблюдали счастливые, и нарочно Время замедляли трусливые, торопили Время, понукали крикливые, без причины Время убивали ленивые.

- Да-да! – вскинулась Клёпа. – И на часы испуганно взглянули счастливые, жалобные песни затянули трусливые, рты свои огромные заткнули болтливые, хором зазевали и заснули ленивые. Я помню, как раз тогда и случилось первое несчастье - уснула и лишилась тени госпожа Сонни.

Гринвич поморщился, Сэнди качнула верхней стеклянной каплей, чуть коснувшись воронки подруги, и Клёпа замолчала. Башнеувенчанный глава Градомира поправил соскользнувшую «двойку» в числе 24 и продолжал.

- Те же, кто пришел в наш Градомир, звеня шестеренками и поблескивая рубинами, застали лишь нынешнее, нервное время, потому и пытались ласкать себя ложными религиями, придуманными нашими Механиками.

- Это не религии, но философии, призванные объяснить существование нашего мира – единственного истинного из всех обитаемых миров, - выкрикнул какой-то денди. – Разве не было сказано в легендах: «У нас было бы вдоволь времени, если бы его не существовало». Что означает, - торопился продолжить прециозник, топорща стрельчатые усики, - остановка Времени не есть окончание времен, но лишь переход в иное качество. Возможно, сейчас мы стоим на пороге открытий, способных снова завести наши пружины, толкнуть наши маятники, качнуть перпендикулумы, вернуть утраченные голоса кукушкам и позволить старейшим и прекраснейшим дамам вновь переливать песок и пересыпать капли воды.

- Твои Механики говорят ересь! – возмутился Орлой. – Разве не утверждал один из них, что время идет медленно, когда за ним следишь... Оно чувствует слежку. Но оно пользуется нашей рассеянностью. Возможно даже, что существует два времени: то, за которым мы следим, и то, которое нас преобразует. В мечтах и безумных головах со слетевшими шестеренками могут быть и два, и три, и десяток времен, но истинное Время – одно! И оно вечно и неделимо, не расторжимо на кванты состояний и наносекунды бегущих по кругу протонов.

Сонни смахнула паутину веков со стрелки и забормотала:

- Молчание глубоко, как Вечность; разговоры мелки, как Время. Механики забыли, что Время нельзя ускорять до Большого Взрыва. Оно обидится и уйдет пить чай. Навсегда!

- Но разве не сказано в старинной песенке, которую я каждый вечер пела-пою-буду-петь-всегда своему малышу: «Смажь колёса Времени не для первой премии - им ведь очень больно от трения! Обижать не следует Время. Плохо и тоскливо жить без Времени», - вмешалась упакованная в модный кварц мамочка, тряся покрасневший от натуги и невозможности крикнуть браслетик.

- Это всего лишь песенка, уважаемая, - башенно-непреклонно бросил Орлой. – Она не поможет нам запустить замершее Время.

- А нужно ли? - задумчиво произнес Гринвич. – Мы – всё, что было, есть и будет. «Мир невозможен без времени, но и время невозможно без мира», - говорят Механики, и по-своему они правы, ибо конечны. Мы же – инструменты, Временем управляющие, способны пережить и безвременье, и невременье, и междувременье. Возможно, какие-то миры разрушились и растаяли, рассыпавшись на часы, минуты, секунды, не соединенные микронами. И некому теперь собрать мозаику Времени воедино. Время не существует без тех, кто способен измерить его. Отказавшись от измерителей Вечности, Механики исчезли в Последнем Всхлипе. Мы же отныне пребудем вечно.

Реставратор

Полотно было в ужасном состоянии. Изображение покрылось тонкой сетью кракелюр; краска местами отслоилась; в углах и по краям поселились колонии зеленовато-серых грибков. Холст провисал и вспучивался, как кожа мертвеца из дешевого кинофильма ужасов, что показывают по выходным в синематографе.

Что было нарисовано на картине – уже и не скажешь. Пейзаж, натюрморт, портрет? Изысканный набросок вазы с цветами, сложная многофигурная композиция по мотивам мифа или старинной повести?

Трудно сказать, что послужило причиной такой плохой сохранности холста. Виной ли тому сырость, хранение в темном подвале или на продуваемом ветрами чердаке? Или всепожирающее время не пожалело сил и трудов, чтобы уничтожить творения рук человеческих?

Мне очень хотелось спросить заказчика об этом, но вопрос я задал другой.

- Почему я? Мои коллеги берут дешевле, а условия для работы у них лучше. К тому же в распоряжении реставраторов городского музея – самые современные средства очистки, а я предпочитаю делать всё по старинке…

- Нет, нет, я хочу, чтобы картиной занимались именно вы, - он выставил руки перед собой – ладонями вперед - то ли защищаясь от моих аргументов, то ли умоляя не отказывать. – Деньги не важны, важен результат. Это полотно я могу доверить только вам. Вот, это аванс, - на стол легла пачка купюр. – Если этого не достаточно…

- Более чем достаточно.

Мне стало неловко: аванс почти втрое превышал сумму, которую я обычно беру за самую сложную работу.

- Если вдруг вам понадобится еще… я не знаю, на расходные материалы, например… Пожалуйста, не стесняйтесь обращаться ко мне. И не думайте о времени – никакой срочности нет. Как я уже сказал: важен только результат.

Он выскочил из комнаты, не попрощавшись, так, словно у него этого самого времени не осталось совсем. Или… словно он хотел побыстрее избавиться от картины.

Да ну, ерунда какая. Судя по сохранившимся фрагментам, это действительно очень редкое и ценное полотно. Вероятно, парень просто очень застенчив или ему непривычно вот так, запросто, общаться с «мэтром».

Странный заказчик. И странная картина. Профессиональный интерес, который она – без сомнения – у меня вызывает, смешивается с настороженностью, неприязнью и чувством дежавю: кажется, когда-то это уже было со мной – и встреча, и заказ. Видел ли я картину, парня, или их обоих?

Ах, бабочка-бабочка, кому ты сегодня снишься?

Много, очень много дней ушло на то, чтобы восстановить задник: пришлось подклеивать холст в десятке мест, разглаживать старинным чугунным утюгом вздутости, перетягивать полотно. Я уже стар, руки мои дрожат, поэтому работаю я медленно, осторожно. «Не навреди», - сказал бы Гиппократ.

Да, я тоже врач. Я способен излечить не только тела картин, но вернуть им души – души творцов, оставивших на холсте отблески своих надежд, мечты и радость, горе и боль. И зритель, увидев результат моей работы, почувствует биение сердце давно умерших мастеров, заплачет их слезами, рассмеется их смехом.

Мне кажется, эта картина станет моим последним пациентом. Слишком тяжело дались мне первые труды. И причина этому – возраст и болезни. Но я должен закончить, что начал. Этого требует моя профессиональная честь. Да и простое любопытство, свойственное всем старикам, нельзя скидывать со счетов. Мне хочется посмотреть, что изображено на этом черном, как угли костра, растрескавшемся холсте. И очень хочется еще раз повидаться со странным заказчиком. Он больше не появлялся и не давал о себе знать – ни письмом, ни телефонным звонком, - но дважды переводил немалые суммы на мой счет.

У меня нет необходимости в деньгах. Все, что нужно для работы, стоит не так уж дорого, если знать, где искать. А уж я-то знаю: столько лет проработал в городском музее, знаком со всеми поставщиками – и оптовыми фирмами, и владельцами маленьких магазинчиков. Мои же личные нужды скромны: было бы горячее молоко на завтрак и ужин, да свежие булочки, что каждое утро приносит мне из пекарни милая девушка – дочка хозяина.

Перед тем, как приступить к реставрации самой картины, я устраиваю себе двухдневный отпуск. Уезжаю на маленькую ферму, владельцы которой всегда рады моим внезапным визитам. Милые, простые люди. Они ничего не понимают в живописи, не читают книг, не слушают музыку – у них и радиоприемника в доме-то нет. Но с ними можно беседовать о том, что так далеко от моей повседневности: о сроках сева пшеницы, о жатве, о стрижке овец и отёле коров. А еще можно просто сидеть на крылечке и молчать – каждый о своем.

Не помню, когда и как я познакомился с фермером и его супругой, но за прошедшие годы мы стали друзьями, если можно назвать дружбой наше странное общение – от случая к случаю. Бывало, я приезжал к ним каждую неделю, а, случалось, - не заглядывал годами.

Но, главное, здесь меня любят и всегда ждут. И даже комплименты говорят. В день моего отъезда фермерша – сухонькая старушка, на год-другой старше меня, - говорила, что я выгляжу отдохнувшим и помолодевшим. Она приписывает это влиянию свежего деревенского воздуха и парного молочка («Прямо из-под коровки! Отведайте-ка, сэр ученый»), я же – тому, что наконец-то, после нескольких месяцев пенсионного безделья, наконец снова занялся любимой работой.

Я тружусь целыми днями: с раннего утра до вечера, что укрывает город серо-серебристым покрывалом, до тех пор, пока глаза не начинают слезиться от усталости. Тогда я выхожу из мастерской, спускаюсь на кухню и готовлю себе скромный ужин.

Из-под наслоений грязи и плесени, из-под орнамента кракелюр, из темного, невнятного нечто начинают выступать контуры деревьев, края дорожки, смутно видимые силуэты скамейки и фонарей. День ли там – на картине – или вечер? Лето или осень? Я не знаю, какая там погода, обитаем ли этот пейзаж или пустынен, сидит ли на дорожке белая кошечка или выглядывает из темноты леса жуткий монстр.

Наверное, любимая работа действительно способна если и не вернуть молодость, то продлить жизнь. Все больше времени я провожу в мастерской: и глаза уже не беспокоят, и руки не дрожат. Пару дней назад, умываясь, я заметил, что кожа на лице стала менее морщинистой, более гладкой – словно с меня, как с поверхности картины, смыли часть оставленных временем кракелюр. Конечно, мне это только кажется, но чувствую я себя куда лучше, чем неделю или месяц назад. Мучившие меня желудочные колики прошли, да и ноги перестали отекать.

Чем больше проходит времени, тем успешнее мои труды. Вот уже засиял один фонарь – тот, что на переднем плане; заиграла золотистыми тенями дорожка, усыпанная палой листвой; виден узор на деревянных плашках скамейки. Кажется. Настала пора приступать к закреплению слоя краски. Главное, подобрать подходящий клей, а затем тщательно прогладить поврежденные места.

Сегодня утром мне почудилось, что сыпь старческой гречки на руках стала менее заметной, а жалкие остатки волос, прикрывающие лысину, – гуще. Кажется, они даже начали завиваться в кудри, как когда-то в молодости.

Неужели я схожу с ума? Или впадаю в старческий маразм? Пожалуй, надо повидать доктора.

Врач был удивлен не меньше моего: все органы моего тела работают так, словно мне не восемьдесят с лишним, а сорок с небольшим.

Доктор очень внимательно расспрашивал меня о самочувствии, сделал все возможные анализы, но факт остается фактом – я, каким-то необъяснимым образом становлюсь моложе и крепче.

Сегодня ночью я видел сон, в котором мы с супругой снова были юны и занимались любовью. Я проснулся от жгучего, нестерпимого желания, пошарил в темноте по кровати. Увы, моя дорогая женушка скончалась десять лет назад, а другой женщиной я потом так и не обзавелся. Да и нужды в том не было.

Похоже, причина изменений – в этой странной картине. Чем ближе к концу работа, тем моложе я становлюсь. Что же случится, когда реставрация будет завершена? Ко мне снова вернется юность? Или некому будет закончить работу, потому что я превращусь в несмышленого младенца и исчезну, растворюсь в околоплодных водах моей давно умершей матушки?

Подозреваю, тот юноша (юноша ли?) знал о чудесных свойствах картины, потому и решил избавиться от нее, передать мне. Решил подарить мне еще одну жизнь? Но возможно ли такое? Кто добровольно откажется от обретения молодости, здоровья? Или этот бедняга прожил уже несколько жизней, вновь и вновь восстанавливая первозданность полотна. Долгое существование в этом неизменном - не для нас, смертных, а для вечности - мире утомило его; печальная необходимость в который раз переживать смерть близких и любимых разбила его сердце. Все те же человеческие слабости - злоба, нужда, ненависть, предательство, - были пред глазами его, бог знает сколько веков!

А теперь подобная участь уготована мне? Хочу ли я ее, желаю ли?

Я сижу перед до половины отреставрированным полотном и думаю, думаю.

Человек всегда стремился к вечной жизни: в боге ли, с помощью дьявола или колдовства; искал лекарства, избавляющие от старости, продлевающие жизнь. Но был бы он счастлив и покоен, если бы мечта стала явью?

Мне не дано это знать, как не дано никому другому. Господь единый зрит сквозь вечность, проницая ее оком своим, но не мы – люди.

Я выбегаю из мастерской, быстрым шагом спускаюсь по лестнице, выскакиваю на улицу, словно очарованная картина способна погнаться за мной.

Иду по улице – такой тихой в это время дня – сам не понимаю: куда, зачем? Навсегда ли я покинул свой дом или еще вернусь? Не ведаю.

В поисках совершенного языка

В это долгое и изначально обреченное на неудачу путешествие меня призвали не ведомая купечеству и торговцам страсть к наживе, не знакомый морякам ветер дальних странствий, не любовь к приключениям, но лишь неутолимая жажда знаний.

Долгие годы я – домосед, ненавидящий переезды и перемены пуще всего на свете – посвятил поискам праязыка – того, на котором говорил Господь к Адаму и Еве в садах Рая. В поисках древнейшего, данного Владыкой нашим, следственно, совершеннейшего из языков, не сравнимого с беднейшими и ничтожнейшими наречиями грешного рода человеческого, изучил я многие иные: ныне живущие и умершие; признанные наилучшими для людей ученых и употребляемые простецами и невеждами; узнал слова городские и сельские; научился читать тайные письмена и книги из стран далеких, с обычаями чуждыми и странными.

Прочитал я бессчетное количество томов и свитков на греческом и халдейском; на еврейском – языке тайны, и латыни – языке, идеально пригодном для переписки меж знающими и ведающими; постиг смысл гиероглифов, на египетских монументах начертанных, и знаков письма веревочного, коим сообщаются индейцы в Новом Свете. Проштудировал трактаты алхимические и инкунабулы некромантские, вдохновленные то ли ангелами небесными, то ли искусством шпионским труды великого Раймона Луллия и каббалистические измышления отвергнутого Богом народа.

Долго искал я, но так и не нашел язык совершенный среди книг и бумаг. И тогда подумал я в сердце своем: в Раю первые люди пребывали невинными и безгрешными, и были изгнаны на Землю за то, что отведали от древа познания. Познав смерть, болезни и страдания, утратили Адам, Ева и потомки их память о том, что было в Раю. А сие означает, что только те, кто не утратил чистоты и невинности, хранят им самим неведомое знание, сокрытое в душах, как прекраснейший и драгоценнейший карбункул. Но кто в наши дни чист и невинен? Только разве младенцы несмышленые - лепечущие, но не говорящие, или животные, к речи человеческой вовсе не способные.

Значит ли сие, что дикари, обитающие в Раю Земном, ныне зовомом островами Соломоновыми, что таятся на 180 параллели, или загадочным островом Эскондида, - столь же невинны, как новорожденные и скоты, - те, кому отказываем мы в разуме, приобретаемом жизненным опытом и многотрудными учениями?

Тогда и решился я продать свой скромный домик и богатейшее собрание книжное и отправиться на поиски тех, кто не утратил знания языка совершенного.

Собрав скудные пожитки и заплатив суровому капитану с обветренным ликом, вступил я на борт «Дафны», что намеревалась плыть в дальние моря, сквозь чужие острова, среди которых, как надеялся я, встретятся нам и Соломоновы.

Плавание наше проходило в благоприятное для морских странствий время года: море было тихим, ночи – звездными. Часто останавливались мы у маленьких атоллов и островков, где местные жители в обмен на бусы и яркие ткани приносили всё потребное для долгого путешествия: и ароматные фрукты, и свежую воду, и мясо неведомых животных. Если мы задерживались в тех местах достаточно долго, я разговаривал с дикарями, учил их языки.

Но не было среди них того, что обладал бы богатством и выразительностью языка совершенного. Бедными и грубыми были чуждые слова, а о грамматике эти люди, рядом с которыми наши простецы показались бы ученейшими, - не ведали и вовсе.

Часы складывались в дни, а дни – в недели. Спокойным было наше плавание, наверное, слишком спокойным, чтобы не вызвать у врага рода человеческого злобы и зависти. Темной ночью налетел невиданной силы смерч; черные тучи закрыли звездные очи небес; полил дождь, словно во времена Потопия. Волны вздымались выше мачт и парусов «Дафны» и раскачивали наше, ставшее столь беспомощным пред силами природы, суденышко. Убоявшись смерти в тесной каюте, я выскочил на палубу и был смыт волнами, что перекатывались с грохотом пушечных выстрелов через полуют и корму, грозя разбить вдребезги наше судно.

Оглохший от грома, ослепший от молний, перепуганный и нахлебавшийся соленой воды, я все же нашел в себе силы ухватиться за какую-то доску. Течение и волны уносили меня все дальше от «Дафны», на которую – как на единственное спасение мое – смотрел я, умоляя Господа смилостивиться над бедным рабом своим.

Дальше – не помню.

Не знаю, что стало с кораблем нашим, но мне посчастливилось выжить. Очнулся я, когда доска моя – утлое прибежище, качаемое ласковыми волнами, - ударилась о каменистый берег неведомого мне острова. Едва нашел я силы, чтобы выбраться на сушу, и снова лишился сознания.

Обитавшие на островке дикари подобрали меня и залечили мои раны.

Эти люди – с черными, как смоль, волосами, украшенные алыми и белыми цветами, с кожей цвета мёда, одетые в юбчонки из листьев, едва прикрывающие срам, - были добры ко мне. Они дали мне еду и питье, выделили для жилья хижину с плетеными стенами, крытую пальмовыми листьями, научили собирать полезные плоды и травы и отличать их от ядовитых.

Прекрасна и спокойна была жизнь среди дикарей, что, как дикие звери, ведают мудрость природы и не нуждаются в иной. На легких лодчонках мы выходили за рифы и ловили сетями рыбу, по вечерам пили сладкое вино из ягод. Ночами я часто лежал на берегу, смотрел на звезды, что складывались в мозаики неведомых созвездий, - и слушал мелодичные, гортанные, то веселые, то печальные песни, которые часто пели прекрасные дикарки.

Подобно Раю Земному – чистым и невинным было это место. И истинным раем стало оно для меня, когда однажды вечером в мою скромную хижину пришла юная девица – пришла, чтобы остаться навсегда и озарить дни мои светом, а ночи – страстью.

Именно она – та, кого назвал я, кощунствуя, своей Евой, ибо у местных обитателей не было имен, - научила меня языку дикарей. Он звучал, как шелест волн на рассвете, шепот ветра в листве, стрекотание цикад и пение птиц, рычание дикого зверя и звонкий смех моей любимой.

Плавным и текучим, словно воды реки Вечности, был этот язык – воистину совершеннейший из когда-либо звучавших под небесами. Слово, значащее сегодня «полуденный прилив», могло завтра обернуться – как куколка бабочкой, - «спелым кокосом» или «синим цветком, отливающим индиговым цветом на закате». Улыбка, наклон головы, движение руки, каждый шаг и вздох могли изменить правила грамматики, принятые в мире ученых людей вечные и нерушимые значения слов. Истинными и неизменными оставались лишь чувства и мысли, но лишь те, что можно передать без слов – от сердца к сердцу, от души к душе.

Вместе с языком дикарей постиг я высшую мудрость, величие и красоту мира, созданного Господом для грешных и ничтожных нас. Постиг – и уже не нуждался ни в чем ином.

***

Эти записки я пишу, сидя в каюте корабля, что две недели назад остановился на рейде Райского острова, имени которого я не знаю и теперь уже не смогу узнать никогда. Команда, уставшая от солонины и тухлой воды, истомленная вечной качкой и корабельной рутиной, высадилась на берег.

Матросы небрежно, словно смахивая крысиное дерьмо со стола, поубивали мужчин и детей, расхватали кричащих девушек и женщин, которых потом, натешившись, бросили в подожженные ради развлечения хижины.

Меня же, признав во мне европейца и человека ученого, «спасли из дикарского плена» и ныне везут туда, куда мне не хочется возвращаться. Снисходя к якобы пережитым мною ужасам и страданиям, команда корабля не досаждает мне, позволяя оставаться одному в каюте столь долго, сколь мне угодно.

Мне же угодно лишь завершить начатое, перевести в слова почти позабытого родного языка случившееся со мной, и замкнуть свои уста отныне и навеки.

Милосердное море примет меня в свои объятья. И да будет Господь единый мне судьей.

Неотправленное письмо

Да хранит тебя Господь, сестра моя! Да будешь ты здрава и благополучна еще долгие годы, и да не омрачат горести ни твоего будущего, ни будущего твоего сына и моего племянника и наследника. Молю Бога, чтобы царствование его было благополучнее и счастливее, чем мое недолгое правление.

Пусть Балдуин Пятый станет правителем благословенным, а не проклятым, как Балдуин Четвертый. Ибо проклят я был еще в материнском чреве; зачат от греховной любви близких сородичей и явился на свет с печатью отверженного на челе. Рад я, что только мне суждено было расплачиваться телом и душой за свершенное нашими родителями – Амальриком и Агнессой; рад, что не коснулась тебя, сестра моя, беда своими черными крылами.

Печальным было наше детство – лишенное материнской любви и заботы. Но ты, сестра моя, всегда заменяла мне матушку, что пребывала в отдалении от королевского двора; ты утешала меня в детских печалях и тревогах; ты помогала постигать науки, что изучал я под водительством многознающего Гийома Тирского. И ты была единственной, кто не отвернулся от меня, узнав о страшной болезни, овладевшей телом моим и погрузившей в бездну отчаяния душу мою.

Ибо как может править королевством обреченный погибели? Как может властительствовать обрученный страшнейшей из невест – Смерти? Не пристойнее было бы мне уйти от мира, вступить в ряды братьев Святого Лазаря и вместе с ними охранять границы королевства нашего от сарацин? Но даже такой малой радости – умереть рядом с соратниками в бою – лишен тот, кто с рождения своего приуготавливался к тяжким трудам правителя.

Рано познал я боль одиночества, с которой суждено было мне прожить всю мою краткую жизнь, и которая превыше, чем боль телесная. Каждый день, превозмогая слабость, вершил я дела государственные, заседал в совете рыцарей, пока мог – садился на коня, чтобы возглавить еще одну, новую битву, ибо никогда не прекращались войны в королевстве нашем. И каждый день сопровождала меня вернейшая из верных – невеста моя, заменившая мне земных женщин, ни одну из которых так и не суждено было назвать мне своею.

Поведаю тебе: будь я здоров и полон сил, будь я побуждаем к браку верниками своими (а должен монарх оставить наследника на земле, дабы не возникла смута после смерти его), не смог бы я заключить перед Богом и людьми союз с другой женщиной, ибо только Единственная всегда владела сердцем моим.

Я умираю, сестра. И ныне могу сказать тебе то, что таил в глубине души все эти годы. Ты, Сибилла, – моя верная и вечная любовь. Только за тебя и сына твоего болит мое исстрадавшееся сердце. Знаю я, как греховно чувство мое, какой презрительный смех вызовет оно у супруга твоего (если проведает он об этом письме): жалкий прокаженный, издыхающий, как собака (пусть и на шелковых простынях, а не на соломе в темном хлеву), посмел питать любовь к прекраснейшей из женщин нашего королевства.

Рожденный под балдахином, украшенным знаками королевского достоинства, в окружении знатных дам и мудрейших лекарей, явился я на свет во грехе, и унаследовал греховные помышления от родителей наших. И ныне покидаю этот мир в роскоши, но в одиночестве: лишь верный слуга, пораженный той же болезнью, что свела меня в могилу, утирает пот с изуродованного лба моего и подносит чашу с водой к растрескавшимся губам моим.

Даже исповеднику, что час назад покинул королевскую спальню, не сказал я о самом страшном грехе своем. Ибо ни единого мига не раскаиваюсь в нем. И пусть ждет меня адское пламя и проклятие вечное, даже там – по ту сторону тьмы и огня, в когтях врага рода человеческого, - не отрекусь я от любви своей.

Не благословляю тебя, сестра, ибо не смеет благословлять проклятый! Пусть за меня благословят тебя Господь и Пресвятая наша Дева Мария.

***

Шепот короля был так тих, что слуге, записывавшему письмо, временами приходилось склоняться к самым губам повелителя, дабы расслышать сквозь хриплое дыхание слова, что обращал несчастный влюбленный к даме сердца.

Закончив диктовать письмо, умирающий откинулся на подушки и произнес:

- Поклянись, что после того, как я меня не станет, ты сожжешь это письмо.

- Что говоришь ты, господин мой?

- Сожги его! – повторил Балдуин, протягивая беспалую, изувеченную руку в сторону пылающего камина. – Не мог я промолчать в свой смертный час, должен был сказать о любви своей. Но не смею я обременять греховными помыслами спокойствие души моей прекрасной Сибиллы. Поклянись же мне именем Господа нашего, что никто и никогда не увидит и не прочтет записанных тобою строк.

- Клянусь.

- Спасибо тебе, друг, - прошептал проклятый король, закрывая глаза.

И уже не увидел он, как ангел накрыл его сияющим белоснежным крылом, чтобы облегчить последние мгновения агонии. Когда же отлетела от тела душа праведника, мнившего себя грешником, - ангел бережно заключил ее в объятия и вознес в горние дали, к месту вечного покоя и тихой радости, где, вне времени и тревог, будет дожидаться влюбленный рыцарь встречи со своей возлюбленной.

Ирис

Памяти Германа Гессе

Когда-то, давным-давно, у Джонни был свой домик: маленький, уютный, на краю огромного, прекрасного парка, где росли пихты и вязы, дубы и липы. Фигурно подстриженные кусты обрамляли усыпанные песком дорожки. В глубине сада таились увитые плющом беседки и беломраморные фонтанчики, а рядом - сиреневые, золотистые, розовые цветы. Возле величественного господского дома – там, за тополиной аллеей, – была огромная оранжерея, полная роз и орхидей.

В самом доме в каждой комнате всегда стояли вазы с цветами: нежными белыми лилиями и яркими оранжевыми астрами – осенью; чудесными, похожими на тропических бабочек орхидеями, – зимой; отливающими синевой неба первоцветами – весной и переливающимися анютиными глазками – летом.

Старая хозяйка очень любила цветы. И Джонни. Ведь он был лучшим садовником в графстве.

Но старая хозяйка умерла: легла вечером в постель и не проснулась. Наследники устроили старушке пышные похороны, а потом собрали всю прислугу в огромном зале, выдали расчет и сообщили, что больше не нуждаются в услугах поваров, горничных, посудомоек и всех остальных, много лет служивших хозяйке верой и правдой.

Джонни так и не узнал, что случилось с другими слугами, но, потеряв свой любимый сад, а вместе с ним – частичку души, - отправился в большой город и устроился матросом на уходящий в дальние страны корабль. Он, конечно, мог снова пойти работать: такого мастера взяли бы в любом богатом доме графства. Но зачем ему это: все равно второго такого сада уже не будет в жизни!

Корабль отправлялся в какую-то заморскую колонию, на другой край земли, но Джонни было все равно: главное, оказаться подальше от старого дома, парка и могилы хозяйки.

Плавание было благоприятным; погода – спокойной и ровной; попутные ветры надували белоснежные паруса. Но возле желанного берега на корабль обрушился шторм невиданной силы, такой, что испугались и бывалые моряки. Даже сам капитан – старый морской волк, много раз ходивший в этих водах, - покачал головой и сказал:

- Видно, местные боги сердятся на нас!

Джонни не знал, какие боги обитают в этой земле, но, наверное, они и вправду были очень сердиты на незваных пришельцев, потому что корабль, потеряв половину парусов и лишившись руля, получил пробоину и начал тонуть. А когда команда решила добраться до берега в шлюпке, жестокий девятый вал опрокинул утлую лодчонку и разметал в разные стороны пытавшихся спастись людей.

На следующее утро – ясное, солнечное, словно и не было никакой бури, - Джонни, уцепившегося за обломок шлюпки, подобрали местные рыбаки. Они оказались бедны и добры: дали новую одежду, немножко денег, еды на дорогу и жестами объяснили, как добраться до города, где, возможно, моряку удастся найти себе работу или дождаться другого корабля, чтобы вернуться домой.

И вот теперь Джонни сидел в портовом трактире, пил странное мутноватое вино под названием сакэ и думал, что делать дальше. Возвращаться он не хотел. Но чем он мог заняться здесь? Не зная языка, обычаев и нравов этой удивительной страны, где у всех людей были прямые черные волосы и чуть раскосые глаза; где женщины носили высоченные прически, украшенные тонкими, длинными шпильками с изузоренными навершиями, и прикрывали вычерненные зубы веерами; а мужчины ходили по улицам с длинными мечами и, невзирая на малый рост и худобу, могли запросто разрубить пополам любого, кто придется не по нраву.

Джонни плеснул себе еще немного белого напитка. Он не любил пить, но сейчас ему хотелось забыть обо всем, а другого способа, кроме выпивки, он не знал.

Бывший садовник поднес чашку к губам, и тут где-то рядом повеяло ароматом свежих ирисов. Джонни поднял голову.

Она стояла возле столика: тоненькая, стройная, в темно-синем длинном платье, расшитом золотыми блестками. И такими же синими, с золотыми блестками, были ее глаза – огромные, завораживающие.

- Ты – Джон-садовник, - она не спрашивала, а утверждала. Ему показалось, что она словно знала заранее: не только – кто он и как его зовут, но и всё-всё про него, про его прошлую жизнь.

Он кивнул, удивляясь, где она так хорошо могла выучить его язык.

- Я – Итихацу-сан. У меня есть сад. И мне нужен садовник. Пойдем со мной.

Будто во власти волшебных чар, он поднялся и последовал за прекрасной женщиной к ожидавшему ее возле трактира рикше.

Джонни не знал, сколько прошло месяцев или лет с той поры, как он поселился в маленьком домике при саде госпожи Итихацу. Сад был тоже маленький – не сравнить с роскошным парком старой хозяйки, - но требовал не меньше ухода и заботы.

Здесь обитали в кадках искривленные, словно от сильного ветра, бонсаи; журчал ручеек с переброшенным через него плетеным мостиком; возле самого дома росла рощица бамбука, нежно-зеленого по весне и темно-бурого к осени. Был и сад камней – черных, серых, белых и нежно-голубых.

Но самым главным сокровищем Итихацу-сан были ирисы: темно-синие, неправдоподобно огромные, с золотистыми искорками в глубине цветочных чашечек, - они заполоняли весь сад, тянули тонкие, стреловидные листья до самой крыши дома, заглядывали ночами в открытые окна. Иногда Джонни казалось, что еще немного – и цветы заговорят.

Но ирисы молчали. Так же, как молчала и новая хозяйка садовника. После той, первой встречи, он не слышал от нее ни единого слова. Встречаясь утром или вечером в саду, она склоняла головку, украшенную изысканной прической, слегка улыбалась и дарила Джонни лучезарный взгляд своих волшебных, завораживающих глаз, подобных цветкам ириса. Но ему хватало и этого. Бывший моряк, вернувшись к любимому делу, был совершенно счастлив.

Его не смущало, что Итихацу-сан живет совсем одна, что никто никогда не заходит к ней в гости. Не беспокоило, что домик их стоит в отдалении от остальных домов города. Странным поначалу казалось, что нет у них даже служанки, которая прибирала бы комнаты, ходила на рынок и готовила для госпожи (Джонни готовил себе сам).

Но постепенно он привык.

Была у хозяйки еще одна причуда: с наступлением холодов она просила садовника выкопать самый здоровый и сильный ирис вместе с луковицей и перенести его в дом. И всю зиму ухаживала за цветком сама, не допуская Джонни помогать.

Весной же Итихацу высаживала ирис обратно в сад, оживавший с приходом тепла и солнышка.

Садовнику казалось, что госпожа его – такой же нежный цветок, как те, что росли возле ручья и дома. Холодными зимними днями она сидела возле камина, кутаясь в темно-синее кимоно и не выходя на улицу. И расцветала только весной под солнцем и легким дождиком. Однажды ночью, в разгар сливовых дождей, Джонни увидел, как Итихацу-сан танцевала босиком среди ирисов. Ноги ее почти не касались земли, а руки взлетали вверх, как крылья неведомой синей птицы. Не слышно было никакой музыки, кроме стрекотания сверчков и шепота дождя, но Джонни почудилось, будто сами ирисы напевают мелодию и отбивают такт листьями.

Наутро садовник уже и сам не мог сказать точно: случилось ли все это на самом деле, или только приснилось ему. Но сохранил эту грёзу в глубине своего сердца.

Джонни был счастлив и готов до самой смерти жить в маленьком домике в саду Итихацу-сан, но нежданно пришла беда.

Садовник уже ложился спать, когда услышал шум за стеной. Распахнув окно, бывший моряк увидел толпу людей с факелами. Они что-то кричали и размахивали руками.

В череде непонятных слов Джонни различил много раз выкрикнутое «обакэ-хана» и «обакэ-онна» - женщина-оборотень, ведьма.

Садовник не верил в ведьм, но, опасаясь, что безумные люди испугают или обидят хозяйку, схватил тяпку и выскочил за ворота.

Сначала он пытался уговорить толпу разойтись по-хорошему, но скоро понял, что это бесполезно. Тогда он поудобнее перехватил свое единственное оружие, намереваясь защищать Итихацу-сан до последнего.

Но людей было много, слишком много. Да и Джонни был всего лишь садовником, а не воином, и никогда раньше не приводилось ему убивать или даже бить другого человека.

Кто-то, подкравшись сзади, ударил беднягу по голове, и он упал, обливаясь кровью. Безумная толпа ворвалась в сад, поджигая все, что попадалось на глаза: плетеную изгородь, мостик, рощицу бамбука, домик садовника. Теряя сознание, Джонни услышал, как кричали объятые пламенем ирисы, - так кричат люди от сильной, невыносимой боли, так кричат раненые птицы. Но, может быть, ему это только померещилось.

Когда садовник пришел в себя, сад и сторожка еще дымились. Пошатываясь, с трудом превозмогая тошноту и боль, Джонни бросился к дому. В самой дальней комнате на полу лежала Итихацу-сан: бледная, неподвижная.

- О, госпожа! Что они сделали с тобой? – садовник опустился на колени и разрыдался.

Женщина открыла глаза, схватила слугу за руку и, сжав ее с нечеловеческой силой, прошептала:

- Ирисы! Спаси мои цветы!

- О чем ты, госпожа? Все цветы погибли! Надо спасать тебя. Но сможешь ли ты подняться, чтобы уйти?

- Нет-нет, помоги мне, спаси ирисы!

Джонни подумал, что у хозяйки от горя помутился рассудок. Поднял ее на руки, чтобы унести куда-нибудь – он не знал куда, но подальше отсюда, - но увидел, как гаснут золотые искры в прекрасных синих глазах, почувствовал, как безвольно повисает хрупкое тело. Итихацу-сан была мертва.

На следующее утро садовник покинул пепелище, взяв с собой только самые необходимые вещи и – в память о хозяйке – луковицу ириса, чудом выжившую во время разгрома и пожара в сырой после дождя земле. Джонни направился в город и сел на первый же корабль, отправлявшийся в Европу.

Как несколько лет назад он бежал из родной страны, потому что там не осталось ничего дорогого, так и сейчас он уезжал с этих островов, потому что то, что стало ему дорого здесь, - тоже погибло.

Доброму монаху-капуцину, оказавшемуся, волею судеб, соседом Джонни по каюте, удалось разговорить несчастного. Слово за слово, и садовник рассказал монаху все, что случилось с ним на островах в краю, где восходит солнце.

- Ты был во власти колдовских чар, - покачал головой капуцин, выслушав рассказ. – Эта женщина воистину оборотень, бесовское порождение тумана, демон тех земель.

- Но отец мой, она была так добра и прекрасна!

- Враг рода человеческого тоже принимает привлекательное обличье, чтобы соблазнить слабых духом. То, что ты защищаешь ее даже после смерти, и есть свидетельство силы ее волшебства.

- Нет, она не могла быть ведьмой! – Джонни развернулся и вышел из каюты.

Путь по морю – долог и опасен, но, если команда всегда при деле, то пассажирам заняться нечем. Что остается им, кроме разговоров обо всем на свете?

Много потребовалось часов и дней, но монах был терпелив.

В конце концов, ему удалось уговорить Джонни не грустить о погибшей госпоже и, по прибытии на континент, удалиться замаливать грехи в монастырь, настоятель которого был другом капуцина.

- Ты – великолепный садовник, а при монастыре есть и сад, и огород. Ты сможешь заниматься любимым делом и просить Господа о прощении.

Несколько месяцев прожил Джонни в монастыре, где все были добры и внимательны к нему. Может, причиной стало письмо капуцина, переданное настоятелю, а, может, аббатство было радо заполучить бесплатно такого отличного садовника, ибо трудами новоприбывшего запущенный сад обрел вторую жизнь, а деревья начали цвести и плодоносить.

Новый монах был радушен и к собратьям, и к гостям обители. Но никто не знал, какая боль терзает его сердце. Каждую ночь во сне Джонни – ныне брат Иоанн – видел свою погибшую госпожу и слышал умоляющий голос: «Помоги мне! Спаси ирисы!»

Тоска измучила садовника, и однажды, втайне от всех, он вытащил из старого мешка луковицу ириса и посадил ее в самом дальнем углу сада.

Он не верил в чудо, но оно все-таки произошло. Спустя несколько недель, наведавшись туда, где закопал луковицу, Джонни увидел тонкую зеленую стрелку, пробивающуюся из земли. Садовник огородил это место прутиками и каждый день приходил проведать цветок.

В тот день, когда на тонком стебельке появился синий бутон, Джонни был так счастлив, будто снова обрел утраченную душу.

Вернувшись в сад, он принялся обрезать засохшие ветки на яблоне, но тут словно игла вонзилась в сердце. Садовник схватился за грудь, зашатался и упал.

На похоронах брата Иоанна многие монахи и крестьяне из ближайшей деревни плакали: этот монах был добр со всеми, его любили.

Только настоятель тяжко вздыхал и крестился. Бедняга садовник не успел исповедаться перед смертью, а, значит, предстанет перед Господом, не освободившись от своих грехов.

Из письма старого друга аббат знал, какая беда приключилась с братом Иоанном на далеких островах. И боялся капуцин, что даже в монастырской келье, уйдя от мира, продолжает садовник скорбеть об погибшей ведьме. Потому и опасался настоятель за душу этого простого, доброго человека.

После похорон аббат, перебирая четки, прошелся по саду, словно отдавая последнюю дань усопшему. В темном, тенистом уголке настоятель увидел огороженную прутиками клумбочку, на которой рос всего один цветок – прекрасный, нежный ирис. Только что распустившиеся лепестки открывали взору темно-синюю сердцевинку с золотыми крапинками.

«Проклятая ведьма! Даже в святом месте она не оставила несчастного в покое!» - и аббат уже занес ногу, чтобы раздавить дьявольский цветок, но в последний миг удержался. Венчик ириса повернулся, словно вглядываясь в лицо монаха, и прозвучал нежный голос:

- За что ты так со мной? Я не причинила тебе никакого вреда!

Настоятель замер, не в силах поверить в происходящее, и перекрестился. Но наваждение не исчезло, напротив, стало явственнее. Словно наяву, в глубине цветка капуцин увидел комнату с легкими, полупрозрачными занавесками на окнах, складной ширмой возле матраса, сплетенного из бамбука. На полу лежала прекрасная женщина с длинными черными, как вороново крыло, волосами, в синем платье. Она была бледна, глаза ее были закрыты.

Не понимая, что делает, аббат поднял с земли стоящую возле клумбы лейку и полил колдовской цветок чистой водой.

Женщина открыла глаза: огромные, завораживающие – невероятного, темно-синего цвета, с золотыми крапинками.

- Спасибо тебе, - прошелестел далекий голос.

Клуб "29"

Доброй ночи, сэр! Позвольте принять ваше пальто и шляпу. Простите, все время забываю, что нынешние джентльмены не носят шляп. Нет, благодарю вас, письмо показывать не нужно: я и так знаю, что его подписал лично сэр Роберт – основатель и бессменный председатель клуба «29».

Администратор? Да, наверное, меня можно так назвать. В былые времена я был дворецким сэра Роберта, а после нашей смерти… да-да, мне посчастливилось разделить с господином смерть, как я разделил с ним долгие годы жизни… так вот, после нашей смерти в том ужасном пожаре, случившемся более полутора веков тому назад (но я помню все, как будто это было вчера), я, вместе с другими скончавшимися слугами сэра Роберта, перешел в этот клуб.

О, это была великолепная идея моего господина! Согласитесь, ужасно прискорбно и несправедливо, что почтенные джентльмены, в силу такого нелепого происшествия, как смерть, лишены возможности собираться по пятницам в клубе, чтобы неторопливо побеседовать за бокалом бренди, поиграть в карты, почитать газеты. Да, бренди у нас отменное – стопятидесятилетней выдержки. А вот с газетами становится трудновато. Даже такие солидные издания, как «Таймс», переходят на… как это называется? Благодарю вас, онлайн-формат… Так вот, даже «Таймс» и «Гардиан», что уж говорить о менее солидных изданиях.

Прошу меня извинить, сэр. Старик совсем вас заболтал. Проходите, присаживайтесь у камина. Джон принесет вам бренди. Да, он тоже был с нами в ту ночь, когда случился пожар.

Название? О, наш господин долго думал, как назвать клуб. Согласитесь, «Вечность» или «Послесмертие» звучат слишком претенциозно и пафосно. Была идея, кажется, у мистера Томлинсона (вон тот джентльмен с трупными пятнами на лице, что в одиночестве пьет чай с мятой) – очень почтенного сквайра, - дать клубу имя «Пятница, 13», но сэр Роберт не суеверен. Да и остальные были против. Поэтому решили назвать просто и скромно – «29» - в честь 29 февраля, которое хоть изредка, но случается. Так же, как и смерть.

Нет-нет, наши двери открыты каждую пятницу, независимо от того, какой месяц на дворе и високосный ли год.

Сэр Роберт? Вон тот высокий господин с обожженным лицом и руками, - играет в бридж с мистером Картлендом и мистером Картлендом. Они близнецы, скончались в один день. Ну и что, что скелеты? Они уже очень старенькие. И, позволю себе заметить, клуб «29» горд иметь их в числе своих членов. Четвертый? Тот, что положил отрезанную голову на подлокотник кресла? Это мистер Энтони, очень достойный человек. Нет-нет, что вы! Никто ему голову не отрубал. Мистер Энтони погиб под колесами одной из первых безлошадных повозок, появившихся на улицах Лондона. Да-да, несчастный случай. А вот тот байкер (надеюсь, я правильно произнес это слово?) – новенький. Видите, как прорвана его кожаная куртка и содрано мясо на боку – до самой кости. Вам не видно, но у него и ноги нет ниже колена – тоже оторвало во время аварии. К сожалению, сейчас безлошадные повозки ездят так быстро, а их водители столь неосторожны!

Не знаю, почему сэр Роберт пригласил его вступить в клуб. Этот юноша очень, как бы помягче выразиться… Благодарю вас, странный. Пьет только пиво, кладет ноги на стол – раньше такое позволяли себе только господа из Нового Света, но не английские джентльмены. Я думаю, всё дело в том, что молодой человек очень похож на старшего сына сэра Роберта. Разумеется, если его причесать, побрить и переодеть прилично.

Нет, мистера Роберта-младшего здесь нет. Я не знаю, дорогой сэр, чем руководствуется мой господин, посылая приглашения. Да и не мое это дело.

Что вы говорите? Быть того не может! У нас клуб только для мертвых джентльменов. Что вы, как я могу?.. Хм, действительно: ваше тело теплое, лицо розовое. Да-да, я чувствую, как бьется пульс на запястье.

Ничего не могу вам сказать на этот счет. Прошу прощения, если мое предположение оскорбит вас, но, возможно, что-то в вашем прошлом… Может быть, вы еще не осознали, что мертвы? С другой стороны, ваша физиология…

Извините любопытного старика: у вас есть родные? Да-да, я понимаю, такое иногда случается: семейные ссоры – это так печально. А друзья? Как! Ни единого друга за всю жизнь? Странно. Возможно, супруга, любимая женщина, детишки? Как, совсем один? И ни собачки, ни кошки? Даже комнатных растений не держите?

Что вы сказали? Боюсь, я плохо расслышал. Никого и ничего не любите? А как же душа, сострадание, жалость к сирым и убогим, почтение к Господу нашему? Почему вы смеетесь?

……………………………..

Простите, сэр, а вы уверены, что живы?

Город без имени

Наш город расположен на берегу озера-полумесяца. Двухэтажные домики прячутся в тени высоких стройных кленов и пушистой сирени, застенчиво закрывают ставни на ночь и беззаботно распахивают их поутру – навстречу солнцу, теплу, синеве неба и озера и серебристому сиянию горы, видной из всех окон.

У нашего города нет имени, потому что некому и незачем было его придумывать. Оно нужно приезжим, а их – странных, чужих, не привыкших к нашему укладу - здесь отродясь не бывало. Мисс Стауберг – та, что собирает глобусы, карты стран и небесных созвездий, - говорит, что названия населенных пунктов важны для путешественников. Как же иначе отличать деревни, города и поселки друг от друга на схемах и планах?

Но нам – домоседам – нет никакого дела до далеких стран, нам вполне хватает нашего города: с тремя узкими улочками, сходящимися золотистыми лучами к центральной площади; с маленькими магазинчиками и по-летнему приветливым кафе; со светлыми рассветами и багровыми закатами; с гладким, как зеркало, озером и высокой горой, про которую никто не знает – существует ли она на самом деле, или это серые облака играют прятки в серебристом тумане.

Жизнь в нашем городе спокойна и размеренна. Здесь не случается ни убийств, ни ограблений. Сады цветут и плодоносят в положенное время; продукты в магазинах всегда свежие; жители – а в нашем городе все знают друг друга по именам - милы и доброжелательны.

Мы живем календарем закатов и рассветов, не замечая пробегающих мимо месяцев, лет, десятилетий. К чему нам время, когда мы счастливы?

На самом деле с приходом времени всё и началось. Точнее, с того дня, когда умер мистер Дрейк – симпатичный старичок, который собирал часы. В доме мистера Дрейка звенели, постукивали, отзванивали, кукарекали, шелестели, молчали часы механические и электронные, напольные и настольные, песочные и водяные. На высоких столбах каменного забора колоколили часы башенные, в саду пробегали тенями по выведенной на песке изящной арабской вязи часы солнечные.

Никто из нас – и даже сам мистер Дрейк – никогда не задумывался: точное ли время показывают часы? Каким должно быть оно – правильное время? Да и существует ли оно вообще?

После того, как мы отнесли легкий деревянный гроб на кладбище; в молчании постояли над могилой; съели в кафе мистрис Анжделис обязательные в таких случаях тарталетки, запив их красным вином из винограда, выращенного синьором Бартолли; и вернулись к дому мистера Дрейка, чтобы навсегда закрыть его, ибо такова традиция, - мы услышали в доме и саду тишину. Все часы – настольные и напольные, водяные и песочные, солнечные и башенные, - замолчали отныне и навеки. В тот момент это показалось нам единственно правильным решением со стороны часов: ведь теперь никто не мог ухаживать за ними, подтягивать пружины, заводить, менять батарейки, поднимать гирьки, чистить механизмы.

Часы тоже умерли. И с их смертью в наш город пришло время.

Мы были слепы, ах, как мы были слепы!

Мы ничего не замечали, упустили тот единственный миг, когда еще можно было всё изменить, вернуть на круги своя, отсечь острым ножом вечности и спокойствия нечто новое, неизведанное, загадочное, что притаилось, как хищный зверь, у границ нашего города, спряталось, чтобы однажды войти и завладеть нашими домами, улицами, озером, закатами и рассветами, жизнями и душами.

Мы ничего не понимали тогда, когда умерла мистрис Анджелис – владелица роскошного гербария и уникального собрания ботанических и зоологических справочников. А ведь вскоре после ее смерти без видимых причин стали чахнуть высокие клены, засыхать пышные кусты сирени. Нежные лепестки роз и шиповника усыпали траву; грустными белыми облачками легли на клумбы флоксы и лилии; стройные синие свечки ирисов обратились в печальные сухие обелиски. А потом, неведомо откуда, на город опустилась черная туча жуков-древоточцев, легкокрылой саранчи и прожорливых медведок. Они уничтожили виноградники и сады, сожрали декоративный кустарник на площади и ясеневую рощу на берегу озера, которое отныне тоже было мертво. Лишь грустные водомерки безуспешно искали на синем зеркале ажурные лепестки водорослей и плотные глянцевые темно-зеленые листья-блюдца с чашками – водяными лилиями.

Искали и не находили.

Мы не понимали, что солнце нашего мира гаснет, когда умер пан Натанский – коллекционер игрушечных поездов и машин с радиоуправлением. В тот день, когда остановился красно-синий поезд, объезжавший центральную площадь города – без привычных стоянок у навсегда окаменевших клумб; на выдох пара возле столиков летнего кафе, где детишки сгружали с вагончиков конфеты и бисквиты, - в тот день к нашему городу подъехал настоящий паровоз – в клубах серого дыма, запыленный, уставший от долгой дороги. Он увез разом повзрослевших детей в другие города и страны, увез тишину и спокойствие, увез в зеленых вагонах с грязными, испещренными коричневыми разводами окнами наше прежде навсегда определенное будущее.

Вскоре после этого умерла Мацумото-сан – милая темноволосая леди, владелица самого большого и полного собрания марок. Захлопнулись, взмахнув папиросными листками-крыльями, тяжелые альбомы, а в когда-то пустые почтовые ящики посыпались газеты, журналы, письма, телеграммы и бандероли – от детей, знакомых, незнакомых знакомых и совсем посторонних людей – тех, кто, узнав о нашем городе, возжелал завладеть его тишиной, спокойствием и безвременьем. А если не получится завладеть, то разрушить их, сравнять с пылью и прахом далеких городов, городов, наделенных именами и индексами – тех, что отмечены разноцветными кружками на картах мисс Стауберг.

После смерти господина Светлова – коллекционера зонтиков – на город обрушились ужасающие ливни, всегда спокойное и тихое озеро вышло из берегов и затопило улицы, площадь, опустевшие сады и виноградники. Но это не остановило первых туристов – любителей экстрима, – прибывших к нам на лодках и вертолетах. После гибели мисс Стауберг, утонувшей во время безнадежной попытки вытащить на крышу дома любимые карты и атласы, некому стало хранить город от чужих людей.

И тогда я понял: единственное, что еще может спасти наш мир, наш тихий город – город без имени, потому что некому и незачем было его придумывать, - моя смерть. Когда-то давным-давно, на потерянных страницах забытой книги, я прочитал, как город, имевший имя, и имя это было – Макондо, – был сметен с лица земли ураганом, призванным последним жителем города и призраками всех ушедших до него.

Если это смог сделать юный и незнающий, значит, получится и у того, кто добровольно избрал своей судьбой смерть, обменял дыхание, свет и тепло жизни на воскрешение безвременья и тишины. У меня - коллекционера флюгеров и миниатюрных ветряных мельниц. Ибо когда порывы выпущенного на волю ветра укроют наш город покрывалом забвения и тьмы, уже никто и ничто не сможет повредить ему.

Дом моей памяти

С тех пор, как погибла Ада, прошло много времени. Слишком много. Дни, месяцы, годы сменяют друг друга, и человеческая память стирает воспоминания, как детишки в школе стирают мокрой губкой с доски условия задачки.

В моей памяти, измученной прошедшими столетиями, не сохранилось почти ничего: ни подробностей того страшного дня, ни знания – почему Ады больше нет, а я все еще жив. Только не проходящая боль утраты и вспыхивающие, словно болотные огни в тумане, слова о потерянном доме – доме, где мы были счастливы вместе, и куда я должен вернуться, чтобы обрести покой.

Роскошные замки и скромные сельские жилища, пентхаусы и меблированные комнаты, апартаменты в старинных особняках и убогие мансарды с дырявыми крышами проносятся сквозь годы, мелькают, как пейзажи за окнами скоростного экспресса, как разноцветные квадратики на постоянно перекрашиваемых контурных картах мира, как кусочки паззла, выпавшие из коробки на белоснежную скатерть.

Я ищу дом, которого, возможно, уже давно нет. Не знаю, сгорел ли он в лондонском пожаре или был ли разрушен во время бомбардировки Кенигсберга; разваливается ли он по камешку в опустевшей Припяти или рассыпался под испепеляющим солнцем Централии; занесли ли его пески Колманскопа или он покоится на дне у побережья Йонагуни. Это неважно. Я должен найти его, ибо в нем, как в шкатулке с секретом, хранится моя память.

***

Этот дом стар, как и его хозяин – древний, как вечность, старик. Длинные, серые волосы владельца особняка похожи на поросли мха в трещинах, расползшихся по стенам причудливым узором сплетенной гигантским пауком паутины. Подслеповатые, прикрытые набрякшими веками глаза – словно окна с помутневшими стеклами. Просевшая крыша с обломанной, как зубы мертвеца, черепицей и жалкими кустиками на разрушенной балюстраде – двойник шишковатого черепа с залысинами, украшенными жалкими сальными прядками.

Грязный, обтрепанный наряд старика, похоже, сшит из потертых гардин с неразличимым рисунком, - тех, что когда-то прикрывали стрельчатые окна и высокие дверные проемы.

Лицо хозяина, как и обличье дома, кажутся мне странно знакомыми, будто когда-то давно я встречался с ними обоими на перекрестках памяти, в тумане потерянных веков, в далеких снах позабытой юности.

Я подписываю документы, выдаю чек и спешу выпроводить уже бывшего хозяина. Сам же выхожу через узкую дверцу в сад – отныне тоже мой.

Дорожка, усыпанная песком, уводит меня прочь от дома; бежит мимо молодых сосенок, стройных, как стан моей любимой; огибает поляну, усыпанную алыми, как губы Ады, ягодами земляники; и заканчивается возле лужайки с ирисами, синими, как очи давно потерянной милой.

Где-то там, в подступающем вечернем сумраке, среди темных елей таится заросший ряской пруд. Я не вижу его, но знаю, что он там, где и должно ему быть. Так же, как и старая беседка, ажурные стены и резная крыша которой не рассыпались только потому, что их оплел блекло-зеленый, дурно пахнущий гноем вьюнок с мертвенно-бледными, полупрозрачными цветами.

Там, в беседке, я в последний раз видел Аду. Она сказала, что полюбила другого, что чувство ее безответно, но она расторгает нашу помолвку, потому что не хочет, чтобы ложь стояла между нами во все дни и годы будущей жизни. Я упал на колени, умолял мою единственную, мою милую передумать, говорил, что любовь моя пребудет неизменной, что бы ни случилось, но Ада лишь тихо плакала. И тогда я схватил ее за шею, сжал пальцы изо всех сил и не отпускал до тех пор, пока лицо любимой не стало столь же бледным, как цветы вьюнка, а тонкая голубовая жилка на виске не перестала дрожать.

Я поцеловал Аду в поблекшие губы, поднял на руки, отнес к пруду и бросил в темные воды, покрытые узорчатым ковром зеленой ряски с яркими желтыми пятнами кувшинок.

Темнота сгущается, опускается на землю черным покрывалом. Из леса доносятся странные звуки – костяное пощелкивание, поскрипывание, шелест потревоженных вязов и буков.

Шаги. Легкие, почти неслышные. Кто-то невидимый в ночи выходит на опушку. Вот он миновал беседку, обошел полумесяц пруда, не измяв ни стебелька, ни листка, проскользнул по лужайке.

Я знаю, кто идет ко мне, не касаясь земли. Это – моя любовь, моя память, моя смерть.

Дневник безумного алхимика

Какое счастье, что мои почтенные родители были состоятельными людьми. Если бы не оставленные ими средства, да доходный дом, где снимают квартиры столь же почтенные и респектабельные люди, как мой папа-торговец и мама-белошвейка, - у меня не было бы возможности заниматься научными изысканиями.

Плохо только, что, несмотря на очень умеренную жизнь и скромные потребности, я уже потратил почти всё, что получил в наследство. Хвала Всевышнему - квартиранты платят аккуратно, так что пока денег хватает.

Но это не надолго.

Поддерживать в рабочем состоянии перегонные кубы, плавильные печи и иные, потребные в моем деле механизмы, приобретать драгоценные металлы и сверкающие самоцветы, выкупать у разорившихся бездельников-аристократов бесценные старинные манускрипты – удовольствие не из дешевых.

Да-да, я знаю: меня ждет та же участь, что и многих других алхимиков и ученых – полное разорение; необходимость продавать тщательно, по книжечке, по пергаменту, собиравшуюся библиотеку; видеть, как более молодой и богатый собрат раскручивает винты на перегонном кубе, чтобы унести его к себе домой. А потом – смерть от голода и жажды в подворотне или сточной канаве. Таких, как мы, не принимают даже в ночлежки для бездомных, даже в приюты для больных и немощных при монастырях.

Еще бы: ведь мы все поголовно продались дьяволу! Пытаемся постигнуть тайны природы, отыскать секрет производства золота из дешевых металлов. Или – еще того хуже – создать философский камень, дарующий мудрость обладателю своему. А мудрость может быть только от Бога, а не от человека – грязного червя, в грехе пребывающего.

Я же, как и многие мои коллеги, имею смелость верить в Господа, который подарил разум человеку для того, чтобы мог человек использовать его во благо: подниматься над землею на крыльях, опускаться в глубины морские, достигать далеких, неведомых островов, делать жизнь свою краше и богаче духовно, делиться с собратьям по роду человеческому секретами здоровья и долголетия.

И если кто и продался дьяволу, так это они – жадные церковники, что готовы за деньги отпустить любые грехи, презирающие всякое знание и научные изыскания, ненавидящие тех, кто постиг больше, чем сказано в Священном Писании.

Верю я во всемогущество и всемилость Божию, но не верю во врага рода человеческого. Ибо истинный враг человека – он сам.

***

Странный посетитель был у меня вчера ночью. Поначалу я принял его за одного из тех разорившихся аристократов, что иногда заходят ко мне, пребывая в заблуждении касательно рода моих занятий. Думают они, что – как всякий алхимик – произвожу я золото, а, значит, могу помочь им найти средства для выкупа родового поместья, ушедшего с молотки за долги непотребным женщинам или шулерам в игорных домах.

Я уж совсем собирался сказать незваному гостю, что он ошибся: у меня нет золота. Да и не умею я делать его из меди и сурьмы.

Словно прочитав мои мысли, человек в черном (а был он одет в черное, словно тать ночной или тот, кого называют Князем Тьмы) поднял руку, призывая меня к молчанию, и произнес:

- Я не собираюсь ничего просить у тебя, мастер. Я пришел, чтобы подарить тебе нечто, давно тобой желанное и мечтаемое. Позволь же мне зайти.

И столь уверенно звучал его голос, голос человека, привыкшего отдавать приказы и повелевать, что я не нашелся ничего возразить и впустил гостя в дом.

Расположившись в кресле у погасшего камина, странный человек достал из-под плаща сверток немалого размера – почти как огромные тома Священного Писания, из которых читают священники во время службы. Помнится, я еще удивился: как подобная вещь могла уместиться в кармане. Но спросить не решился.

Незнакомец развернул обертку, и глазам моим предстала книга в простом черном переплете. Инкунабула была древней, очень древней: я понял это сразу, ведь в моих руках перебывало множество старинных книг и рукописей. Кожа местами до блеска вытерлась из-за касавшихся ее в давние времена рук; застежки покрыты пятнами ржавчины; страницы внутри кое-где сморщились, а в других местах – торчали неопрятными лоскутами пергамента, хлопчатой бумаги и иных, неизвестных мне материалов для письма. Когда же я раскрыл толстый том, кое-где залистанный до стершихся строк и дыр на страницах, то обнаружил, что книга написана на разных языках, многие из которых были мне неведомы даже по именам.

- Я знаю, мастер, - произнес гость, поглаживая переплет, - мечтой всей твоей жизни, посвященной постижению тайн природы и человеческой натуры, было написать Книгу. Такую, в которой были бы собраны все самые полезные для людей знания и умения, несущую добро и свет, раскрывающую секреты мироздания и истинной – доброй – природы человека. Ты хотел поведать людям о секретах лекарственных зелий; о доброй науке, способной облегчить труд ремесленников и землепашцев; об учениях, помогающих, подобно медитациям во время молитвы, укрепить дух и разум; о полезных механизмах, способных заменить человека на самых тяжких работах. Воистину, ты хотел создать Книгу всех книг. И цель твоя – велика и прекрасна.

- Откуда ты знаешь об этом? – изумился я. – Никому никогда не рассказывал я об этом. Даже дневнику своему не поверял самой заветной мечты.

Но гость, словно не услышав меня, продолжал:

- Эта Книга сейчас лежит перед тобой: в ней собраны величайшие знания всех народов этого и других миров, и всех времен – прошлых, настоящих и будущих. Каждый, к кому попадает она в руки, дописывает в ней то, что считает важным и полезным для тех, кто придет вслед за ним. Кто-то ограничивается несколькими строчками, а кто-то вкладывает в переплет целые трактаты. Потому-то, как видишь, и листы изготовлены из разного материала, и незнакомых тебе языков встречается многое множество.

Только те, кто был истинным ученым и исследователем, удостаиваются чести сделать запись на страницах этой Книги. Ты входишь в их число.

Бесчисленное количество вопросов столкнулось и вспыхнуло, подобно пламени горна, в моей голове. Казалось, от только что узнанного и увиденного (и, Господь свидетель, в этот момент я не спал и не бредил, а, значит, всё происходило наяву), мозг сейчас взорвется, как перегревшийся котел с зельем. Но я побоялся прервать странную речь странного гостя.

Он взглянул на меня и усмехнулся.

- Вижу, тебе многое хочется узнать. Так же, как и тем, у кого я побывал до и после тебя. Скажу тебе то же, что и им: сегодня – последняя ночь твоей жизни. Потому я и пришел к тебе и принес эту Книгу: чтобы ты смог записать для грядущих и прошлых поколений те знания, которые считаешь нужными и полезными. Поверь, труд не пропадет бесследно. Те, кому понадобятся твои исследования, всегда смогут обратиться к ним: в нужный момент я буду рядом.

Ты можешь не торопиться: спокойно обдумать то, что хочешь внести в Книгу, поработать над четкостью формулировок и описаний, перечитать старые заметки и выбрать самое важное. Ночь будет длиться столько, сколько тебе нужно.

Но когда она закончится, я приду за тобой. И за Книгой.

И вот сейчас я сижу за рабочим столом в лаборатории (нет-нет, не в привычном и уютном кабинете, а именно в лаборатории – столько лет бывшей сердцем и душой моих дел и исследований), а передо мною лежит Книга. Я знаю, что именно хочу записать в нее: столько лет обкатывал я в уме фразы, выверял эпитеты, выбирал самое важное при записи результатов научных изысканий, подыскивал или создавал формулы веществ и явлений. Мне нужно только переложить многолетние размышления на бумагу: это не займет много времени, потому-то я и позволил себе поговорить напоследок со старым другом – моим дневником.

Не дает мне покоя только один вопрос: кто был мой ночной гость? Понятно, что не ангел и не демон. Мне, как ученому, трудно представить, что порожденные волею Творца Всемогущего, эти существа спускаются на землю для решения проблем простых смертных. Господь создал этот мир и нас в нем. И, хотя наблюдает он за чадами своими с небес, но даровал он нам и свободу воли: чтобы могли мы жить по разумению своему.

Не верю я и в Смерть, посещающую нас, какой бы ни воображали ее простолюдины: черным всадником на черном коне или старухой с косой и песочными часами.

Полагаю я, что гость мой пришел из далекого будущего. Или с далекой звезды, обитатели которой достигли столь высокого уровня мудрости и гуманности, что готовы собирать по всей вселенной частицы разбросанных там и сям знаний, хранить их в Книге до урочного часа, когда понадобятся они кому-то – неважно, сколь далеко обитающему от той звезды.

Не знаю, верна ли моя догадка, но настало время закончить мой дневник и обратиться к Книге. Ибо не хочу утруждать тех, кому дана власть над пространством и временем: они подарили мне ночь для трудов, а не для праздных размышлений.

И да благословит их Господь Всемогущий за этот бесценный дар. Как и я – Иереней Филарет – благодарю и благословляю.

Игра

- Шах и мат.

Небрежным щелчком он сбивает с мраморной столешницы черного короля.

Девушка улыбается.

- У меня еще две попытки.

- Я помню, мадмуазель.

Какая изысканная обстановка: настенные панели обтянуты шелком, расписанным модными в нынешнем сезоне маками и васильками; бархатные темно-бордовые шторы спущены, отгораживая будуар от шума улицы и света уходящего солнца. В изящных подсвечниках, выполненных искусным мастером в форме статуэток - стройных нимф в тонких, скорее обнажающих, чем прикрывающих тело, одеждах, – нежно-розовые восковые свечи, дарящие неровный, таинственный, полный вечернего очарования свет. Завораживающий аромат восточных благовоний в курительницах смешивается с запахом роз, стоящих в вазах китайского фарфора.

Хозяйка – очаровательная молодая девушка в белом, – поправляет напудренный локон, перевитый жемчужной нитью, и смотрит ясными серыми глазами на гостя – высокого, одетого в черное господина. Вопреки этикету, он без парика и не напудрен: волосы цвета воронова крыла падают на плечи, придавая и без того бледному лицу мертвенно-голубоватый оттенок. Щеку мужчины пересекает шрам.

Гость удивлен: ему нет равных в понимании человеческих эмоций, тончайших настроений и оттенков, но, похоже, прекрасная соперница не кокетничает: она действительно не огорчена проигрышем. Конечно, у мадмуазель впереди еще две встречи: счет, бесспорно, может измениться в ее пользу.

Интересно, какую игру она выберет? В шахматы прелестная девушка играет неплохо, но обыграть его - мужчина криво усмехается - невозможно: его умения непревзойденны и подобны изящному пируэту, оканчивающемуся легчайшим уколом – шпага, кажется, лишь слегка коснулась противника, на камзоле – всего одна, крошечная, капля крови, но удар смертоносен, как бросок разъяренной кобры.

- Так какую игру дама выбирает для нашей следующей встречи?

- Только пикет.

- Не смею спорить, сударыня.

***

- На сей раз, месье, я выиграла. Счет сравнялся.

- Третий раунд решающий. Когда вы желаете его провести?

- Прямо сейчас, может быть?

- Действительно, что тянуть. Во что будем играть?

Гость взял со стола, покрытого зеленым сукном, колоду карт. Подобно фокуснику, разделил ее на две равные части, пропустил через пальцы, тасуя, - карты зашелестели, - запустил в воздух левой рукой и ловко поймал правой.

Очаровательная хозяйка зааплодировала.

- Ну что ж, дорогой друг, раз вы дозволяете мне сделать выбор…

- Разве может быть иначе, прелестная госпожа.

- Благодарю.

Наклонив голову, девушка расстегнула и сняла тонкую цепочку. В желтовато-оранжевом свете свечей сверкнула старинная монета с квадратным отверстием в центре.

- Мы подбросим монетку. Извольте убедиться: это самая обычная старинная катайская монета. Кажется, и стоимость ее невелика.

Гость покрутил медяшку в пальцах, положил на стол.

- И каковы будут условия?

- Если выпадет дракон – так и быть, уступаю вам аверс, - выиграли вы. И, согласно уговору, получаете вечную власть над моей душой. Если выпадут иероглифы, - выиграла я.

- Не сомневайтесь, мадмуазель, в случае проигрыша я честно выполню все условия и оставлю в покое и ваше дивное бренное тело, и бессмертную душу. Даю слово.

- Уверена в этом. Но я еще не закончила. Если монета встанет на ребро, вы вознаградите меня за долгие годы, в течение которых вы, конечно, выполняли все мои желания и капризы, но ведь и я вынуждена была постоянно терпеть ваше несносное присутствие. Честно говоря, месье, дама слегка устала от вашего общества.

Гость усмехнулся, в глазах его полыхнуло бледное пламя. Он взял со стола монету, еще раз внимательно осмотрел ее, попробовал на зуб, подержал над пламенем свечи, всматриваясь в тень на стене, и, не найдя подвоха, положил медяшку на стол.

- Какое же вознаграждение за неудобства вы желаете получить?

- Вечную молодость, бессмертие и дар завоевывать мужские сердца.

- Ах, женщины, женщины! Они всегда одинаковы – во все времена и во всех странах. Ну что ж, мне будет несложно заплатить требуемую компенсацию. Куда легче, чем вам – ее получить.

Девушка подкинула медный кругляш вверх. Монетка, сверкнув в пламени свечей, взлетела над столом, упала на зеленое сукно, закружилась, как детский волчок, и замерла на ребре, чуть покачиваясь.

- Это невозможно! – гость, утратив всегдашнее хладнокровие, вскочил, махнул рукой, опрокинул бокал, залив кружевной манжет красным вином. – Я провел рядом с вами многие годы; изучил наизусть ваши мысли, намеки, чувства, рефлексы, таланты и слабости. Вы – не ведьма, не «видящая». Вы не владеете даже элементарным даром телекинеза. И я дважды осмотрел монету – она обычна.

- Всё так, мой бывший раб и господин, не буду спорить. И, тем не менее, вы проиграли. Извольте заплатить.

***

В комнате было тихо, только с легким шуршанием стекал воск с розовых свечей и чуть потрескивали дрова в камине.

Девушка покрутила в пальцах монетку, надела ее на цепочку, которую и застегнула на шее.

Как он рассердился! Подумать только: его обыграла ничтожная девчонка, подобранная на панели, получившая все блага мира при жизни в обмен на гибель души после смерти. Ах-ах, какой позор, какой удар по самолюбию не последнего среди князей тьмы!

Пусть это послужит вам уроком, мессир! Чары, заключенные в монету, сильнее ваших, а традиции колдовства в Катае на многие тысячи лет старше истории о падшем ангеле и его присных.

Шар дьявола

— Я знаю, ты великий мастер, — голос Императора звучал негромко, но был прекрасно слышен во всех уголках обширного тронного зала. Причиной тому, возможно, была прекрасная акустика, а, возможно, стоявшая в зале тишина – столь полная, что не слышно было ни вздоха, ни шороха. Если бы в зал залетела бабочка, то все присутствующие смогли бы услышать шелест ее крыльев в полете.

Во время оглашения приговора над мятежниками, посмевшими восстать против самого Сына Неба, тишина была не только выражением безусловной покорности повелителю, символом наконец-то наступившего мира и спокойствия в Поднебесной, но и воплощением вновь обретенного единства, противоположностью бурям и страданиям гражданской войны, не столь давно пронесшейся над страной и разрушившей жизни и судьбы простых крестьян и ремесленников, знатных вельмож и отважных воинов. Ибо не было в Поднебесной семьи, которую этот мятеж не разорвал бы на части: в этой долгой и кровопролитной войне сын сражался против отца, брат против брата, жена против мужа. Что уж говорить о верности сюзеренам и покорности самому Императору!

Но, хвала богам, все уже закончилось. И в тронном зале повелитель – отныне единственный – выносил приговор мятежникам.

Император был жесток, но справедлив: он казнил предводителей, отправил на тяжелые работы начальников отрядов, приказал высечь плетьми рядовых воинов, но в сердце его хватило милосердия пощадить женщин и детей – родных и близких мятежников. И вот сейчас он готовился произнести приговор одному из приближенных своего покойного соперника – молодому, но уже прославленному своим мастерством и талантом резчику по нефриту и кости. Прекрасные барельефы и изящные вазы Мастера Ли достойны были занять место во дворце самого Небесного Дракона – это признавали даже его завистники и недоброжелатели.

И вот Мастер стоял перед Императором, ожидая приговора за участие в мятеже.

— Да, — повторил повелитель, — ты великий мастер. И будущие поколения не простят мне, если сейчас я прикажу казнить тебя или отправлю добывать камень для строительства нового оборонительного рубежа. Но ты восстал против меня, ты был в числе ближайших помощников самозванца, и я не могу оставить тебя безнаказанным. Долго думал я, какой должна быть кара за измену. И вот мое решение: ты уедешь в изгнание в далекие горы. Там, в маленькой деревушке, тебе будет предоставлено все необходимое для жизни и работы. И ты сможешь, как и прежде, создавать воистину божественные вещи. Но только после того, как закончишь мой заказ: я – Император Поднебесной – повелеваю тебе создать шар дьявола, подобного которому еще не было в моей коллекции редкостей.

***

Мастер Ли вошел в хижину и огляделся: все здесь было ему знакомо и давно стало привычным. За исключением одного: у очага не было видно тоненькой фигурки его любимой супруги Юнь Яо. От этого дом казался непривычно пустым и неуютным.

Юнь Яо недомогала уже несколько месяцев. Деревенский лекарь поил ее целебными травами, растирал только ему известными мазями, но состояние больной не улучшалось.

И вот сегодня утром Мастер, вместе с жителями деревни, проводил жену в последний путь – на маленькое кладбище у подножия горы.

…Все эти долгие, но так быстро промчавшиеся годы Юнь Яо была Мастеру неизменной помощницей: в ее глазах черпал он силы для дальнейшей работы, а прикосновение ее руки снимало боль и усталость, изгоняло отчаяние из сердца. Именно она – единственная - поддержала его, когда десять лет назад скончался Император Поднебесной, давший Мастеру Ли приказ изготовить шар дьявола, подобного которому не создавалось раньше. Все жители деревни уговаривали его тогда бросить непосильный труд, справедливо полагая, что наказание закончилось со смертью Императора.

А спустя месяц из столицы прибыл гонец, привезший письмо нового властителя страны. Молодой Император освобождал Мастера Ли от заказа, данного предшественником, приглашал вернуться ко двору, обещал предоставить великолепную мастерскую и роскошный дом с садом. И все соседи, и даже посланник императора, уговаривали Мастера принять это предложение. Только Юнь Яо, когда он спросил ее совета, покачала головой и тихо сказала:

— Ты должен отказаться. Не ради покойного Императора, но ради себя. Ибо, если ты не закончишь свой труд, это незавершенное творение будет мучить тебя. Оно ляжет тяжким грузом на твое сердце, затмит твой разум и не позволит тебе создавать новые, прекрасные вещи. Ты – Мастер, а значит – не можешь бросить свою работу на полпути.

И вот теперь Юнь Яо умерла. Но перед смертью, уже не в силах говорить, она протянула тонкую руку и указала мужу на станок в углу хижины, на котором стоял шар дьявола. Она просила его даже после ее смерти не прерывать работу. И он должен был закончить ее, закончить во что бы то ни стало. К этому призывали его и долг мастера, и последнее желание жены.

***

Мастер не знал, сколько прошло лет, а, может быть, веков. Каждое утро, умывшись холодной водой из колодца во дворе хижины, он забирал стоящую у порога корзинку со скромной снедью и возвращался в дом, где ждала его работа.

Все прекраснее становился шар-головоломка, все больше внутренних шаров с легким звоном вращались внутри самого большого, все сложнее становились узоры на их поверхностях. На полупрозрачном нефрите уже были вырезаны все великие битвы прошлого, настоящего и будущего; уже красовались все когда-либо существовавшие животные и растения; присмотревшись, уже можно было увидеть карты далеких стран и неведомых земель; на внутренних шарах миниатюрными иероглифами были записаны все самые прекрасные песни и самые дивные сказки.

Но Мастер Ли чувствовал – его работа еще не закончена.

Никто из нынешних обитателей деревни у подножия горы никогда не видел Мастера. Многие даже не верили, что он еще жив. А самые молодые вообще полагали, что история о великом резчике, сосланном в эти края боги знает сколько веков назад каким-то давно почившим Императором и обреченным на бесконечную работу, — это просто старинная легенда. На самом деле не было никакого Мастера. Это просто кровожадные духи гор требуют своей ежедневной жертвы. И хорошо, что едой, а не детьми или прекрасными девушками.

Но Мастер ни о чем не знал. Все эти слухи были не важны, так же, как не важно было, сколько еще потребуется времени, чтобы закончить работу. Важно было только одно: труд всех его жизней должен быть завершен.

***

…Мастер Ли вышел из хижины на закате, держа в руках наконец-то законченный шар дьявола, и не узнал мира вокруг.

И дело было не в том, что деревушка у подножия горы давно уже была покинута жителями, и все следы пребывания здесь человека уже стерло всемогущее время. И, уж конечно, не в том, что сама гора рассыпалась в прах, а на месте зеленых лесов пронизывающие ветры взметали в темное небо золотистые пыльные вихри. И даже не в том, что некогда звонкая горная речка давно пересохла и следа ее русла было не найти среди серых и красно-бурых камней.

Дело было в том, что изменился весь мир, изменился настолько, что в это практически невозможно было поверить. Невозможно, если бы Мастер не видел этого своими глазами.

Красное, остывающее солнце освещало невиданный, неземной пейзаж. На много миль вокруг не было видно не только следов человеческого жилья, но и ни одного растения или живого существа. До самого горизонта – непривычно низкого и близкого (Мастеру показалось, что его можно коснуться рукой) – простиралась каменистая пустыня.

Мастер поднял голову: созвездия над головой сначала показались ему абсолютно незнакомыми, но, присмотревшись, он узнал очертания и Ткачихи, и Вола, и многих других – только искаженные временем и движением звезд и планет. Даже Полярная Звезда теперь сияла на самой границе небосклона, а Млечный Путь из широкой небесной дороги превратился в тоненькую тропинку, ведущую в другие миры и вселенные.

А над горизонтом – становясь все ближе и ярче – горела огненно-красная звезда, с огромной скоростью приближавшаяся к Земле.

И тогда Мастер понял, что прошли бессчетные века и тысячелетия, пока он работал над шаром-головоломкой. И теперь, хотя труд всех его жизней завершен, некому оценить его. Да и для него самого уже не осталось времени: ибо время этой планеты закончилось и остаток ее жизни – как и жизни Мастера – исчисляется секундами, возможно, считанными мгновениями, оставшимися до того момента, когда Земля столкнется со сверкающим метеоритом. И все будет кончено – и для него, и для этого мира.

Мастер поднял шар дьявола, засверкавший в лучах давно погасшего Солнца и стремительно приближающегося метеорита, и высоко подбросил его в небо. И в последнее мгновение перед тем, как миг исчез в огне, он успел увидеть, как дьявольская игрушка стремительно взлетела в яркое, ночное небо и исчезла в сиянии звезд.

Мастер уже не успел увидеть этого, но он точно знал, что труд всех его жизней не пропал даром: ибо в том месте, где исчез резной шар, вспыхнула сверхновая звезда, подарившая свет иному Солнцу, и тепло жизни – иным планетам.

Лодочник и Река

Все мои дни начинаются одинаково: со ставшей уже почти ритуальной чашки ароматного кофе, сваренного в турке, на небольшой плитке, что стоит на столике в крошечной кухоньке моего маленького, неуютного домика. В доме всего одна комната – спальня, она же - гостиная. Вот только гостей у меня не бывает. Те, кто приходят к Реке, предпочитают или сразу переправляться на другой берег, или, - если ночь темна и глубока, а высокие волны бьются о берег в тщетной надежде спрятаться от сильного ливня, - пережидают непогоду под навесом возле пристани.

Каждое утро я сижу за столом и смотрю в окно, на Реку. В отличие от реки моей жизни – мутной, ленивой; тяжело, устало несущей воды свои сквозь время, - эта Река всегда разная. Иногда по утрам она приветствует меня танцующими на волнах солнечными зайчиками. Временами злится и рычит, как дикий зверь, пытаясь подобраться к кирпичной лесенке, что ведет от дверей к пристани; набегает на нижние ступеньки и откатывается назад, страшась покинуть свое русло. Зимой, в холода, я вижу сквозь кружение снежинок, как несет Река льдины, что путешествуют из северного моря в южное, не догадываясь, что там найдут свою погибель.

Река бывает ласковой и нежной, как юная женщина; сердитой и ворчливой, как уставшая старушка; буйной и неукротимой, как одержимая пифия; доброй и игривой, как маленький щенок. Только «той же самой» Река не бывает никогда. Каждый день, каждый час, каждый миг она новая, неповторимая, внезапная, словно укоряющая меня вечной текучестью и изменчивостью за рутинную и обыденную жизнь, за непроходящую скуку моего бытия.

Она живет, а я существую – ненужным придатком на ее берегу. Я знаю, Река может смахнуть меня легкой волной в бездонную глубину своих вод; смахнуть вместе со старой дощатой пристанью и жалким домишком. Но почему-то не делает этого. Иногда мне кажется, она меня жалеет, как мы жалеем калек и маленьких детишек.

Я бы и рад избавить Реку от обременительного соседства, но не могу. На сто миль выше и ниже по течению нет ни других перевозчиков, ни бродов, ни мостов.

А вот существ, желающих перебраться на ту сторону, всегда хватает. Поэтому каждое утро, выпив кофе, я надеваю высокие сапоги, дождевик, беру в прихожей весла и выхожу на пристань.

Моя лодка может вместить пять или шесть человек, но перевожу я всегда только одного за раз. Таковы правила – не мною установленные, не мне их и менять. Они вечны, как Река, а, может, даже старше.

На том берегу начинается узкая извилистая тропинка, что ведет через густой, дикий лес в неведомые и невиданные мною места: к многолюдным городам, шумным деревенским ярмаркам, высоким замкам и приземистым, пузатым крепостям возле далекого моря.

Здесь, на опушке, я разведу костер, и мы – я и путешественник (каждый раз новый) – сядем возле, чтобы выпить крепкого темного пива и поболтать немного. И за стаканом хмельного напитка я услышу историю. Это еще одно, не мной установленное правило: каждый, кого я перевожу на другой берег, должен рассказать мне случай из своей или чужой жизни. Любой, какой пожелает. И он станет платой за переправу.

Истории бывают разные. Иногда с последним словом они сворачиваются на ладони пушистым котенком; иногда осыпаются на землю легким серым пеплом - значит, в этот раз кто-то прокатился в моей лодке бесплатно.

Рассказы грабителей и разбойников с большой дороги оборачиваются парой-тройкой стертых медных монет. Повествования отважных воинов о битвах и победах стоят чуть больше – горстку серебра, редко когда – целый золотой обол. Монахи разных религий отдаривают меня богоспасительными морализаторствами, похожими на зачерствевшие караваи в котомке нищего. Красавцы-эльфы и странствующие барды чаруют легендами и стихами, с легким звоном превращающимися в розовые, голубые и нежно-желтые драгоценные камни – полупрозрачные, светящиеся в темноте, поющие под полной луной и звездным небом. Истории женщин, особенно старых, мудрых, много повидавших на долгом веку, улетают в небо легкокрылыми бабочками или прорастают цветами на лесной опушке.

Однажды, дождливым осенним вечером, мне довелось перевозить шагающее дерево – могучий, кряжистый тополь, - и он одарил меня сказкой, обернувшейся поленницей дров. Зима в тот год выдалась холодная, и плата тополя за перевоз пришлась как нельзя кстати.

Моя память хранит все рассказанные истории, а мой домик давно превратился в склад артефактов, когда-то бывших болью, радостью, весельем, предательством, дружбой и жестокостью ушедших в никуда и давно позабытых мною существ.

Но я по-прежнему каждое утро спускаюсь на пристань, чтобы дождаться его – того единственного Странника, что заплатит мне историей лучезарной, как радуга; многоцветной, как дивный алмаз, которому поклоняются подгорные гномы; легкокрылой, как весенняя птица; прозрачной, как слеза ребенка; пронзительной, как крик умирающего оленя; и светлой, как дарящее жизнь солнце.

Я не знаю, каким волшебным предметом станет она, когда слетит с губ Странника последнее слово. Но верю: сила этого талисмана позволит мне наконец-то вспомнить свою историю, вспомнить, кем я был до встречи с Рекой.

Идет дракон...

Идет дракон. По горячей земле, по кипящей воде, по лаве и льдам. Смотрит в черное небо – на бледное Солнце и щербатую Луну. Хрустят под лапами осколки ракушек; врезаются в шкуру ломкие косточки бывших живых; лапы папоротников, гибкие лианы, яркие цветы сплетаются в изысканный узор, которому отныне и навеки украшать спину зверя.

Мимо темных холодных пещер, где обитают странные голые существа; мимо крошечных звездочек костров, мимо крытых соломой хижин, мимо вырубленных лесов и золотистых пашен, мимо конных воинов и воинов пеших, мимо дворцов и лачуг, мимо разрушенных храмов ложных богов и храмов богов нынешних, мимо детей и стариков, мимо весны и лета, мимо дней и веков идет дракон.

Слышит дракон крики младенцев и плач стариков, слова молитв и песни любви, экстатические вопли шаманов и уносящийся в горние выси хор кастратов, оглушающую тишину взрывов и шепот травы над павшими в бою, лай преданных собак и хрипы забиваемых быков, мольбы скошенных хлебов и стоны срубленных деревьев, шелест волн и грохот камнепадов.

Идет дракон. По раскаленным протуберанцам ядра, по выкипающим рекам и истекающим жидким базальтом горам. Смотрит на близкое Солнце, на плачущую Луну, на неподвижные звезды. Дрожит под лапами камень, бьется в агонии; пляшет, как обезумевший волчок, планета.

Раскаленные капли метеоритных дождей не в силах оставить след на серебристой шкуре, лишь отражаются алыми всполохами в стеклянных глазах. Осыпаются с гладкой кожи почерневшие листья мертвых деревьев, соскальзывают с гибкого тела ледяные глыбы и обломки скал.

Мимо золотых горячих пустынь, мимо укрытых черным снегом мертвых городов, мимо заброшенных кладбищ и космодромов, мимо устремленных в вечность ракет и высохших садов, мимо рассыпавшихся в прах могильных камней, мимо затопленных деревень и пластиковых морей, мимо проржавевшего металла и замерших в огне экзоскелетов, мимо проклятий одиночеству и счастливых селфи, мимо пирамид из черепов и дыма крематориев идет дракон.

Слышит дракон тишину умирающего мира, треск взрывающихся звезд, смех сгорающих заживо людей и плач иссыхающих родников, грохот орудий и музыку сфер, звон разбитых бокалов и звонкие голоса играющих в войнушки детей.

Идет дракон. И нет у пути его ни начала, ни конца.

Однажды дракон встретит дракона, столкнется с драконом в крохотной бесконечности вселенных.

И тогда времени больше не будет.

Смертные боги

- Я могу тихо-тихо ползти, прячась под дёрном и мхом; стелиться по земле, проскальзывать меж тонкими травинками, а потом – в единый миг – подняться выше самых высоких деревьев и танцевать в пышных кронах. Я могу обнять тебя, и мы закружимся в волшебном танце, а потом ты взлетишь в небо и рассыплешься черным прахом. Я согреваю и уничтожаю, дарю и отнимаю жизнь! Я властвую над миром. Я – Огонь. И я - твой Бог!

- Да, господин мой, - и человек пал на колени перед очагом, в котором танцевало огненно-рыжее пламя.

Легкий шелест заглушил потрескивание поленьев. Серебристые капли дождя упали в очаг, и огонь, взмахнув алыми лапками, зашипел и погас.

- Я умею навевать дивные сны, шелестя за окном; дарю влагу исстрадавшимся от жажды устам. Мои огромные волны переворачивают корабли и погружают в пучину жалких людишек, рискнувших пересечь просторы морей. Я могу превращаться в кристаллы льда и легкий пар, я – жизнедающая и жизнеотнимающая! Я властвую над миром. Я – Вода. И я – твой Бог!

- Да, госпожа моя, - прошептал человек, трясущимися руками подставляя чашку под струи ливня.

Движение воздуха колыхнуло грозовую тучу, толкнуло ее в набрякший бок – раз, другой, третий. Качнулись занавеси на окнах.

- Я управляю движением облаков; срываю листья с деревьев; свиваюсь в ураганы и правлю бал на суше и на море. Я могу быть ласковым и нежным, осушать капли пота на твоем челе, навевать прохладу, гонять перекати-поле по растрескавшейся земле, поднимать в небо дома и с корнем вырывать многовековые деревья. Я спасаю от жары и дарую радость полета даже тем, кто лишен крыльев. Я властвую над миром. Я – Воздух. И я – твой Бог!

- Да, господин мой, - и человек вжался в пол жилища, что качалось и скрипело под порывами ураганного ветра.

Внезапно раздался гул и грохот, а затем все стихло. Огромная стена в единый миг выросла вокруг дома.

- Я встану на пути любой стихии, прикрою телом своим и человека, и зверя. Я подарю тишину и покой исстрадавшимся от безумия и своеволия сил природы. Я способна породить злак и овощ, дать пропитание всему живому. Ко мне возвращается всё и вся после смерти. Грозным камнепадом могу обрушиться я на равнину, засыпать мягким песком и путника в пустыне, и русло реки. Я властвую над миром. Я – Земля. И я – твой Бог!

- Да, госпожа моя, - человек распростерся во прахе, и прах бы во рту его, и земля забивала глаза и ноздри. А каменные глыбы все надвигались на маленький домик, грозя раздавить его, как зернышко меж жерновов.

Человек еще лежал на полу хижины и дрожал всем телом, когда в мир пришли тишина и покой.

- Встань, человек, и посмотри вокруг. Твои боги умерли.

И человек встал и увидел зеленый луг, над которым перепархивали бабочки. На опушке леса в ветвях деревьев пели невидимые птицы. Ласково грело солнышко, а где-то вдалеке погромыхивал гром и шелестел теплый летний дождик. У самого горизонта высокие горы прятали бесснежные вершины в тяжелых темных тучах.

- Ты усмирил их всех, Невидимый! Значит, ты и есть Верховный Бог.

- Нет, человек, я не бог, и никогда им не был. Я – часть тебя. И я вечен. Как и ты.

- Скажи мне имя твое, о Сильнейший!

…

И пошел человек, и воздвиг храм в честь своего нового Бога. И нарек его Храмом Времени.

Хрустальная башня

— Вот и все, — сказал Мастер. — Больше я ничему не могу тебя научить. Все, что я знал – я передал тебе. Теперь ты – Маг и можешь сам творить волшебство и учить других… Есть, правда, одно, последнее испытание, но пройти его ты должен сам – без меня.

— Какое, Мастер?

— Для того, чтобы стать истинный Магом, ты должен построить свою башню: башню, в которую к тебе будут приходить люди за помощью, башню, в которую однажды к тебе придет твой единственный Ученик, башню, которая станет твоим домом на века и тысячелетия. Эта башня может быть такой, как ты захочешь – никаких правил не существует. Важно только одно: она должна быть только твоей – впитать твою силу, излучать твое волшебство, влиять на мир вокруг тебя так же, как ты будешь влиять на мир вокруг нее. Она станет частью тебя, твоей жизни, твоей магии. И никто, даже я – твой Учитель – не знаю, какой она будет. Как не знаешь и ты, пока не завершишь ее. Может быть, тебе удастся построить ее за несколько лет, может быть – за несколько мгновений. Но, возможно, на сооружение ее у тебя уйдут века. Это все неважно. Иди, Маг, и построй свою башню.

***

Маг вышел из башни Учителя на рассвете, ясным морозным утром. Дорога сегодня вела в большой город, и Маг не стал с ней спорить. Почему бы и нет? Ведь в большом городе можно познакомиться со строителями, посмотреть на башни крепости и замков, подумать над тем, какой должна быть его собственная.

Пока он четко знал только одно: его башня будет не похожа на дом Учителя – приземистое каменное строение, поросшее мхом и плющом, возведенное на пологом склоне холма.

А вот каким должен стать его дом – Маг пока не знал. И решил об этом не думать: Мастер учил, что все самое важное придет в свое время, когда время это наступит. И на миг раньше.

Поэтому, войдя в город, Маг зашел в Гильдию, предъявил там свой диплом, узнал, что есть вакансия в Восточном квартале – месте обитания торговцев – и уже к вечеру снял пару комнат у симпатичной молодой вдовы, которая легко согласилась пустить его на жительство за пару-тройку заклинаний в месяц на удачу в торговле.

***

Шли годы. Они шли незаметно, легкими тенями проскальзывая за окном Мага теплыми летними ночами. Люди вокруг взрослели, старели: одни лавчонки в Восточном квартале сменяли другие, за прилавки становились сыновья и внуки тех, кого Маг помнил еще детьми, но ничего не менялось.

Это пришло к нему грозовой ночью, когда он сидел, переписывая старинные пергаменты и любуясь на сверкающие молнии за окном, разрезающие пополам Часовую башню – самую высокую в городе.

Маг увидел свою башню так ясно, словно она уже стояла – стояла на вершине холодной заснеженной горы – вся из сверкающего хрусталя: тонкая, изгибающаяся под ветром, отражающая солнечный и лунный свет и дарящая его миру вокруг.

Теперь он знал, что делать…

***

На рассвете Маг купил у одного знакомого торговца хрустальный кристалл и волшебный шар из тех, которые становятся волшебными только в руках настоящего мага: игрушка, в которой под стеклом таится маленькая деревушка с уютными домиками и деревьями в садах. Если встряхнуть этот шар – на деревушку посыплется снег.

Потом он зашел в дом, собрал мешок с книгами, чашу для плетения заклинаний, магическое зеркало… оглянулся по сторонам. За столько прожитых в этом домике лет у него так и собралось никаких богатств, ничего, что важно или нужно было взять с собой.

***

Сегодня дорога вела его в далекие горы на востоке – именно там, он знал это точно, он и должен был возвести свою башню.

Говорят, что дорога до гор занимала около года, но Маг этого не заметил. Так же, как не заметил, сколько времени у него ушло на постройку простой бревенчатой хижины, в которой он бы жить, пока еще не была возведена его башня.

Но сначала нужно было кое-что сделать: глубокой ночью, в полнолуние, Маг вызволил деревеньку из стеклянного шара – вызволил и переместил к подножию горы, позаботившись о том, чтобы у жителей была рядом и проточная вода, и земля для посевов, и деревья для садов. А внутрь шарика он поместил хрустальный кристалл – так, как сажают зерно в землю – окружив теплом и заботой, полив волшебным дождем и одарив радугой.

…Башня росла медленно – прошли годы, может быть, века, прежде чем она стала настолько большой, что Маг смог разбить стеклянный шар и пересадить хрупкое хрустальное сооружение в горную породу. Она могла не прижиться – но прижилась, и стала расти, становясь все светлее, выше, прозрачнее. Все больше тонких хрустальных нитей связывали ее с сердцем и душой Мага – но это было правильно: так и должно было быть. И он понимал это.

…Наконец наступил день, когда хрустальная башня последний раз качнулась под свежим осенним ветром и замерла. И тогда Маг понял, что теперь он может открыть дверь и войти. Потому что теперь у него есть дом: дом, в который к нему будут приходить люди за помощью, дом, в дверь которого однажды постучится Ученик, дом, который будет жить с ним и для него века и тысячелетия.

***

Маг поднялся на верхушку башни и посмотрел вокруг: на востоке и юге расстилались высокие заснеженные горы, на западе лежала деревушка, за прошедшие века ставшая сначала поселком, потом городком, потом – большим городом и столицей гордого королевства, потом – после нашествия врагов с севера, все предавших огню, снова маленькой деревушкой.

Но дело было не только в этом: что-то изменилось в окружающем мире, что-то более важное, чем статусы королевств и княжеств, чем технологии и достижения цивилизации.

Всю ночь провел Маг на башне, пытаясь понять – что произошло, услышать от земли, неба и звезд — что изменилось. А когда первый луч рассвета тронул розовым верхушку башни, к нему наконец-то пришло понимание: в том мире, который окружал его сейчас, никто не знал о магии, никто не верил в ее существование. А это значило, что никто и никогда не подойдет к его башне – просто потому, что не сможет ее увидеть.

Люди этого мира были слишком заняты повседневными заботами, жизненной гонкой, стрессами и зарабатыванием денег. Им было некогда (то есть это они так полагали) просто остановиться и посмотреть на вершину горы, на которой стояла хрустальная башня – сверкающая, гордая и прекрасная.

Им были даны глаза, но они не умели видеть. И с этим Маг ничего поделать не мог.

Красная королева

Сito, longe, tarde

1.

Уже который год прекрасная и ужасающая Красная Королева правит миром. Никто не видел, какой корабль с высокими мачтами и белоснежными парусами высадил ее на берег; да и берега того никто не ведает. Не знают люди, в каком высоком замке с резными вратами, разноцветными витражными окнами, устремленном к небесам, прозрачном и волшебном, или в ином – приземистом, молчаливом, с окнами-бойницами, с толстенными стенами и пузатыми оборонительными башенками, подобными бочонкам пива, - появилась она на свет, кто были ее родители, какой страной правила раньше, ибо скрыто под покрывалом черного тумана прошлое ее. Никто не знает, откуда пришла она и куда держит путь, но однажды ночью появилась она на краю знаемого мира – высокая, стройная, в кроваво-алых одеждах и колдовской вуали, закрывающей лик, - и пошла по дорогам и тропам, не касаясь земли легкой стопой. Нет у нее армии, нет преданных отважных рыцарей и почтительных придворных дам в изысканных нарядах, но даже звезды, убоявшись ее, скрываются за тучами, увидев лишь тень ее алой вуали. И только все убивающее, жаркое солнце, глядя с выцветших голубых небес на умирающую землю, сопровождает Красную Королеву – из города в город, из страны в страну, посуху и по морю, ибо нет для нее границ, и не существует преград.

Многие, многие желали добиться благоволения таинственной повелительницы. Некие одевались в белые одежды и проходили по улицам городов, бичуя себя так, что не только чистейшие ткани разрывались на плечах и спинах, но и покрывались кровавыми пятнами от ударов хлыста. Думали эти несчастные, что цвет и запах свежей крови приятны Королеве, и наградит она милостью своих преданных рабов.

Другие же, собравшись в многолюдные толпы, дергались в странном танце, изгибаясь, подобно одержимым пляской Святого Витта, выкрикивали странные, невнятные слова, утверждая, что это песнь во славу Красной Королевы. Так, крича и дергаясь, безумцы проходили иногда многие мили, пересекали пустынные поля и добирались до дальних деревень. А потом, утомленные, покрытые потом и грязью, падали на землю, изрыгая пену из уст своих.

Были и те, кто, не надеясь задобрить безжалостную и суровую госпожу, пытались укрыться от ее безжалостной опеки, закрываясь в домах и прячась в погребах; опахивая земли по границе плугом, в который впряжены были нагие девственницы; сооружали железные колесницы и повозки, которые увезли бы Королеву к Железным горам; окуривали дом благовонными травами – миртом, розмарином и лавром; вешали под карнизами и возле входа ладанки, заполненные серебром и меркурием.

Но все усилия были тщетны. Не слыша ни восхвалений, ни жалостливых стонов и молений о пощаде, Красная Королева шла по миру, оставляя за собой лишь смертный прах и безмолвие тьмы.

При ее приближении люди в ужасе бросались бежать, оставляя жилища и богатства свои, бросая самое дорогое. Но колдовская гостья настигала бедных и богатых, в лачугах и роскошных дворцах, на кораблях и повозках. Она отнимала жизнь у старого и малого, не щадила ни бездомных нищих, ни правителей земных, ни юных дев, ни полных сил мужчин, ни слабых младенцев.

Шептались люди, что вовсе не прекрасна Королева. Напротив, она стара и уродлива, потому что и прячет лицо свое под алым шарфом. Кто-то даже рассказывал, озираясь и трясясь от страха, что видел, как одетая в красные лохмотья мела метлой возле порогов домов в большом и богатом городе. И возле тех дверей, где оставались причудливые узоры в пыли, поселялась смерть – безжалостная, превосходящая все адские наказания за грехи. Смерть, от которой не было спасения.

Многие отважные рыцари искали встречи с Красной Королевой, чтобы сразиться во имя Господне и победить ее в честном бою. Но никто из сих смелых и гордых так и не вернулся домой. И неведомо где остались лежать их кости, посыпаемые прахом и поливаемые дождями.

Монахи в монастырях, славные чистотой жизни своей, денно и нощно молились, прося Господа Силы и Милосердную Богоматерь отвратить гнев свой от мира. Но молча скорбел Смотрящий с креста, и только слезы текли из глаз Вечно Женственной, с болью в сердце взирающих на муки детей своих.

2.

В маленькой комнатке, за столом, заваленным рукописями и заставленным странного вида приборами, клепсидрами, перегонными кубами и металлическими полыми шарами, две половинки которых не в силах разделить даже припряженные к каждой пара лошадей, сидел одетый в черное мужчина средних лет. Почтенный облик его, опрятная и чистая одежда, полуседая борода и острый, проницательный взгляд темно-серых глаз наводили на мысль, что он – муж ученый, доктор или богослов, когда бы вся обстановка комнаты и пуще всего – раскрытая на подставке инкунабула, заполненная странными значками, рисунками магических фигур и пентаграммами, - не наводили на мысль, что этот мужчина – богопротивный колдун, алхимик, или, еще ужаснее, некромансер, поднимающий мертвых из могил и повелевающий ими.

Мужчина перебирал свитки, что лежали перед ним на столе, делал выписки в толстую тетрадь в обложке из телячьей кожи, окрашенной в черный цвет. И ни о чем ином гласили эти заметки, как о пришествии Красной Королевы и ее ужасающей власти, пред которой бессильны были сыны человеческие.

«…дорогой нас постигла тяжелая болезнь, то из тысячи людей, поехавших с нами, едва ли уцелело и десять человек, а потому родные, друзья и соседи поспешили к нам с приветствиями. Горе нам! Мы принесли с собой убийственные стрелы, при каждом слове распространяли мы своим дыханием смертельный яд!»

«…тяжкая болезнь… опустошала как города, так и села, и наши, и все, которые последовательно простираются от Гада до столбов геркулесовых… в большинстве домов все живущие вымирали разом»

«В том же году и в следующем в целом свете начался мор и падеж».

«Священницы не успеваху тогда мертвых погребати, но во едину нощь до заутриа сношаху к церкви мрътвых по двадесять и до тритцати, и всем тем едино надгробно пение отпеваху...; и тако полагаху по пяти и по десяти во едину могилу. И сице бяше по всем церквам. И не бе где погребати мертвых...»

«Трупы оставались лежать в домах, и ни один священник, ни один родственник — сын ли, отец ли, кто-либо из близких — не решались войти туда: могильщикам сулили большие деньги, чтобы те вынесли и похоронили мертвых. Дома умерших стояли незапертыми со всеми сокровищами, деньгами и драгоценностями; если кто-либо желал войти туда, никто не преграждал ему путь»

Много было таких записей, куда больше, чем внес ученый муж – то ли доктор, то ли алхимик – в свою тетрадь. Но наконец, тяжко вздохнув, поднялся он с кресла и прошел к рабочему столу, где на расстеленной рогожке остывали недавно выкованные серебряные монеты, носившие знак дьявола – перевернутой пятиконечной звезды на одной стороне, и Соломонову пентаграмму, составленную из знаков языка народа далекого, - на другой.

Колдун, - ибо уже не могло остаться сомнений, что это именно колдун, изучающий тайные, заповеданные истинно верующим науки, - сгреб монеты в мешочек, прихватив свою тетрадь, спустился на кухню, где запасся сыром, хлебом и сушеным мясом для дальней дороги. Затем сложил нехитрые пожитки в заплечный мешок и вышел из дома – в черную, беззвездную ночь, озаряемую только сполохами пожаров в покинутом жителями городе и далекими огнями повозок, увозившими тех, кто надеялся спастись от немилосердной власти Красной Королевы.

Плотнее запахнувшись в черный плащ, мужчина направил свои стопы к западным воротам, в ту сторону, где над непогребенными трупами на улицах каркали вороны, сражаясь за добычу, а в домах одичавшие собаки рвали на части куски отравленного заразой человеческого мяса.

3.

Прошло несколько месяцев, а, может быть, и лет, и стали появляться слухи и вести о некоем страннике, что идет по следам Красной Королевы; заходит в пустынные города и деревни, не опасаясь зла и болезней; читает над брошенными мертвыми последнее поминание, а потом предает их земле, чтобы почили они, как всем христианам заповедано, и души их обрели покой. Ничего не боится этот странник, и хранит его Господь. Ибо вот уже много дней и недель бродит он по разоренным страшной повелительницей землям, и не пристает к нему болезнь; не нападают на него хищные звери в лесах и пустошах; нет ему опаски ни от лихого человека, ни от бед да несчастий, что подстерегают любого путника в дороге.

Сколько добрых докторов и милосердных священников, пытавшихся облегчить последние минуты больным, уже погибли от безжалостной руки Королевы, а странник все ходит и ходит по разоренным землям, мановением руки отгоняет одичавших собак и голодных крыс от трупов, омывает тела почивших от злой хворобы, и все еще здрав он и полон сил.

Некоторым, говорят, посчастливилось увидеть этого странника, коему даровали люди прозвище Целителя Мертвых, ибо утешает он души почивших без покаяния , чьи очи не закрыла любящая рука, над кем не возрыдали дети и родители, - но никто не видел сам и не знает, видел ли кто из знакомых этих некоторых счастливцев. Но многие мужья, оставившие больных жен своих, и дети, бросившие в заразном доме стариков-родителей, и матери, в ужасе бежавшие от грудных младенцев, молятся за Целителя, прося прощения за слабость свою и надеясь, что доберется он до их города, деревни и дома, и дарует упокоение родным и любимым.

И во многих церквях и монастырях молятся священники и монахи за здравие странника, потому что чувствуют свою слабость и вину за то, что в эти тяжкие годы не нашли в себе мужества последовать его примеру. Говорят, что сам святейший Папа провозгласил Целителя Мертвых сошедшим с небес ангелом, воплотившимся в человеческое тело и дарящим святость и милосердие свое неупокоенным телам и неуспокоенным душам.

Слушая разговоры о собственной святости и величии, что вели напуганные селяне в придорожном трактире, человек в черном плаще только усмехается в седую бороду и, расплатившись за ужин, выходит в ночь. На пути его – безлюдный хутор, где бродят по двору коровы, съевшие уже всю траву и добравшиеся до соломенной крыши сарая. Цепной пес, не сумевший вырваться с привязи, завидев пришельца, поднимает голову и снова опускает ее на лапы. У верного стража дома от голода нет сил даже гавкнуть на незваного гостя. Покачав головой, странник наливает из фляги воды в плошку, бросает собаке кусок вяленого мяса и, слыша за спиной довольное урчание, проходит в дом.

Терпкий, до приторности сладкий запах наполняет гостиную, где когда-то собиралась за ужином вся большая семья. Гость, держа в руке зажженный факел, находит на каминной полке подсвечник и зажигает семь свечей.

Комната озаряется неровным светом, пляшущим по стенам, отражающимся звездами в темных окнах. Посреди гостиной в причудливых позах – тех самых, в которых застала их смерть, - лежит хозяин дома с домочадцами: женой, тремя детишками и работником, не успевшим покинуть ставший очагом заразы дом.

Целитель Мертвых ставит подсвечник на стол и, закрыв рот черным платом, перетаскивает мертвые тела, выкладывая их в ряд посреди гостиной. Трупы пролежали в доме ни одни день и успели размягчиться. Рука младшего сынишки хозяина дома отваливает от туловища и, держась только на обнажившейся белой кости, волочится по полу. Странник аккуратно приставляет ее к телу, затем берется за тело женщины – когда-то молодой и красивой, ныне же оскалившей на неведомого пришельца разинутый в последнем беззвучном крике боли рот, из которого вытекает мерзкая, дурно пахнущая желтоватая жидкость.

Тела всех обитателей дома покрывают черные и темно-фиолетовые пятна, кровавые рубцы и опухоли, сочащиеся гноем; закаченные глаза покрыты мутными бельмами, но гость касается покойников без страха, голыми руками.

Расставив вокруг умерших бледно-желтые свечи, словно тоже сотворенные из костей, гноя и мерзотных истечений, и столь же дурно пахнущие, Целитель Мертвых закрывает глаза усопшим и кладет на веки серебряные монеты: на левое – кверху перевернутой пятиконечной звездой, на правое же – кверху Соломоновой пентаграммой, составленной из знаков языка народа далекого. Затем возжигает свечи и, словно не чувствуя их дурного запаха, сливающегося с отвратительной трупной вонью и словно туманом окутывающего всю комнату, начинает читать то ли молитву, то ли заклятие – трудно сказать, что именно, ведь нет никого, кто мог был подслушать слова странника. Только из щели в углу выглядывает черная крыса, но даже она страшится подступиться к лакомым недоеденным кускам человечьего мяса, пока рядом этот странный живой мужчина творит что-то непонятное и загадочное.

Целитель Мертвых читает и читает, и вот – руки мертвецов начинают подергиваться, что-то шепчут отверстые рты, дергаются внутри гортани посиневшие, распухшие языки, вздрагивают прикрытые монетами веки. Гость подходит к лежащему с краю хозяину дома и, склонившись к самому уху покойника, о чем-то спрашивает. Невнятное шипение и булькание вырываются изо рта в ответ, но, страннику, кажется, внятен язык мертвых: мужчина кивает и, взмахом руки загасив свечи, расставленные вокруг тел, отходит в сторону.

Целитель вздыхает: он не получил ответа на заданный вопрос, но это уже не в первый раз. Значит, надо идти дальше. Вот только сначала следует захоронить тела, чтобы, оставленные во власти темного колдовства, без присмотра, они не поднялись и не стали еще одним наводящим ужас мороком для тех, кто еще жив.

4.

Уже многие дни он шел по пустынным местам, где не было ни человеческого жилища, не было ничего живого вообще. Даже птицы и звери куда-то исчезли. Только бескрайние поля с торчащими из-под снега сухими былинками и мертвыми деревьями на горизонте. Да еще – узкая дорога, почти тропинка, что вела его к Железным Горам, где, как говаривали некоторые, и обитала Красная Королева. И, в отличие от остальных слухов, этот был правдой. Целитель Мертвых знал это, потому что то же самое шептал ему неведомый голос, то же самое подсказывало смутное беспокойство в душе.

В тот день, когда странник доел последний кусок хлеба и допил последний глоток воды из фляги, на тропе из ниоткуда возник некто неизвестный на коне бледном. И было лицо всадника белее снега, что сыпался с небес, а глаза – чернее самой черной ночи.

- Иди за мной, - произнес незнакомец, не разжимая губ, но голос его отозвался в голосе путника подобно звону Пасхальных колоколов. – Королева ждет тебя.

И они вдвоем начали подниматься по узкой тропинке, что вела к замку, сложенному из бледных, светящихся во мраке человеческих костей, позванивавших на ветру.

В огромном зале со сводчатым потолком, очертания которого терялись в звездной дымке, на высоком троне из тускло-желтого камня, словно те свечи, что возжигал Целитель Мертвых возле тел умерших от страшной заразы, сидела дама в алом одеянии, лицо которой было скрыто за кружевной вуалью. Камень, послуживший для строительства трона, тек и сочился, ежесекундно меняя очертания, становясь подобным то высокому резному седалищу, то – узкому стулу с жесткой спинкой, а то – пышной, покрытой кроваво-красной тканью оттоманкой.

Вокруг трона стояли постукивавшие костями скелеты в нарядных одеяниях; рыцари в полном вооружении, держащие в руках мечи и отрубленные головы; дамы, коих можно было бы назвать прекрасными, если не покрывавшая их лица и руки короста. Юные пажи, поправляя на золотых кудрях береты и красуясь трупными пятнами на нежных лицах, разносили кубки с дурно пахнущими напитками и блюда с гнилыми фруктами и заплесневевшими пирогами и пирожными.

- Ты так долго преследовал меня, так долго шел по следам, что оставляла я в городах и весях, что я пожелала вознаградить тебя за столь сильное рвение, - произнесла Красная Королева. Казалось, в голосе ее звучала усмешка, но не видно было лица за алым шарфом. – Но сначала ты должен рассказать мне, что привело тебя сюда. Вряд ли ты, простой смертный, хоть и хранимый моим капризом от чудовищной болезни, явился, чтобы сразиться со мной. Знаю, что открыты тебе тайны алхимии и умеешь ты вызывать демонов; знаю, что постиг ты секреты медицины и знаком с заклятьями, подчиняющими воле колдуна живых и мертвых. Но знаю также, что достаточно у тебя мудрости, дабы ведать простую истину: нет ни у тебя, ни у кого-либо другого такой власти над обоими мирами, чтобы победить меня.

И тогда странник, которого называли измученные жестокой властью владычицы смертей и болезней Целителем Мертвых, за кого молились простые крестьяне, надменные вельможи и смиренные монахи, преклонил колено перед троном и произнес:

- Воочию видел я силу и власть твою, о Госпожа, потому и шел сюда с единой мыслью: служить тебе, моя Королева, доколе будет это в силах моих, и даже свыше их. Окажи же честь, позволь встать возле трона рядом с верниками твоими и сопровождать тебя туда, куда пойдешь ты. О единой милости прошу тебя: нареки меня твоим рыцарем.

И тогда рассмеялась Красная Королева. Смех ее был сильнее камнепада с высокой горы, что способен разрушить притулившийся у подножия поселок; сильнее грохота водопада, низвергающегося в бездну адскую, сильнее грома, возвещающего гнев Господень в день Страшного Суда.

- Воистину, - обернулась повелительница тьмы и мрака к приближенным своим, - только ради этого одного мудрого стоит сохранить род человеческий. Ибо единственный он, кто понял всю силу и мощь мою. Так и быть, пусть остальные людишки возрадуются кратким жизням своим, и будут спокойно доживать жалкие, бессмысленные дни, влачить существование свое, подобно волам, что проводят век в упряжке, а потом издыхают на пашне… Тебя же, - Красная Королева взглянула на коленопреклоненного странника, - нарекаю рыцарем своим. Отныне вечно будешь ты носить имя Целителя Мертвых и сопровождать меня, когда вновь решусь я посетить мир ничтожных людишек и показать им власть мою. Будешь ты возлагать на веки покойников серебряные монеты, глубоко закапывать трупы и читать над могилами заклинания, чтобы даже в день Последнего суда не смогли подняться они и не посмели свидетельствовать против меня. Возьми же этот шарф и повяжи на руку в знак того, что с этого дня и до скончания вечности будешь ты служить только мне.

И Королева протянула гостю вуаль, которая прикрывала ее лицо. И когда взглянул странник в ее мертвые очи, полные холода и вечной тьмы загробного мира, убивающие всё, на что бросала взгляд грозная повелительница, ужас охватил Целителя, и, потеряв сознание, рухнул человек на заперестукивавшие под тяжестью живого тела реберные кости, складывающиеся в причудливую мозаику на полу.

А когда вернулся к Целителю Мертвых рассудок и вновь поднялся колдун на ноги, то был он уже мертв.

* в рассказе использованы цитаты из средневековых хроник, летописей и дневников XIV века

Одиночество

Лучи рассветного солнца окрашивают в цвет крови потемневшие, изодранные в клочья снасти, обрывками которых играет легкий морской ветерок.

Повинуясь приказам капитана, стоящего у штурвала, матросы приводят в благопристойный вид потрепанный штормом корабль. Одни латают паруса, другие правят порванный такелаж; кто-то отдраивает палубу, смывая соленой водой песок, щепки и водоросли обратно в океан.

Два юнги, вооружившись молотками и набрав в рот гвоздей, под суровым надзирающим оком боцмана чинят спасательную шлюпку, прошлой ночью сорвавшуюся с казавшихся такими надежными крепежей на палубу и расколовшуюся на две части, подобно зрелому кокосовому ореху.

Все заняты, все трудятся. И только капитан ван дер Страатен, покуривая неизменную трубочку (дым причудливыми узорами, похожими на неведомые письмена северных сияний в черных небесах, струится по воздуху) смотрит куда-то вдаль.

Там, на горизонте, в чистом синем небе, темнеет маленькая черная точка, подобная легкокрылой чайке. Не видимая никому другому, это не птица морская, но туча, что сегодня к ночи снова прилетит на крыльях бушующего ветра и обрушит на корабль потоки ледяной воды с небес. И безумные волны, превыше шпилей самых высоких соборов, будут пытаться потопить быстроходный корабль, что вновь станет маленькой игрушкой великих сил природы.

Но превыше них всех – упорство и сила духа человеческого, посему и будем мы вновь и вновь пытаться обогнуть тот далекий, спрятавшийся в туманной дали мыс. Ибо тогда и только тогда скончается наш путь, и найдем мы покой: на берегу ли, или в пучинах морских – о том мы не ведаем.

Когда же настанет (и настанет ли когда-нибудь?) этот благословенный час, которого ждем мы все уже многие века?

Мы – это команда мертвецов, обреченных вечно трудиться, чтобы пройти мимо недостижимого берега неприступного мыса Бурь; и я – единственный живой среди них. Непокорный, бессмертный, летящий по волнам «Летучий Голландец».

Туманный тупик

Старенький Мастер, кряхтя, поднялся со стула и обвел торжествующим взглядом учеников:

— Дети мои! Как вы знаете, бургомистр и члены правления нашего маленького городка наконец-то раскошелились на столь важное дело, как масляное освещение. И каждой кузнечной мастерской дано задание: выковать фонари для одной из улиц. Понятно, что, если бы не предстоящий визит Его Императорского Величества, средств в казне не нашлось бы. Так что скажем спасибо тому квартирмейстеру, благодаря которому наш город наконец-то получит современное освещение, а мы – достойную и хорошо оплачиваемую работу.

— Мастер, а какую улицу выделили нам?

— Туманный Тупик, — увидев помрачневшие лица учеников, Мастер покачал головой и нахмурился. – Я знаю, что вы сейчас подумали. Дескать, это самый мерзкий и темный закоулок нашего города. Там обитают продажные женщины и мелкие воришки, это самый непотребный и грязный переулок в городе. Да, все это так. Но вы должны понимать: мы – самая маленькая мастерская в кузнечном цехе. Не думали же вы, что нам поручат украсить своими работами Центральную площадь или улицу Золотоделов? Нет?! Тогда давайте просто выполним свою работу так, чтобы можно было гордиться ею. Чтобы несчастные женщины, вынужденные зарабатывать продажей своего тела, не падали в грязные канавы, возвращаясь домой темным зимним утром. Чтобы мальчишки, лазающие по чужим форточкам в поисках мелких монеток и серебряных ложек, не боялись, что в темном закоулке какой-нибудь громила отнимет украденную мелочь. Не нам судить жителей Туманного Тупика за их образ жизни. У нас есть таланты и умения, которые помогут этим бедным людям сделать их жизнь хоть немного светлее. Так что давайте просто займемся своим делом…

В Тупике должно быть установлено пять фонарей. Четыре сделаете вы, а пятый – я. Мы выполним их в едином стиле, но на верхушке каждый из вас может установить какой-нибудь отличительный знак, подобный личному клейму мастера.

Принесите же листов бумаги, остро заточенных карандашей, а также инструменты для расчетов и чертежей. Мы должны хорошенько подумать, как сделать так, чтобы и улица была достойно освещена, и свет фонарей не мешал беднягам Туманного Тупика отдыхать, назойливо влезая в окошки. Это мы сделаем вместе. И я буду рад услышать ваши предложения и советы. А что касается навершия, то тут – только вам решать: будете ли вы обсуждать друг с другом задумки и идеи, или создадите украшение в секрете.

Бургомистр был доволен: визит Его Величества прошел великолепно. Хотя получасовой проезд кортежа императора через город вряд ли можно было назвать настоящим визитом, но все было организовано на высшем уровне: поверх брусчатки улиц были постелены красные ковры; нарядные жители выстроились на тротуарах и махали платочками и цветами; из окон свешивались гобелены с вытканными цеховыми знаками; и фонари на Главной улице, разумеется, сияли вовсю.

Бургомистр нахмурился: без маленькой ложки дёгтя обойтись не удалось. На следующее после праздника утро глава Городского Совета дал распоряжение, во избежание ненужных трат, убрать фонари из Туманного Тупика – мерзкой клоаки, которую никак не удавалось стереть с лица города и земли и нынешнему бургомистру, и пятерым его предшественникам. Рабочие уже направились к Тупику, но затеянному воспротивился старый Мастер, вместе с учениками ковавший эти пять фонарей.

Пришлось бургомистру идти к старику и говорить правду: восхищенный красотой и удобством созданных Мастером фонарей, глава города хотел бы поставить их в своей официальной резиденции.

— Дабы ваши достойные творения занимали подобающее им место, а не ютились на окраине города, — пытался улестить упрямого старика бургомистр.

Но Мастер только сдвинул густые брови и произнес такое строгое и категоричное «нет!», что сразу стало ясно: дальнейшие уговоры бесполезны.

Спустя неделю помощник бургомистра придумал, как добиться желаемого: надо просто дать распоряжение городским фонарщикам не заправлять фонари в Туманном Тупике маслом. Оказывается, все гениальное действительно просто!

Точнее, казалось простым. До тех пор, пока приказ не дошел до цеха фонарщиков, глава которого не только наотрез отказался выполнять распоряжение Самого, но и пригрозил, что, буде его принудят подчиниться приказу, фонарщики города вообще перестанут заправлять фонари.

Пришлось почтенному бургомистру оставить свою затею, хотя его мучило сознание несправедливости происходящего и зависть к нищебродам из Туманного Тупика. Но иногда, поздно вечером, когда на город спускалась тишина, бургомистр в сопровождении отборных телохранителей отправлялся в Туманный Тупик и долго стоял, вздыхая, возле каждого из пяти фонарей, являвших собой – каждый — истинное произведение искусства.

Высокие, стройные, на точеных фигурных ножках, похожих на стебли неведомого растения, с изящными, расширяющимися подобно цветам навершиями, внутри которых, за прозрачным стеклом, плясало пламя, фонари были украшены символическими изображениями четырех евангелистов: орла, ангела и крылатых вола и льва. И только фонарь Мастера венчала маленькая птичка со сложенными крылышками – то ли воробушек, то ли голубка. Как ни тщился бургомистр разглядеть, какую именно птичку создал старый кузнец, но тени от домов и пляшущие отблески других фонарей мешали ему.

Постояв так какое-то время и послушав перекрикивания ночной стражи, глава города отправлялся восвояси. За ним темными тенями крались невидимые в ночи телохранители.

Старый Мастер умер через два года, оставив кузницу лучшему ученику: Мастер был одинок, лишь ученики были его семьей. И они любили учителя так, как не все почтительные сыновья любят своих отцов.

Стоя у смертного одра Мастер, юноши плакали и не стыдились своих слез.

— Не о чем горевать, — прошептал старик. – Ибо так устроено все в мире: старые должны уходить, освобождая дорогу молодым. Не ждите, что открою я вам сейчас самый заветный секрет нашего мастерства, ибо все, что мог, я уже передал вам, ничего не утаив. Скажу только: помните, во всем в этом мире – в любом человеке, даже в каторжнике-убийце, даже в сером камне под ногами, даже в сухой былинке в поле, — во всем – есть свет. И если хотите прожить свою жизнь достойно, научитесь видеть этот свет, в какую бы оболочку он ни был заключен.

А потом Мастер закрыл глаза, вздохнул еще раз и умер.

И за гробом его шли не только коллеги по цеху и плачущие ученики, но и многие жители города, потому что любили старика – за его доброту и мастерство. А еще шли за гробом жители Туманного Тупика – проститутки, воры и пьяницы, — все те, кому подарил свет старый кузнец.

…Шли годы, десятилетия, века. Мирной и спокойной была жизнь в маленьком городке. Хоть и стоял он на перекрестке трех важнейших торговых путей, обходили его стороной многочисленные войны и переделы границ.

Стоило войскам дойти до окраин города, как то болезнь приключалась; то обрушивались дожди, превращавшие дороги в непролазную грязь; то съедали мыши все запасы еды для людей и корма для лошадей. Или вдруг, нежданно, воюющие стороны решали начать переговоры, не доводя дело до битвы.

Шептались жители, что это четыре крылатых существа из Туманного Тупика охраняют город. И, пока будут они стоять на страже покоя и мира в городе, глядя с высоты фонарей, ничего не случится.

А некоторые даже утверждали, что видели, как слетали со своих мест вол, лев, орел и ангел и кружили над городом, высматривая врага за околицей или насылая на него кары небесные и беды земные.

Но были и такие, кто говорил, что, на самом деле, город хранит та странная птичка, которую сотворил Мастер: то ли воробушек, то ли голубь. Никому еще не удалось разглядеть – что ж это за птица, хотя фонарщики исправно подливали масло каждый вечер.

Да и позднее, когда на смену масляным пришли газовые фонари, а потом – электрические, в фонаре Мастера все равно всегда горело пламя: светло-золотое, он сияло ярче рекламных вывесок, уличных иллюминаций и разноцветных люстр за стеклами жилых домов.

Одно время жители города даже хотели украсить изображением птички герб города, но, долго проспорив, так и не решили, должен ли это быть воробей или, все-таки, голубь.

А время шло своим неспешным шагом… Проходили годы, десятилетия, века. Но, по-прежнему мирной и спокойной была жизнь в городке, потому что охраняли его четыре крылатых существа… или странная птичка Мастера.

Туманный Тупик из притона разврата и грабежей давно стал туристической улицей: с яркими сувенирными магазинчиками на первых этажах старинных домиков; с шумными, галдящими толпами туристов, жаждущих сфотографироваться на память возле представляющих историческую и культурную ценность фонарей Мастера и его учеников. Но, как бы ни изворачивались туристы, какой бы ракурс не выбирали, ни на одной фотке, голограмме или видео невозможно было разглядеть, что за птичка украшает фонарь, созданный в давние времена талантливым кузнецом.

И вот однажды в мир пришла война. Это была не просто еще одна, очередная война. Нет. Эта – должна была стать последней из войн, потому что вся планета раскололась на две части. И никто не мог остаться в стороне, потому что, попытайся хоть кто-то – будь то государство, город или человек – жить в мире, не обращая внимания на творящееся безумие, он был бы стерт с лица земли тем из противников, кто оказался бы ближе.

Жители маленького городка с ужасом ждали того часа, когда волны безумия и смерти доберутся до них. В городке не было ни войска, ни боевой техники, — за долгие века горожане привыкли, что им ничто не угрожает, потому что крылатые существа защитят их от всяких бед.

Но сейчас никто не смог бы помочь мирным ремесленникам и мастеровым, потому что не только города, но целые провинции и штаты уничтожались с орбиты лучами смерти или бомбами, способными превратить в пустыню территорию целой страны.

В тот страшный день все жители города, предупрежденные, что готовится массированная орбитальная атака, собрались на Центральной площади. Люди пришли туда с детьми, принесли в креслах парализованных стариков и старух, вынесли кровати с больными. Все понимали, что спастись у них шансов нет. А погибнуть дома, зарывшись, как крысы, в подполе, не хотелось никому. Лучше встретить смерть лицом к лицу – рядом с друзьями и соседями, с теми, кто тебе дорог и кто будет держать тебя за руку в последний миг.

И вот с ясного голубого неба слетел тонкий золотой луч. Он расширялся, превращаясь в чудовищный веер, раскрывавшийся над городом, темнел, из золотого превращаясь в охристый, затем – в коричневый. И, наконец, стал чернее самой черной ночи, закружился воронкой, затягивая внутрь деревья из ближайшего леса, пласты земли с недозревшими хлебами. Вот он уже коснулся домиков на окраине, вот сорвал крышу с маленькой церквушки.

И тогда увидели жители, как из Туманного Тупика взлетели в небо четыре существа. И были это – крылатые лев и вол, и орел, и ангел с пламенным мечом. Они двигались навстречу черному облаку, и очи их сверкали огнем.

Но даже объединенных сил стражей – хранителей было недостаточно, чтобы остановить бушующий ураган, сжимающий кольцо вокруг города.

— Пришел наш последний час! – говорили люди на площади. — Суждено нам погибнуть здесь. Всем вместе. Давайте же молиться, чтобы смерть пришла к нам быстро.

— Смотрите, смотрите! – вдруг закричал какой-то малыш, вытягивая ручку вверх.

Впереди крылатых существ летела маленькая темная птичка – то ли воробушек, то ли голубь. Едва заметная на фоне черного неба, она стала увеличиваться в размерах, светлеть, на глазах разгораясь все ярче и ярче – так горит пламя свечи темной ночью, так светит первый луч, пробравшийся через плотную пелену туч. И, наконец, жители увидели, что это была вовсе не птица, а летучая мышь. Огромный нетопырь – точь-в-точь такой, как те, которых крестьянки метлами гоняют из скотных дворов, а мальчишки-служки закидывают камнями, увидев на чердаке церкви.

Распахнув перепончатые крылья, отливающие серебром, летучая мышь отважно ринулась навстречу буре. Темная волна ударила ее в грудь. Раздался такой треск, что многие, не выдержав, зажали уши руками.

Другие же закрывали глаза, не в силах видеть искры и молнии, разлетающиеся на границе света и тьмы.

А когда все кончилось и небо над городом снова стало безоблачным и синим, люди всей толпой двинулись в Туманный Тупик.

Все фонари были на месте: в целости и сохранности – даже стекла не треснули. А вот наверший осталось всего четыре: ангел, орел и крылатые вол со львом. На верхушке же фонаря Мастера больше не сидела странная птичка – то ли воробей, то ли голубь. И пламя больше не плясало за стеклом.

Черный, печальный стоял фонарь на озаренной солнцем улице, словно старое больное дерево в весеннем лесу. Но на стекле его четко был нарисован контур летучей мыши – то ли зверя, то ли птички. Уродца, самого презираемого во все времена людьми.

Тихо, как над покойным, стояли жители городка возле навсегда погасшего фонаря.

— Сынок, — негромко спросил молодой мужчина малыша, увидевшего нетопыря. – Но как ты разглядел летучую мышь в темном небе? Она ведь тоже была темной, да и маленькой.

— Она не была темной, папа, — ответил мальчик. — Внутри нее был свет.

Мир метаморфоз

Я открываю глаза и тупо пялюсь в потолок. Сегодня он нежно-кремовый, выложенный рифлеными пластиковыми плитками. Пора вставать – надо же посмотреть, какой подарочек прилетел мне сегодня от судьбы.

В ванной из зеркала на меня смотрит лицо. Мое лицо. Мое новое лицо.

Я – голубоглазый шатен с квадратным подбородком, убедительно-мужественными скулами, чувственными губами и роскошными вьющимися волосами. Неплохо, очень даже неплохо! Жаль только, что это не надолго.

А еще жаль, что абсолютно неизвестно, удастся ли сегодня выбраться из квартиры.

Кстати, а что у нас с квартирой?

Прохожу по роскошным апартаментам, с удивлением отмечаю стоящий на столике в библиотеке завтрак (яичница с беконом, пара хорошо прожаренных тостов, чашка дымящегося кофе, свежие круассаны на блюдечке), спускаюсь по широченной лестнице, покрытой красным бархатным ковром, добираюсь через огромный холл до входной двери.

Открываю. За дверью ничего нет. Классическое ничто: абсолютная пустота, как будто вход занавешен листом белой бумаги. Пытаюсь вытянуть руку – пальцы наталкиваются на невидимую преграду, упираются в стену из ничего.

Ну и ладно. Будем довольствоваться тем, что имеем. Итак, на очереди завтрак, изучение библиотеки… Кажется, по дороге в холл мне попадалась дверь в зимний сад. Надо будет прихватить хорошую книжку и посидеть там часик-другой.

Если неизвестно, что ждет тебя завтра, — наслаждайся тем, что имеешь сегодня.

Это девиз моего мира. Мира Метаморфоз.

Я не помню, как попал в этот мир. И когда это произошло. Вообще-то, слово «когда» теряет смысл в мире, где существует только Сегодня. Каждый день я начинаю заново свою жизнь: в новом доме, в новом обличье. Наверное, и в новом мире, но узнать это получается не всегда. Вот, например, сегодня за границами моего дома ничего нет.

Иногда — в предыдущих сегодня, мне удавалось выйти на улицу оживленного провинциального городка. Или на шумную автостраду, проходящую прямо под моими окнами в каком-то чудовищном мегаполисе, жужжащем круглые сутки, как рассерженный шмель. Или в поле, усыпанное ромашками. Или, пройдя сквозь герметичный шлюз космического корабля, выплыть в черное звездное небо открытого космоса. Однажды я чуть было не вывалился прямиком на дно океана из подводной лодки, похожей на ту, что была у капитана Немо. Хорошо, что хватило ума вовремя остановиться: на мне был только легкий акваланг, который не выдержал бы давления, способного мгновенно превратить меня в лепешку.

Если мир за пределами моего обиталища и существует, то, чаще всего, он пустынен. Там нет существ, подобных (или не подобных?) мне. Иногда – правда, очень редко, — встречаются люди, занятые своими делами. Они проходят мимо и сквозь меня, не замечая, не вступая в разговоры. Но и это последнее время происходит все реже и реже.

Но в большинстве случаев, открыв дверь дома, я натыкаюсь на то самое белое ничто – абсолютно непроницаемое для моих мыслей и физической оболочки.

Кстати, и последняя тоже постоянно меняется. Причем не только цвет глаз, волос, рост, плотность телосложения, одежда. Помнится, однажды я проснулся (проснулась?) очаровательной блондинкой с роскошными формами и внешностью фотомодели. Этот день мне удалось пережить с трудом: существовать в женском теле было настолько непривычно, что я постоянно ощущал (ощущала?) внутренний дискомфорт. Самое странное, что мой высокий интеллект и умение строго логически мыслить остались при мне – невзирая на совершенно, казалось бы, не подходящую для такого наполнения внешность.

Но самое страшное воспоминание – это когда я проснулся котом. Да-да, котом. Роскошным, белым, чудовищно пушистым и зажравшимся до такой степени, что хозяйка носила меня на руках к миске. У меня была великолепная кличка – Ньиланг Дрикунг Тамагуччи Пятый, и домашнее прозвище – Пуууся. Мерзость какая!

Разумеется, каждое утро, одновременно со мной, меняется и обстановка дома, в котором я обитаю в очередном сегодня. Иногда это роскошный особняк, иногда, как уже упоминалось, — космический корабль, словно спланировавший с экрана фантастического фильма. Бывает, что я просыпаюсь в жалкой коморке в каком-то притоне, или в великолепном замке, достойном принцев былых времен.

Как уже говорилось, я уже привык к такому существованию. Единственное, что меня мучает в долгие часы изучения нового тела и жилища, попыток выбраться за границы отведенного мне сегодня пространства, — это полнейшая невозможность вспомнить: кто я на самом деле и откуда пришел в этот мир?

Прошлое похоже на то самое белое ничто, живущее своей непредставимой жизнью за дверями моего очередного дома.

Иногда в этом ничто мелькают какие-то смутные тени, но стоит мне попытаться сконцентрироваться на них, как глаза начинают болеть, и все исчезает. Иногда в снах ко мне приходит ощущение, что вот еще немного, еще чуть-чуть – и я все вспомню. Но в эти мгновения я обычно просыпаюсь, как бы ни цеплялся руками за подушку, ни пытался вернуться к ускользающим ночным призракам.

***

— Ты даже не представляешь, Джек, как это хреново: быть преуспевающим и бестселлерным писателем! – невысокий блондин отхлебнул пива прямо из бутылки и вздохнул так, что камень бы растрогался (будь в этом дорогом баре с отделкой из дерева и металла хоть кусочек камня). – Издательства рвут тебя на части, литагенты выстраиваются в очередь. Тебя издают, рецензируют, биографируют, критикуют, интервьюируют. И все требуют, требуют, требуют очередного шедевра! Причем в максимально короткие сроки!

— Макс, ну ты же умный парень. О каких шедеврах ты говоришь? За последние лет пять ты не написал ничего стоящего! Твои сюжеты – банальны, действие развивается до отрващения предсказуемо, герои – картонны, язык – на уровне неандертальцев, умей те читать.

— Да знаю, знаю! Но сказать об этом вслух можешь только ты – мой старый друг. Все остальные восхищаются, аплодируют, переиздают, просят приквелов, вбоквелов, сиквелов и так-далее-велов. Мне уже самому тошно. А думаешь, легко придумывать подобную жвачку для мозга? В последних десяти романах я даже не заморачивался с главным героем. Нет, конечно, менял ему социальный статус, антураж обитания, внешность, пол. Один раз даже сделал из него кота. Но в остальном это все равно одно и то же существо: умное, физически прокачанное, способное к быстрым реакциям, обладающее идеальными внешними данными и высокими моральными принципами. В общем, вызывающее симпатию у читателя.

— Твои главные герои лично у меня вызывают чувство омерзения. И своей симпатичной идеальностью, и практически полной идентичностью.

— У меня тоже, — Макс вздохнул и, посмотрев на опустевшую бутылку, заказал официанту еще одну. – И виски, пожалуйста… А сейчас мне надо писать новый роман. Издательша – дура набитая – хочет, чтобы главным героем был инопланетянин. Эдакий классический зеленый человечек. Хоть стреляйся.

Писатель еще раз тяжко вздохнул и залпом опрокинул принесенный бокал виски, запив его полбутылкой пива.

***

Я открываю глаза и тупо пялюсь в потолок. Сегодня он имеет какую-то странную, полукруглую форму и сделан из проклепанного серебристого металла.

Выбираюсь из кровати и, взлетев над полом, направляюсь в умывальную кабинку.

Какой странный сон мне приснился… Такого четкого, яркого сна мне раньше не приходилось видеть в моем мире. Я отчетливо помню внешность тех двух парней, сидевших за столиком в углу. Помню, как поблескивала латунная рукоятка кресла в свете лампы, каким был на ощупь полированный столик. Черт, я даже помню запах коллекционного виски, который этот придурок Макс выхлебал разом, словно не мог по-человечески насладиться напитком.

… В умывальной кабине из зеркала на меня смотрит лицо. Мое лицо. Мое новое лицо.

Оно зеленого цвета – мерзкого, лягушачьего, с огромными черными глазами без зрачков и ресниц. Поднимаю руку и внимательно ее осматриваю. Она тоже зеленая, с перепонками между тонких длинных пальцев.

В голове всплывает обрывок сказанной кем-то фразы: «…эдакий классический зеленый человечек».

Осознание происходящего приходит, как любят писать в бульварных романах, «подобно озарению молнии».

Значит, я – порождение твоего «гения», уважаемый Макс?! Ах ты ж…!!!

Ну ладно, раз уж ты имел неосторожность наградить меня умом, физической силой, харизмой и… чем там еще?… А, впрочем, не важно!

Не знаю как, мой чертов породитель (язык не повернется назвать такого «автором» или «творцом»!), но я найду дорогу в твой мир! Может быть, она есть в моих снах, может быть, в одном из твоих штампованных миров, которые люди забывают сразу, как только переворачивают страницу. И целый мир превращается в белое ничто за порогом моего дома.

Я найду этот путь.

И когда мы встретимся…

Мир метаморфоз - 2

Я открываю крышку старенького ноута и нажимаю кнопку «пуск». Я никогда не знаю заранее, какой мир сегодня ждет меня за бледно-голубым экраном (терпеть не могу разноцветные заставки!).

Иногда я попадаю в сказочную страну, где над невысокими холмами с золотистой травой и изумрудными цветами парят единороги, а добраться до башни из слоновой кости – ажурной, прозрачной, пронизанной оранжевым солнцем, – можно только по мосту из радуги, перекинутому через бездну, в которой днем отражаются звезды. Бывает, что я оказываюсь в зачарованном лесу, где деревья разговаривают со мной скрипучими голосами, гладят по волосам ветвями, а тропинка, смеясь и шутя, уводит то в темную чащу, то на берег спрятанного в зарослях кувшинок озерца-зеркальца. Однажды я очутился в жутковатом постапокалиптическом мире, в пустынном городе, где по черным улицам носились закрученные в немыслимые спирали пыльные воронки, а висящие на одной петле ржавые ворота скрипели и стонали, умоляя о смерти.

Мне случалось попадать в миры многоцветные и сияющие, как звездное небо августовской ночью; в черно-белые, полупрозрачные – в которых, меж тонкими черточками силуэтов домов, существ и растений просвечивали отсветы других вселенных; в миры, подобные картинам Эшера – с невозможной архитектурой, лестницами, ведущими в никуда, сворачивающимся вопреки всем законам геометрии и времени пространствами.

И в каждом новом мире меня ждут. Друзья и недруги, поющие цветы и маньяки-убийцы, танцующие фонтаны и пожирающие человеческую плоть ожившие мертвецы; унесенные ветром призраки и чудовища, покрытые синей шерстью; монстры и прекрасные принцессы; города, живее обитающих в них людей, и люди, мертвее нарисованных ими картин.

Мои миры – бесконечны и прекрасны. И они куда более реальны, чем тот единственный, который люди склонны считать «настоящим». Мне в нем попросту скучно, поэтому я уже давно свел контакты с обыденной реальностью до минимума. Продукты из магазина мне приносит домработница, публикацией моих романов и рассказов занимается литагент, а гонорары я получаю на кредитную карточку.

Единственное, что занимает меня в оставшемся где-то за окнами моего дома мире, это – те, кто, так же, как и я, предпочитает истинно-существующие миры «реальному». С ними я делюсь своими открытиями, им рассказываю о своих путешествиях, новых встречах и приключениях. Только ради них – таких разных и не похожих, но по-настоящему близких - я открываю порталы, прокладываю тропинки, выхожу в открытый космос и приручаю драконов.

***

- Но это безумие, простите за оксюморон! Поместить в психиатрическую лечебницу совершенно здорового человека - талантливого писателя, автора двух десятков великолепных романов и уж не припомню скольких рассказов и повестей.

- Поверьте, я вас прекрасно понимаю. Более того, абсолютно с вами согласен. Но что нам остается делать? Каждое новое произведение этого автора разрушает наш мир. Да вы и сами, наверняка, помните, что случилось после выхода романа о зеркальных порталах. Из зеркал, что висели в домах и офисах, где жил или работал хотя бы один читатель, из автомобильных и мотоциклетных зеркал, даже из осколков, выброшенных на помойку, - стали появляться странные существа, описанные в книге. Самые первые, оказавшись в нашей реальности, умирали, видимо, потому, что не были приспособлены к этому миру. Но те, кто шел за ними, мутировали или адаптировались. Жители отражений заполонили Землю, стали изменять «под себя» мир. Полиции и спец. службам всех стран пришлось потратить больше полугода, чтобы отловить незваных гостей, и вернуть всё на круги своя. То же самое случилось, когда этот, бесспорно, талантливейший автор, издал фэнтези-трилогию о путешествующем лесе. Шагающие растения стали проникать в нашу реальность и обучать наши, испокон веков мирно стоящие на одном месте, деревья: как извлекать из земли корни, как делать первые шаги, как прокладывать тропы. Тогда экологическим службам удалось наладить обстановку с огромным трудом. А его детектив-бестселлер о похищении пяти ценнейших полотен из Лувра? Ни картины, ни преступников так и не удалось найти, несмотря на старания Интерпола и полиции нескольких европейских стран. Теперь подумайте сами: что, если этот человек, - палец врача уперся в закрытое пуленепробиваемым стеклом окошко, - напишет роман о космических войнах. Или апокалиптическом конце света. Вы можете себе представить, что начнется?!

- Да-да, конечно. В чем-то вы правы, - литагент вздыхает и отходит от тяжелой бронированной двери. – Но какие миры он создавал! Волшебные… и настоящие.

- Вот то-то и оно, что настоящие.

***

Я улыбаюсь: еле заметно, так, чтобы те – по ту сторону двери – не догадались, что я слышал их разговор.

Наивные человечки. Они думают, что, лишив меня инструментов письма, обезопасили свой привычный, предсказуемый, единственный не настоящий среди реально существующих миров. Они не понимают и не хотят понимать, что кому-то, также, как и мне, нужны иные вселенные, иные реальности, иначе жизнь утратит краски и ощущения, потеряет свет и гармонию, превратится в бесцветную тень самой себя.

Я закрываю глаза. Перед мысленным взором возникает бледно-голубой экран оставшегося в моем кабинете старенького ноута. Мне не нужна клавиатура, не нужны ручки и чернила, чтобы открыть еще один портал – тот, что вернет меня в искусственно-созданный мир приграничья, мир моего дома, - в место, откуда начинаются дороги в настоящие реальности.

Зерцало света

Бруно постоял на верхней площадке лестницы пару минут и, наконец, почти решившись, поднял руку, чтобы постучаться, но в последний момент передумал и уже собирался было спуститься обратно, как из-за двери раздался слабый старческий голос:

- Входи, сынок!

Старший подмастерье вздохнул – все-таки хозяин услышал его – и, осторожно открыв тяжелую дубовую дверь, вошел в кабинет. Мастер сидел возле стола, заваленного книгами, чертежами и свитками.

Бруно еще раз вздохнул: старик сильно сдал за последнее время. Вот и сейчас он сидел в кресле сгорбившись, нацепив на нос стекла для чтения, завернувшись в теплый клетчатый плед – подарок герцога Беррийского из далекой Гибернии. Перед Мастером на подставке стояла раскрытая книга: как заметил старший подмастерье, бросив быстрый взгляд на изысканнейшие, точнейшие схемы, выполненные черными и алыми чернилами, - трактат непревзойденного Абу Али аль-Хасана ибн аль-Хасана ибн аль-Хайсама аль-Басри, известного также под именем Альхазена, посвященный оптическим эффектам и науке отражений и искажений. Рядом лежали выписки, сделанные рукой мастера, из трудов ученейшего Абу Рейхана Мухаммеда ибн Ахмеда аль-Бируни.

Воистину, никто не смог превзойти неверных в изучении точных наук, в том числе тех, которые раскрывали тайны и добрую магию обработки стекла и позволяли создавать дивные зеркала – не только простые, отражающие лики всех, кто смотрелся в них, но и изогнутых, выпуклых, вогнутых, искажающих пространство линз, увеличивающих и уменьшающих предметы. Мастер утверждал, что именно в трудах арабских ученых содержатся самые точные описания зажигательных зеркал, дошедшие от великого Архимеда; чертежи и правила обработки стекол для чтения, луп и иных орудий, полезных для трудов ученых и грамотеев.

Когда-то давно, только начав обучение, Бруно полагал сии инструменты порождением дьявольской мысли, но учитель поведал о доброй магии науки, что позволяет улучшить натуру, исправить ее с Божьей помощью. С тех пор прошло уже более десяти лет: Бруно, закончив обучение, стал старшим в мастерской зеркальщика и взял на себя (особенно, в последние годы) почти все труды по ведению работ и обучению новеньких подмастерьев.

Мастер же, как то и предписано Господним промыслом, постарел и ослабел телом, хотя по-прежнему был дивно ясен умом и непревзойден в мастерстве.

- Ну, Бруно, ради чего ты рискнул потревожить бесполезного старика на сей раз? Думаю, что с любым заказом ты, милый, в состоянии справиться без моей обременительной помощи.

- Учитель, не нужно так говорить…

- Да ладно тебе, сынок. Я знаю, что давно нет от меня никакой пользы в мастерской. И рад, что успел передать тебе все знания и умения. Теперь ты можешь работать сам, и сам учить других мальчиков… Так в чем же дело?

- Приходил дворецкий герцогини Морено. Ее светлость пожелала к традиционному осеннему балу украсить зал зеркальными стенами. Багеты будут делаться в мастерской почтенного дона Хозе, а вот зеркала…

- А зеркала герцогиня, разумеется, желает получить нашей работы. Прекрасно! Это – очень почетный и выгодный заказ. Да извинит мне Господь мою гордыню, но я искренне рад, что в мою мастерскую приходят за зеркалами не только жители нашего города, но прибывают заказчики из отдаленнейших земель. И ты ведь, сынок, тоже приехал когда-то учиться ко мне из славного своими мастерами града Венеции. Помню, как я тогда был польщен, что сын одного из лучших зеркальщиков Европы пожелал пройти обучение у меня. А ведь в те годы мое искусство было известно куда меньше, чем ныне.

- Я отправился в путь, повинуясь воле отца, Мастер. Хотя и казалось мне, что в моем родном городе достаточно умельцев, и не мог я постигнуть, зачем отец мой – не последний среди них, - посылает меня в далекую северную страну, в маленький городишко, когда прославлена Венеция по всему знаемому миру своими стекольщиками и зеркальщиками. Но теперь понимаю я, что это было правильное решение: ни у кого другого не смог бы я обучиться самым потаенным секретам мастерства, никто другой не передал бы мне столько умений в обработке отражающих поверхностей. Воистину, благословен тот час, когда я вступил под твой кров, Мастер. И безмерно благодарен я Господу за это чудо и тебе - за науку.

- Ты – мой лучший ученик, Бруно. И все, что знал, я передал тебе. Поэтому будет правильным и справедливым, если ты, руководя другими мальчиками и взрослыми подмастерьями, сам выполнишь заказ герцогини Морено. И я разрешаю тебе поставить имя свое на каждом зеркале.

- Но, Мастер…

- Нет, сынок, не спорь! Я уже стар и немощен, недолго осталось мне обременять этот мир недужной плотью. После того, как будет готов этот заказ, мы с тобой отправимся к цеховым старшинам, и я, как подобает, составлю, в присутствии двух свидетелей, документ, делающий тебя полноправным владельцем и нарекающий тебя мастером. Хватит уж тебе в подмастерьях ходить!.. А сейчас ступай, займись работой. Надеюсь, ты извинишь старика: наш разговор утомил меня, мне потребен отдых.

***

Бруно сидел на кухне и смотрел, как верная Клотильда готовит Мастеру скромный ужин.

Вот уже три месяца тому, как бывший старший подмастерье получил звание в цехе стекольщиков и стал полноправным хозяином зеркальной мастерской.

Прежний владелец, поздравив ученика и передав ему и здание, и инструменты, выговорил себе лишь право жить в маленьком флигеле до кончины, которая (да сохранит нас Господь от этой беды!) могла последовать в самом скором времени, учитывая, сколь преклонен годами и болен был Мастер.

Последнее время старик почти не выходил из подвала флигеля, где была его личная мастерская, и в которой он занимался неведомыми, таинственными опытами. Туда перенесено было и скромное ложе, и стол для письма, и книжные шкафы с многими томами, посвященными искусству обработки разных материалов для создания гладких, ясных зеркал. Там же – в подвале – Мастер и проводил большую часть времени, лишь изредка – перед закатом – выходя посидеть часик-другой в небольшом садике на заднем дворе; на лавочке, окруженной облетевшими липами и вязами.

И вот сейчас Клотильда укрывала теплой чистой тряпицей тарелки и чашки, расставленные на подносе, чтобы отнести еду старику в подвал.

Бруно же сидел перед недопитым стаканом вина и вспоминал, как много лет назад, несмышленым подростком, добирался он – то пешим, то в случайных экипажах (несколько месяцев, по дорогам, опасным из-за разбойников и нищебродов) - до дома зеркальщика, к которому отправил мальчика отец в обучение.

В пути Бруно думал и о том, что рассказывал отец о величайшем Мастере всего знаемого мира. Но еще больше – о том, чего наслушался от матери: простой, малограмотной женщины, полагавшей зеркала измышлением дьявола и никогда не заходившей в мастерскую мужа. Мать, из самых добрых побуждений, омраченных, впрочем, невежеством, желала для сына другого умения и всячески противилась тому, чтобы Бруно обучался искусству делать зеркала. Потому-то, видимо, и запугивала мальчика перед поездкой страшными историями о враге рода человеческого, который склонен выскакивать из гладкой отражающей поверхности и утаскивать того, кто слишком часто смотрится в нее (а даже юная кокетка не сравнится в этом с мастером-зеркальщиком, постоянно вынужденным обращать взор свой на работу!). Еще рассказывала мать о Медузе Горгоне и звере, василиском именуемом, которые, будучи заточены героями и святыми за зеркальной поверхностью, могут силою темной магии протянуться сквозь металл или отполированный камень и похитить душу того, кто окажется рядом. А однажды, темной ночью, когда мальчик уже лежал в постели, поведала неграмотная женщина о страшной ведьме, что кличут Кровавой Мэри, которая сохраняет молодость и красоту свою многие годы, заставляя юношей и девушек, кого заманивает она в жилище, посмотреться в волшебное зеркало, которое и утягивает и молодость, и красоту, превращая цветущие телеса в жалкий, хрупкий скелет, что рассыпается в прах от малейшего прикосновения. Сама же та Мэри, глянув в магическое стекло, забирает себе и жизни, и души несчастных.

Много еще других историй рассказывала мать Бруно, потому-то мальчик, хоть и понимал неправдивость и измысленность их, все-таки побаивался поступать в ученики к Мастеру, о котором поговаривали, что за умение великое свое продал он душу нечистому.

Но все опасения юноши оказались напрасными: учитель был доброжелателен и открыт; он не таил, что знания свои получил из писаний арабов (ибо, бывало, и добрый христианин учится у неверных!), а умениям и мастерству обязан многолетним трудам и непрестанно совершенствуемому опыту.

Рассказал также Мастер Бруно и множество иных легенд и преданий о зеркалах, в которых этот предмет был не дьявольским ухищрением, а, напротив, порождением мудрости человеческой. Так, поведал учитель, что величайшие мудрецы Катая полагают зеркало символом Высшей Гармонии и непременным атрибутом Прозрившего Путь, ибо, прежде чем судить других, непременно требуется взглянуть на себя, дабы убедиться, что твой облик чист и безупречен. Говорил Мастер, что следует добавлять в олово толику серебра, ибо сей благородный металл делает отражающую поверхность более гладкой и ровной, а те, кто смотрятся в зеркала из ухищренного сплава, видят себя более благородными обликом и прекрасными и, стараясь соотносить наружность с душевными качествами, начинают вести себя более достойно и праведно. Поделился также учитель и секретом, что искажающие внешность идолы (ибо так именовали древние греки всё, что способно отражать облик любого предмета и существа) – не есть плод дьявольского ухищрения, но лишь результат труда ученых, которые полагали кривляние и кривые отражения забавным и полезным для тела и души (ибо, смеясь над собой, человек отдыхает от болезней и трудов земных, и возвеселяется в сердце своем). Если же положить зеркало на подоконник так, чтобы смотрелась в него полная Луна, то оно способно впитать в себя прохладные лунные лучи, которые затем перейдут на лица страдающих кожными болезнями и помогут охладить зуд и излечить язвы.

И много других полезных разговоров с Мастером, и советов по работе вспоминал Бруно. Наконец, решился верный ученик сделать то, к чему давно призывали его и душевная тревога, и любовь к учителю.

- Клотильда, иди, отдохни. Я сам отнесу еду хозяину.

- Оно бы и к лучшему, молодой господин. Может, хоть вы уговорите старика покушать немножко. А то я стараюсь, стараюсь, готовлю разные вкусности, а он, бывало, утром тарелки выставляет – а еда-то совсем и не тронута. Беспокоюсь я за хозяина: аки птичка небесная, не ест, не пьет. Видать, хвороба какая его тревожит. Вы бы, мастер Бруно, за доктором, что ли, сходили.

- Непременно схожу. Но сначала попробую убедить Мастера поесть толком да и обратно в дом вернуться. Нечего старому человеку в сыром подвале сидеть.

- Дай-то Бог вам удачи, мастер Бруно. Благое это дело вы затеяли.

***

- Ты очень вовремя пришел, сынок. Благодарю тебя, поставь поднос вон туда, - Мастер махнул рукой в сторону рабочего стола, где сегодня, как ни странно, не было ни огромных, испещренных арабскими литерами инкунабул, ни прекрасных в своей четкости и строгости чертежей.

Сегодня стол был чист и пуст, книги же все расставлены по местам на полках. В камине увидел Бруно озаряемые ярким пламенем, догорающие листы пергамента и хлопчатой бумаги.

- Что вы делаете, учитель?

- Сегодня, незадолго до твоего прихода, я завершил труд всей своей жизни. И, дабы никому в голову не пришло попытаться повторить его – до срока, который каждый сам определяет для себя, согласно мудрости своей и прожитым летам, - сжег все чертежи и заметки. Ибо каждому – и тебе, когда придет время, - надлежит заново сотворить свое Зерцало. То самое, единственное, которое способно отразить лишь тебя самого.

И Мастер указал ученику на высокое темное зеркало в серебряной простой раме, что стояло в углу подвала, освещаемое неверным пламенем двух свечей, закрепленных по бокам отражающей поверхности в строгих, без украшений, подсвечниках.

Бруно подошел к черному, словно беззвездная ночь, словно вода в глубочайшем колодце, зеркалу, и не увидел там себя. Лишь танцующие огоньки свечей бросали лучики на плотную поверхность и сразу гасли, словно утягиваемые в глубины беспросветной черноты, имя коей – Тьма Величайшая.

- Но, учитель, какой прок в этом творении, хоть и прекрасно и гладко и ровно оно? Что пользы в зеркале, в которое нельзя посмотреться?

- Я создал его для себя. И только я могу увидеть в нем и свою наружность, и внутренний образ – ибо всего превыше лик души нашей. Долгие месяцы я подбирал нужный состав, мешая серебро с меркурием, добавляя порошок антрацита и частицы гагата, чтобы было это зеркало таким, каким однажды увидел я его в глубине снов своих. Ты еще молод, сынок. Много лет тебе ждать, когда придет к тебе сонная греза, подобная той, что однажды пришла и ко мне. И в этом сне ты увидишь (как увидел я), свое истинное Зерцало – единственное, что отразит тебя в миг смерти. Ибо должен ты помнить, что смерть любого живого существа – не конец пути, но лишь переход за границу сна и яви. И не дано нам, простым людям, ведать все могущество Божие, не дано познать – в сон ли уходим мы, или, напротив, возвращаемся в истинный мир, явственнее которого нет и быть не может, ибо это мир Славы Божьей и вечной жизни.

Мастер охнул, покачнулся, схватился за руку верного ученика и, опираясь на нее (Бруно же шел рядом, примериваясь к медленным шагам старика), подошел к Зеркалу и встал напротив него. И из середины черной поверхности, коя не есть Тьма Кромешная, как полагал юноша, а многослойная темнота Вечности, которую не дано пронизать слабым человеческим очам, - все яснее и ярче проявляясь, возник серебристый луч, ставший мерцающим, многогранным сапфиром. И сияющий свет залил весь подвал и поглотил Мастера, зеркало же снова потемнело, утратив волшебный блеск свой.

Едва успел Бруно подхватить на руки безжизненное тело, уже не озаренное светом души, покинувшей его ради жизни вечной. И, бережно опуская на пол бренную оболочку того, что когда-то было величайшим Мастером – создателем зеркал, – увидел Бруно в черной глубине удаляющийся по тающей светящийся дорожке силуэт, озаренный звездным сиянием. И, уже уходя за пределы зрения человеческого, в глубины мерцающей вечности, некто, бывший когда-то зеркальщиком, обернулся и взмахнул рукой, прощаясь с любимым учеником, оставшимся в мире людей.

И понял бывший подмастерье, что отныне пребывает учитель по ту сторону отражения, в стране неведомой, которая, однако, открыта каждому, посвятившему себя любимому делу столь полно, что становится такой человек не мастеровым, но повелителем мастерства своего, обретает власть над смертью, которая всего лишь – порождения страха перед убогостью и жалкостью жизни невежд. Тем же, кто преодолел сей страх искусством своим, открыта жизнь бесконечная.

Старый дом

- За землю вы можете получить неплохую цену, но вот само строение… - агент покачал головой.

- Знаю-знаю, - владелец дома махнул рукой. – Но мне совершенно некогда заниматься сносом этой развалюхи. Поэтому продавайте, как есть. Пусть новый хозяин себе голову морочит.

- Как скажете.

Они сели каждый в свою машину – агент в новенький «Опель», хозяин – в не менее новенький «Ягуар» - и разъехались в разные стороны.

Старый дом посмотрел им вслед и вздохнул так тяжело, что заскрипели перекрытия и вздрогнула спавшая на чердаке, под самой крышей летучая мышка.

Стемнело. В парке высокие липы качали головами, приветствуя по-летнему яркие звезды и серебристый месяц, а по заросшим аллеям легкий ветерок гонял шуршащие клочки старых газет. Не таких старых, как дом, но пожелтевших и заслуженно выброшенных в мусорный бак, откуда и вытащил их ветер-озорник, чтобы поиграть в «прятки-пугашки» с ежами и полевыми мышками.

Дом слышал, как шебуршат лесные гости в подвале и межкомнатных перекрытиях, как выбираются из узкого слухового окошка совушка и белка-летяга, как поскрипывают старые, местами провалившиеся ступеньки под легкими шажками забежавшей ласки.

Слышал, слушал и вспоминал.

Когда-то, много-много лет назад, старый дом не был старым. Он был молодым, полным солнца и света: с золотистым деревом узорчатых перил; убежавшими в подпол разноцветными мячиками; звенящим детским смехом, отражавшимся от высокого сводчатого потолка гостиной и низеньких – в мансарде. Дом смотрел на мир вокруг огромными глазами-окнами с витражными стеклами, удивленно хлопая ресницами ставень. Дом принимал всех и всем был рад: и детям, и взрослым; и маленьким ежатам в подполе; и аистам, свившим гнездо возле трубы; и поселившейся под стрехой летучей мышке. По осени в большом камине танцевал огонь, притопывая по потрескивающим дровам стройными ножками и размахивая огненными кудрями; а в окошки стучали капли дождя и опавшие листья лип, прося впустить погреться. Снаружи дом пах свежим деревом, а внутри – яблоками, чаем с душицей и пирогами с вишневым вареньем.

Но шло время, и темнели от снега золотистые бревна сруба; начали поскрипывать на ветру покосившиеся ставни; на лестнице, ведущей в мансарду, провалилось сразу три ступеньки, а заменить их не дошли руки – проще оказалось забить ход; сквозь дыры в черепице на чердак пробирались дожди, и тщетно пытались маленькие паучки заделать прорехи в крыше. Старые липы по-прежнему роняли на ступеньки крыльца осенние листья, но уже никто не сметал их и не подстригал зараставший полынью и лопухами газон.

Старый дом, поскрипывая перекрытиями и вежливо склоняя башенки, приветствовал новых соседей – высоких, стройных, кирпично-каменных, отделанных по последнему слову архитектуры и моды; спрашивал, приподнимая шляпу-мансарду: что слышно в большом мире? Новые дома пожимали широкими плечами боковых пристроек, косили стрельчатыми окнами из-за высоких заборов, небрежно бросали: «жизнь меняется», - и отворачивали пентхаусы и застекленные балконы от скучного старика.

То, что мир не стоит на месте, старый дом понимал и без них – шумных, занимающих все больше места, норовящих подобраться под самый фундамент новичков.

Росли липы, взрослели ежата и мышата в погребе, под лучами солнца таял снег, налипший на ставни и мешавший старому дому смотреть по сторонам. Вьюнки-озорники забирались по карнизам в ослепшие окна с выбитыми стеклами и разбрасывали по потемневшему полу розовые колокольчики. На крыше выросли две молоденькие березки: милые девочки не понимали, как старику больно от пробиравшихся сквозь черепицу и деревянные перекрытия корней, все глубже и глубже погружавшихся в нутро дома.

Старый дом глянул из-под набрякших тяжелым плющом век на черную ночь с сияющими звездами, на копошащихся зверюшек внутри, на липы, ласково гладящие ветками морщинистые стены. Старый дом знал: всему живому однажды приходит срок покидать этот мир, становиться лишь горсткой земли, гнилым пеньком, тонкими ломкими косточками. Но еще он знал – для него этот срок не настал.

Дом потянулся всеми своими бревнышками, проморгался, отодвигая назойливые ветки с окон, повертел башенками, хрустнул перекрытиями и медленно-медленно, постепенно свыкаясь с новыми ощущениями, начал передвигать камни фундамента. Один камушек, второй. Теперь вот этот – побольше, а теперь сразу два - они полегче. А сейчас надо попытаться сместить вон ту бетонную плиту в нижнем ряду – вдруг да получится.

***

Риэлтор подал руку покупательнице, помогая выйти из машины.

- А вот, собственно… - начал было он, но не закончил.

Не было уютной улочки с новенькими таунхаусами и трехэтажными особняками за коваными невысокими заборчиками; куда-то подевались аккуратные клумбы и ухоженные газончики.

На месте целого квартала ныне был пустырь: с поседевшей уже в начале лета травой; с зарослями колючей ежевики, пробивавшейся через щели покосившегося деревянного забора. И – на некотором расстоянии от дороги - высокими липами, подобно стражам из древних легенд, кольцом окружившим потемневший, ослепший, с покоробленной крышей и местами выпавшими камнями фундамента старый дом.

Происшествие в шахматном клубе

Да простит меня Льюис Керролл.

Пролог

Сложно сказать, кому из нас двоих пришла в голову идея поиграть в покер в «Шахматном Клубе». Наверное, все-таки тебе. Я всегда знал, что ты – большой любитель экстравагантных выходок. Нет-нет, я прекрасно понимаю, что единственная твоя цель - поразвлечься, слегка шокировать добропорядочных обывателей, вытряхнуть их из вечной клубной дремоты.

Но в тот раз ты слегка переборщил.

Пока мы сидели в тихом уголочке и перекидывались «стритами», «фулами» и «каре» меж двух чашек чая и блюдечком с бисквитами, все было нормально. Но когда ты торжествующе выложил на стол сыгравшие победный туш карты и провозгласил на всю гостиную «Флэш-рояль!», случилось что-то странное.

По комнате пронесся порыв ледяного ветра. Высокие, тонкие свечки качнули пламяными головками и, испуганно вздохнув, погасли. Раздался звон разбитого стекла.

Присутствующие, не исключая шахматных фигур, повскакивали с мест.

Глава 1

Я включил подсветку на смартфоне и, покопавшись в рюкзаке, достал планшет. Ты вытащил из портфеля еще один, и комната озарилась странноватым голубым светом – таким холодным и не уютным после нежно-золотистого сияния свечей.

К нам, прихрамывая, подошел владелец клуба – старый Додо.

Кажется, он единственный, кто сохранял спокойствие. Сгрудившись в дальнем углу гостиной, остальные посетители перешептывались, нервно всхлипывали, а кто-то (по-моему, Алиса) рыдал в голос. И все смотрели на нас с плохо скрытой неприязнью, смешанной с ужасом. Еще бы – мы были здесь чужаками. И мы не испугались. Наверное, потому, что ничего не поняли.

- Прошу прощения, джентльмены, - проскрипел Додо. – Поскольку вы – единственные случайные гости нашего клуба, придется вам придумывать, как выпутаться из сложившейся ситуации. Нам она представляется безвыходной, причем в буквальном смысле слова. Никто, и вы, в том числе, не может покинуть это здание.

- Но почему?

- Потому что пропала вывеска с названием. А безымянное заведение – заведение не_существующее в не_времени. Ни в одном из невозможных миров. Поэтому придется нам тут сидеть до скончания вечности, если мы не найдем вывеску.

- Может, позвонить в полицию? – предложил я. – Они найдут пропажу или похитителя, если он был.

- Увы, телефон в не_существующем клубе в не_времени тоже не работает. Хорошо, что окно разбито, иначе мы бы попросту задохнулись от недостатка воздуха.

- Можно позвонить по мобильнику. Говорите номер!

Додо с сомнением посмотрел на странный светящийся прямоугольник у тебя в руках, покачал головой, но номер все-таки дал.

Как ни странно, дозвонились мы легко. Наверное, потому, что наши гаджеты принадлежали другому миру и не подчинялись законам этого.

Я было подумал, что полиция пришлет за нами карету скорой помощи из Бедлама или просто посмеется, но, когда ты рассказал, что случилось (со свойственной тебе четкостью формулировок), нежный девичий голосов в трубке отозвался:

- Не беспокойтесь, мы сделаем все возможное, чтобы помочь! Детектив уже вылетел!

Глава 2

Черная шляпа с глазами-часами влетел в разбитое окно и, сложив летучемышные крылья, спланировал на стол.

Мне стало не по себе: изображения масти пик, которыми были украшены крылья новоприбывшего, наводили на мысли о злодейском умысле; а отсчитывающие время до без пяти минут полночь глаза напоминали о том, что мы застряли в не_времени. Возможно, на целую вечность.

- Позвольте представиться, - глубоким баритоном произнес шляпа, - детектив Питер-Джейн Хэтти.

- О! Моя пропавшая шляпа! – обрадовался Безумный Шляпник, выскакивая из угла и пытаясь схватить головной убор.

Детектив вспорхнул под потолок, подождал, пока Додо и карточные валеты успокоят Шляпника, усадят его за стол и нальют ромашкового чая, - и только после этого опустился обратно.

- Я, конечно, в курсе, что Шляпник безумен, но не думал, что до такой степени, чтобы перепутать представителя закона с собственной шляпой.

Я сказал это тебе, тихо-тихо, но мистер Хэтти услышал меня и обернулся.

- Он ничего не перепутал: всё так и есть. Как вы знаете, когда-то, давным-давно, Шляпник был очень разумным человеком, но полагал, что примерять готовые шляпы следует на свою голову. Конечно, если делать это постоянно, можно и самому превратиться в болвана. Что, увы, и произошло. А я был той последней шляпой, которую Шляпник примерил, еще находясь в здравом уме. Поэтому весь его разум остался внутри меня. Мне было очень жаль хозяина: в конце-то концов, он был неплохим человеком – очень добрым и заботливым ко всем нам. Но после того, как он назвал меня Своей Последней Шляпой, и я обрел разум и ожил, что могло связывать меня с милым, тихим, но сумасшедшим человеком? Я улетел из мастерской и очень быстро нашел работу – в Скотланд-Ярде. И, как видите, - шляпа гордо продемонстрировал наленточный значок, - дослужился до детектива… Но перейдем к делу. Я знаю, что у вас пропала вывеска. Это весьма трагическое происшествие. Мои соболезнования, - шляпа развернулся к Додо и сочувственно покивал тульей. – Мне нужно будет допросить всех, кто в это время находился в Шахматном Клубе. Я очень надеюсь, - мистер Хэтти внимательно посмотрел часами, стрелки которых немедленно приняли официозно-двенадцатичасовое положение, на всех присутствующих, - что вы будете сотрудничать со следствием. Я также надеюсь, что вы понимаете всю серьезность положения, и не станете сговариваться перед дачей свидетельских показаний.

Глава 3

Допрос свидетелей не занял много времени. Во-первых, потому, что и посетителей было немного. А, во-вторых, и сказать-то им было практически нечего.

И мы с тобой, и Додо, и Безумный Шляпник, и Белая Королева на разные лады повторяли одно и то же: всё было тихо и спокойно, горели свечи, потрескивали дрова в камине, за окном шелестел дождь. Алиса и Герцогиня играли в шахматы, остальные вели пятичасовые беседы за чашками чая. Вдруг ледяной ветер пронесся по комнате. Всех, даже шахматные фигуры, охватил ужас и трепет. Погасли свечи, раздался звон разбитого стекла. (По мнению мистера Хэтти – это ударила в окно качнувшаяся цепь, на которой была закреплена вывеска).

И… и… вот и всё.

Алису допросить не удалось, потому что она плакала на плече у Белого Кролика, пыталась посмотреть на часы, которые показывали никакое время, и просилась домой к маме.

Нам стоило неимоверных трудов разбудить Ореховую Соню. Она душераздирающе зевала, тёрла глаза и смогла понять, что от нее требуется, только после чашки крепкого красного чая.

Наконец, Соня вникла в существо задаваемых шляпой вопросов и пробурчала:

- Ну вы даете! Можно подумать, у вас у всех болванки вместо голов – такие вы глупые, - Шляпник начал было возмущаться, но мистер Хэтти махнул на него крылом, и бывший мастер, обидевшись, спрятался в пустой молочник. – Почему местные шахматы умеют ходить, разговаривать и даже пить чай? – продолжала Соня, оглядывая всех сонными глазами цвета спелого ореха, размером с блюдечко. – Потому что Додо назвал свое заведение «Шахматным Клубом». А любая названная вслух вещь становится живым существом. Вот ты, например, - Соня махнула рукой в сторону шляпы и еще раз зевнула.

- Один из основных законов нашего мира: не оживлять предметы, имеющие имена собственные и предназначенные для бытового повседневного использования, без крайней необходимости, которая может быть определена только после подачи заявки в установленном порядке в Комиссию Одушевления. Членами Комиссии являются наши старейшие и уважаемые карты и шахматы, а бессменным председателем – досточтимый Мартовский Заяц. Комиссия тщательно анализирует каждый отдельный случай и изучает потенциальные риски, связанные с появлением не_существующих мест и предметов, а также с нарушением течения не_времени в нашем мире, - важно подтвердил детектив. – Это всем известно. Но вывеска-то тут при чем?

- А при том! Когда один из нас произнес вслух название клуба и комбинации карт, нарисованной на вывеске, вывеска, разумеется, ожила, сорвалась с цепей и улетела. А мы оказались в не_существующем месте в не_времени.

Соня снова зевнула, пробурчала: «Надоели вы мне все с вашими пропажами. Посплю-ка вечность-другую», - и, свернувшись калачиком в кресле, засопела.

Эпилог

Я смотрел, как тебя уводили. Ты не пытался вырваться, не кричал, что ничего не знал, что сделал это не нарочно. Ты спокойно шел меж двух карточных валетов, а следом за вами летел шляпа. Только на пороге ты обернулся и посмотрел на меня, и в твоих глазах я увидел настоящую боль. Ты уже успел понять, какой вред причинил шахматному клубу, его обитателям и всему этому миру. И это было куда печальнее, чем грядущее наказание, каким бы суровым оно ни было.

Когда дверь за вами закрылась, я спросил Додо:

- Что с ним теперь будет?

- Не знаю, - пожал плечами владелец клуба. – Думаю, ему придется придумать, как вернуть вывеску. Это будет нелегко. Вряд ли она согласится, чтобы ее снова приковали цепями – она ведь теперь живая.

- А мы что будем делать?

- Ждать, - отозвалась Белая Королева. – Просто ждать. И когда-нибудь существование и время к нам вернутся. Пойдем, выпьем чаю: ты ведь тоже застрял здесь неизвестно на сколько.

Я сидел, пил чай с бисквитными пирожными и думал: если когда-нибудь всё в этом не_существующем в не_времени клубе наладится, и мне удастся выбраться отсюда, я все равно вернусь сюда снова. Только в следующий раз я приду один.

Потому что, показывая свой мир читателю, ты сильно рискуешь. Ведь каждый читатель норовит хоть мелочь, да изменить по-своему. Например, сыграть в покер в шахматном клубе.

Истинная реальность миража

Сколько себя помню, я жил в прекрасном белокаменном городе. Стены его сложены из камней, подобных сияющему снегу далеких вершин, что на закате и восходе солнца окрашивается в цвет свежей крови и ослепляет одинокого путника, бредущего по узкой тропе. Дороги в моем городе вымощены мрамором - алебастровым, с золотыми прожилками и розоватым отливом, - полупрозрачным и нежным, как кожа юной одалиски. Дома и дворцы построены из камня, который можно добыть только в карьере возле меловых гор, что вздымаются, словно бледные, голубоватые пальцы великанов, в полулиге от города.

Все местные жители, согласно древней традиции, носят одежды молочного цвета; во время траура же облачаются в кремовые халаты, бурнусы и шаровары.

Наш дивный город стоит на берегу круглого, как зеркало красавицы, озера. Вода в нем столь прозрачна, что видно, как мелькают на глубине серебристые рыбки, сверкающими искорками отражаясь от подобного сахара песка.

Обитатели города прекрасны неземной, волшебной красотой: высокие, статные, золотоволосые или седовласые, но все – белокожие и белоглазые, словно боги, сошедшие на Землю по Млечному Пути.

Возможно, в сказанном мной таится частица истины, и все мы – потомки богов иных Вселенных. Почему бы нет? Мы бессмертны. Мы не похожи на остальных людей: я знаю, каковы они, - видел многих торговцев и странников, проходящих через наш город. Я говорил с некоторыми, пока они еще были живы, ибо наш город несет смерть людям иных земель.

Но последний, с кем довелось мне беседовать, заронил в душу мою страшное сомнение, которое я и попробую разрешить, отправившись в путь, цели которого не дано знать ни мне, ни неведомым богам.

Тот странник пришел к озеру на закате, когда горячий воздух дрожал, пытаясь удержать тепло уходящего дня, разделяясь на слои, подобно пирогу с множеством начинок. В мерцающем мареве контуры домов и высоких пальм искажались. Тени удлинялись и тянули дымчато-серые руки, окутывали покрывалом тумана ежевечерне исчезающий в никуда белый город, что вернется на привычное место только с рассветом.

Тогда-то я и увидел его. Он лежал возле озера ничком – высокий, когда-то сильный, но ныне изможденный мужчина. Губы его потрескались от жажды, глаза покраснели, щеки ввалились. Одежды превратилась в лохмотья, чудом не распадался на части и валявшийся рядом дорожный мешок.

Я набрал в ладони воды и побрызгал ему в лицо, потом слегка похлопал беднягу по лицу, пытаясь привести в чувство. Он с трудом поднял веки, посмотрел сквозь меня взором уходящих за грань миров и прошептал:

- Воды… прошу.

В плотном, темно-зеленом, изогнутом подобно чаше листе озерной лилии я принес бедняге воды, но он не смог ее пить. Так же, как не смог проглотить ни кусочка спелого, сочного апельсина, сорванного с дерева.

Я знал, что так и будет: наша еда и питье, как и весь наш белокаменный город, исчезающий с закатом и возвращающийся с рассветом, - смертельны для людей.

Впрочем, несчастному и так оставалось жить недолго. Я видел, как кровавая пена выступила на его губах, слышал, как воздух с шумом врывается в истерзанные жарой и жаждой легкие. Я сердцем почувствовал его последний вздох, отлетевший в небо, туда, где исчезал последний луч уходящего за горизонт светила.

Наутро мы нашли тело там, где я оставил его вчера. Мы похоронили незнакомца рядом со многими другими странниками, скончавшимися на границе нашей земли. Жалкое имущество пришельца – деревянную кружку, несколько медных монет и теплый плащ – поделили между собой могильщики. Безграмотные невежды собирались было выбросить потрепанную книгу - довольно тяжелую, в черном кожаном переплете, - но я забрал ее.

И не жалею об этом, хотя именно прочтение манускрипта, которому я хотел, но не мог не поверить, подвигло меня отправиться в путь.

Город наш славен своим университетом и прекрасной библиотекой, превышающей по количеству и ценности хранящихся в ней томов, свитков и древних инкунабул легендарную Александрийскую. Но мне не удалось найти ни единого упоминания о том дивном явлении, которому посвящена была книга погибшего странника.

Имя этому волшебному порождению природной магии – мираж. Если верить той - противоречащей всему опыту моей жизни книге, - наш прекраснейший в мире город бессмертных был миражом, игрой и игрушкой солнечных лучей и ясного неба; сложным явлением, описываемым той же наукой, что позволяет искусным мастерам изготавливать зеркала для красавиц; линзы, сквозь которые видны и самые мелкие песчинки, и червы под чисто вымытыми ногтями, и далекие звезды, и иные миры.

Долго размышлял я над странной книгой, в которой повествовалось о разных чудесных и лживых образах: и тех, что показывают вблизи предметы, которые на самом деле удалены на многие лиги, не проницаемые человеческим взором; и тех, что обманывают зрителя, не давая ему понять, какой из предметов, движущихся навстречу друг другу, истинен, а какой – ложен; и тех, что возникают на море под действием тумана, легкой мги и разницы теплоты воды и воздуха; и самых дивных, носящих имя волшебницы Фата-Морганы.

«Возможно, - размышлял я в тишине комнаты сам с собою, - наш дивный белокаменный город, исчезающий по ночам неведомо куда – со всеми своими жителями, домами, садами, с кристально чистым озером и белоснежным песчаным пляжем – тоже отражение в зеркале могущественной природы или неведомого бога. Но раз существует отражение, значит, где-то должно быть и то, что отражено. Оригинал, с которого сделан слепок лучами солнца. Город, во всем подобный нашему. Тот, в котором я, если не побоюсь отправиться на поиски, смогу найти себя настоящего».

Эта-то мысль, невзирая на связанные с нею опасности безумия и потери моей нынешней личности, и побудила меня отправиться в путь.

Не буду утомлять того, кто ныне читает мои записи, рассказом о долгом странствии. Поверьте, во время него не случилось ничего, заслуживающего внимания. Сначала я шел с попутным караваном: и цепочка верблюдов, груженных парчой, шкатулками с драгоценными камнями и искусно выкованными мечами, как и полагается, исчезала каждый вечер, чтобы с восходом солнца возникнуть из небытия и продолжить путь. В городе, возникавшем только под лунными лучами и растворявшемся в туманной дымке поутру, я пересел на корабль, что, подобно «Летучему Голландцу», шел над волнами, не страшась ни ветров, ни бурь.

Потом был многодневный переход верхами – на невысоких, выносливых лошадках, куда более «настоящих», чем привычные мне верблюды и мулы, обитавшие в белокаменном городе, - ибо наша маленькая группа исчезала лишь тогда, когда солнце скрывалось за горизонтом. В той холодной, заснеженной стране, куда привели меня неведомые дороги, ночи недолги, а дневные часы пересыпаются, подобно песчинкам в барханах, кажется, целую вечность. Наконец, я вступил в царство вечного дня, где мог уже путешествовать беспрепятственно, отдыхая тогда, когда того требовала моя природа.

Да, в этом краю вечной зимы я постиг, что значит уставать и нуждаться в сне. Как счастлив я был, засыпая, укрывшись оленьей шкурой, рядом с теплыми мохнатыми собаками, которые везли меня, проводника и нашу поклажу сквозь льды и метели. И сама усталость, и сон, и даже боль от колючих снежных крошек, летящих в лицо во время долгих переходов под пронизывающим ветром, и резь в глазах от сверкающего на солнце льда говорили мне о том, что я становлюсь похожим на человека. Отдаляясь от мира миражей, я все больше приближался к миру реальных городов и селений, пыльных дорог и шумящих лесов, опасностей и страха смерти. Ибо теперь я постиг, что «смерть» - не пустое слово для меня, тени среди теней, волшебного порождения то ли богов, то ли Фата-Морганы.

Наконец, я прибыл в этот город, где дома сложены изо льда, и изо льда сложены стены вокруг. Но как отличалась нынешняя белизна – снегов и просторов, холода и многоцветия полярных сияний – от той, которая была ведома мне на родине. Жители этой земли коренасты и черноволосы. Глаза их раскосы, потому что им приходится смотреть на яркие сверкающие снега полярным днем и пытаться разглядеть опасность звездной полярной ночью.

Две недели я здесь, и две недели длится ночь, озаренная алыми, синими, фиолетовыми всполохами и невыносимо яркими звездами. Сегодня все жители нашего городка – настоящего, ибо не исчезает он при тусклом свете спутника земли, как думаю, не исчезнет и в ярком сиянии солнца, - вышли, чтобы отпраздновать полнолуние.

Мы стоим, укутавшись в оленьи дохи, и смотрим, как танцуют призрачные девы под только им слышную музыку звезд, переступая легкими ножками по ярким, разноцветным клавишам огромного органа, что звучит в небе. Но вот полярное сияние гаснет, и на небо выплывает полная, круглая, подобная лицам местных красавиц, луна.

Наш город начинает дрожать в ее лучах, контуры ледяных домов и крепко сложенных стен искажаются и тают. Я смотрю на своих сотоварищей: тела их становятся полупрозрачными, теряют плотность и настоящесть.

В единый миг взор мой проницает прошлое и грядущее, звезды и землю, и ко мне приходит понимание.

Не важно, что будет причиной - лучи солнца или луны, свет звезд или планет; не важно, как часто день сменяет ночь, - но всем нам суждено исчезнуть. Потому что и весь наш мир – всего лишь мираж, отражение отражений. Нет в нем того настоящего, которое послужило бы непреложной опорой сущему. Иные миры и вселенные – отражения еще более далеких отражений. Нам не дано найти единственную реальность, потому что ее не существует.

Но как только мы постигаем эту истину, сами перестаем быть.

Лабиринт-оригами

Странный какой-то лабиринт – нет у него выхода, только бесконечные и безначальные коридоры, и по сторонам - двери, двери, много дверей. И все заперты.

Нет, это не я сказал, это кто-то когда-то в какой-то старой сказке, еще в детстве читанной или на виниле слышанной. Точно, на старой-престарой пластинке, с царапинками, на которых игла застревала. Там еще эхо было: зааааперты!

Но у меня свой лабиринт. Из него не выбраться ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой. В нем нет времени, нет снов, нет перерывов на ланч и обед. Только иди себе да иди, ищи выход, которого нет.

Пока семь пар железных башмаков не стопчешь, семь посохов медных не сотрешь, в семи реках брод не найдешь, семь огненных морей не переплывешь - не дойти тебе до конца пути.

А ведь все так хорошо начиналось. Ребята – Ирочка, Лёнька и Карина – на день рождения торжественно вручили мне подарочный сертификат на реалити-квест «Найди выход за 60 минут». Красивый проспектик: черный, с золотыми буквами, с нарисованным лабиринтом; складывающийся в бумажный кубик-рубик.

Они так смеялись, вталкивая меня в комнату. И тот парень, координатор или менеджер, тоже смеялся.

- А если я заблужусь?

- Ну что вы выдумываете: у нас еще никто не заблуждался! Все выходили – ровно через 60 минут, как полагается. Да и браслет у вас на руке: в случае чего, найдем, вытащим.

А Ирочка, Лёнька и Карина всё шутили: не заблудись, дескать, в своем рубике с четырьмя стенами и одной дверкой, и обещали ждать меня с той стороны. Вот только понять бы, где она: та сторона? Сколько иду, а всё – эта. И никакой другой что-то не видно.

Так что иду, рассказываю себе сказки, складываю их в фигурки, узоры, мозаики. А что еще делать-то?

Первые минут десять все было, как в проспектике написано: темная комната, найди свечу. Нашел, зажег. Странная, кстати, какая-то свеча – сколько иду, а она все не сгорает, даже меньше не становится. И воск, что капает на пальцы, не обжигает. Красивые капельки, белые, с золотистыми разводами.

Комната поначалу тоже была правильная, в точности, как на сайте. Стол, два стула, в углу дверь. Понятно, что не настоящая. Кто ж такую очевидную подсказку на видном месте оставит? Но я ее все-таки открыл: играть – так по правилам. Разумеется, проем был наглухо заложен кирпичом.

Потом я долго приподнимал все ковры на полу: вдруг где-то найдется люк в подвал; пересматривал начинку всех шкафов: странная там хранилась одежда – от костюмов привидений на Хеллоуин до старинных платьев времен Людовика неведомо какого. Пахло лавандой и нафталином (терпеть не могу этот запах!), но я все равно старательно вытаскивал платья, камзолы, брючные костюмы эпохи хиппи, украшенные блестками наряды бэлль эпох, короткие топики и обтягивающие джинсики, байкерские куртки и горностаевые мантии, – вытаскивал и раскладывал сначала на столе, потом, когда место кончилось, на полу.

Вот так я и нашел дверь в одном из шкафов. И открыл ее.

И с тех пор иду по бесконечному лабиринту, сворачиваю в темные коридоры, время от времени безнадежно дергаю всегда запертые двери и складываю бумажных журавликов из уже рассказанных самому себе сказок. А что еще делать?

Чудовищ тут нет, сражаться не с кем. Принцесс тоже пока не встречалось. Даже полагающегося по сюжету старичка-лесовичка, который сидит на пеньке, курит трубочку и дарит страннику клубочек, путь указующий, и то не попалось. Да и откуда тут быть старичкам-лесовичкам? Они в лесу живут, а леса здесь нет. Только коридоры – те самые, что на подарочном сертификате нарисованы: черно-золотые, с отблесками пламени от свечи на стенах, с капельками воды на полу.

Где-то далеко журчит ручеек, но где - я не знаю. Звук бегущей воды слышится то из-под пола, то из-за стены. Тихий звук, убаюкивающий. Он не становится ни громче, ни тише, сколько бы я ни прошел, куда бы ни свернул.

Помню, была еще сказка про живую и мертвую воду. Ее приносил ворон-колдун или серый волк, товарищ умирающего от ран воина. Только я не воин, значит, нет у меня друга волка и помощника ворона. Складываю еще одного журавлика или ворона, выпускаю в темноту коридора. Бумажная птица легко взмахивает крыльями, исчезает. Как и все остальные сказки – навсегда.

Коридор резко поворачивает, устремляется вверх. Не иду, почти ползу, лезу по отвесной стене, цепляясь руками за вделанные в стены крючья и рукоятки. Скалодром какой-то. Между прочим, альпинизмом заниматься я не подписывался. И вообще высоты боюсь. А вот в сказках можно по бобовому стеблю взобраться на небо. Но мне не надо на небо, мне надо найти выход из лабиринта.

Стена резко обрывается, и я лечу в пропасть. Пытаюсь успокоить себя: это не может быть пропасть на самом деле! Это же квест, игра. Не хотят же они там все – координаторы и менеджеры, - чтобы у них клиенты разбивались насмерть? Да и ребята – Ирочка, Лёнька и Карина – мне такой подарок не стали бы делать. Хотя откуда им знать, что там, за дверью, которую надо открыть?

Плюхаюсь на груду пропахшей пылью и нафталином одежды. Я что, снова вернулся в комнату, с которой всё началось?!

Нет, это еще один коридор, а на полу навалены старые тряпки. Чихаю, стряхиваю с себя пыль, выбираюсь, как пловец в шторм на берег, против течения, путаясь в длинных подолах, расшитых жемчугом вуалях, кружевных манжетах. Тоже, наверное, выпали из времени или из какой-нибудь сказки: про Синюю Бороду или Спящую Красавицу.

Что-то вываливается из кучи тряпок, катится следом за мной, рассыпая хрустальный звон по каменному полу.

Ставлю на пол свечу, в стороне от изысканных нарядов, - вдруг загорятся. Кстати, а откуда у меня свеча? Я ведь точно помню, что оставил ее там, в начале вертикального коридора, свернувшегося рулончиком за спиной, как только я его прошел.

Ну да ладно, взялась и взялась. Как в сказке, из ниоткуда. Только нет таких сказок, чтобы что-то из ниоткуда бралось: обязательно тебе это что-то кто-то дает – или фея-волшебница, или добрый леший, или дракон, которого ты победил. Но сначала надо выполнить задание, пройти квест: сразить злодея, освободить принцессу, принести яблочек молодильных. Но я-то не в сказке, а в заправдашнем мире, и у меня свой квест: найти выход из лабиринта.

А что это на полу – темное, круглое, небумажное, выпавшее из не прочитанной сказки?

Часы-луковица. Поднимаю, подбрасываю на ладони. Тяжелые, позвякивающие цепочкой. Часы недовольно щелкают крышкой, захлопываются, расправляют черные крылышки, взлетают к темному потолку и исчезают в глубине коридора.

Иду следом, глядя на оставленную на полу цепочку маленьких часиков-теней. Они совсем как живые – вертят усиками-стрелками, хлопают крылышками, - но я почему-то знаю, что это тени. Интересно, а где те, настоящие? Помню, была сказка про человека, который потерял свою тень. А часы что, тоже тени потеряли? Нет, наверное.

Спохватываюсь. Это же мой клубочек – ниточка путеводная. Часики летающие, тени оставляющие. Часики – Ариадна, бабочка с разноцветными крылышками, с волшебной палочкой в тонких пальчиках. Нет, не оригами, а живые, металлические.

Вот и пойдем по ниточке, авось, куда выведет.

Коридор становится шире; темно-серый гладкий пол изгибается под ногами, словно лента Мебиуса, раскрашивается в черно-белые шахматные квадратики, покрывается трещинками, как асфальт на дорожке к школе. Была такая примета: если идти очень аккуратно, перепрыгивая через трещинки, и не наступить ни на одну, - день будет удачным.

Иду, перешагивая через границы: черная-белая, белая-черная, черная-черная, белая-белая. Клеточки мелькают под ногами, подворачиваются гранями, складываются в ступеньки лесенки, ведущей в никуда, изгибаются, меняют форму, превращаясь в круги, овалы, зигзаги, ромбики, журавликов, бабочек, слонов и ферзей, трехмерные модели себя самих, и снова делают вид, что они всего лишь плоские плитки на полу коридора. Главное, не наступать на края, и тогда всё будет хорошо.

Вот, наконец, и дверь: тяжелая, металлическая, с проржавевшим замком. А рядом – корзинка с ключами. Осталось только выбрать нужный. Ну ничего, время у меня есть, теперь-то уж точно времени полно, куда оно денется. Вон и часики со всеми своими тенями вокруг летают, пританцовывают, крутят стрелками-усиками, подмигивают круглыми циферблатами.

Вытаскиваю со дна корзинки самый большой ключ. Наверное, именно таким открывают сундуки с пиратскими сокровищами, двери в несуществующие комнаты, секреты за семью замками, тайны за тринадцатью печатями, порталы в параллельные миры.

Толкаю изо всех сил – дверь со скрипом подается, приоткрывается. В коридор проскальзывает тонкий, прозрачный лучик света. Жаль, что я не тонкий и не прозрачный, - мне в эту щель не пролезть.

Продолжаю давить на скрипящую, тяжеленную дверь, наваливаюсь всем телом. Уф, наконец-то можно выбраться - на свет, на волю, в привычный, знакомый мир.

Ну теперь-то я им всем покажу: и менеджерам, и координаторам, и Лёньке, и Карине, и даже Ирочке. Вот втянули меня в историю! Никогда не поверю, что прошел всего лишь час!

Странный мир. Клетчатый, как шахматная доска, и такой же черно-белый. Только красные листья, как капли застывшей крови, падают с деревьев. Да тени часиков – уже обескрылевших – осыпаются на ступеньки мавзолея.

Здесь нет пространства – оно сворачивается по углам, как акварельный рисунок, на который перелили воды; а за границами рисунка – беспросветная, черная пустота, не-мир, не-существование. Здесь нет ветра, но листья и тени все падают и падают под ноги. Потому что и времени тоже нет.

Помню, в какой-то сказке принц, преодолев все препятствия, добрался до темницы, где томилась принцесса, и обнаружил, что никакой красавицы и в помине нет. Даже сделанной из бумаги.

Заглядываю внутрь мавзолея. Конечно, откуда тут взяться принцессе? Только три белые вертикальные стелы на черно-белом шахматном полу.

Ирочка. Лёнька. Карина.

И сворачивающийся в оригами черной дыры лист того, что когда-то было моим миром.

Пианист

Гаснет свет. Стихают последние шорохи, покашливания, скрипы стульев.

И, когда наступает тишина, на сцену выходит пианист.

Тонкие, нервные пальцы касаются клавиш – черных и белых, и само время останавливается, а потом, вздохнув, снова начинает отсчет минут и секунд.

Мелодия поднимается вверх, складывается в танцующие узоры под черным потолком зала: нежные золотистые изгибы главной темы переплетаются с темно-бордовыми нитями второй линии фуги, а контрапункты разворачиваются веерами насыщенного синего и ярко-оранжевого.

К ведущей мелодии добавляются вторая и третья, четвертая перекликается с шестой, вариации первой темы вплетаются в оркестровку пятой. Все сложнее и сложнее аккорды, все быстрее движутся пальцы пианиста.

Раздвигаются стены зала, все выше вздымаются колонны, уходя капителями в бездонную черноту над головой. Звуки взлетают ввысь, рассыпаясь сверкающими звездами в темном пространстве; пианист играет все быстрее; взмывают вверх ноты цвета слоновой кости и черные диезы и бемоли; все сложнее становится мелодия. Кажется, уже не из-под пальцев пианиста выходит она, а звучит сама по себе, управляя руками, мыслями и душой музыканта, используя его как инструмент для воплощения себя в звуки и краски, в цвета и гармонию.

Белые клавиши рождают звезды, черные – квазары, аккорды становятся солнечными системами, из тактов возникают скопления звезд, из вариаций созвучий – галактики. И, наконец, основная тема фуги взрывается россыпью созвездий, переливами красных, желтых и белых светил, разлетается по темному бесконечному небу Млечным Путем.

И тогда пианист снимает руки с клавиш и устало опускает их на колени.

Не было никакого Большого Взрыва. Была только мелодия Начала. Музыка, из которой рождена Вселенная. А до и после мелодии была Вечность.

Город стен

Вечер. Я возвращаюсь в свой недостроенный дом с новыми воспоминаниями. Воспоминаниями о прошедшем дне.

Мой домик совсем маленький. Мне нужно еще много сделать, чтобы он стал таким, как другие дома на нашей улице и в нашем городе.

Но я стараюсь.

Вот моя коллекция кирпичиков-воспоминаний. Каждый день я добавляю несколько в стены, над которыми еще нет крыши, возвожу их все выше и выше.

Этот синий с золотом – лучик солнца, заглянувший в окно офиса в середине дня.

Этот темно-зеленый – салат из водорослей, который я ела на ланч.

Этот ярко-алый – новый проект, над которым нам предстоит работать с Крисом.

А вот этот – темно-коричневый – наша вчерашняя ссора с Крисом. Наша очередная ссора. Думаю, что на этот раз – последняя. Вон они – предыдущие, уже уложены вместе с другими в стены гостиной. Хорошо, что я не стала делать из них спальню: это было бы немного грустно.

А в спальне у меня самые светлые и хорошие воспоминания.

Вот этот бежевый с узорами цвета слоновой кости – день, когда мой сестренке исполнилось шестнадцать.

Вот этот белый с серебром – день свадьбы моей лучшей подруги.

А этот – розовый в смешной горошек – когда у нее родилась дочка. А меня пригласили стать крестной.

Закончив укладку кирпичиков-воспоминаний сегодняшнего дня, я натягиваю прозрачную пленку вместо крыши и ложусь спать. Но вместо того, чтобы закрыть глаза и забыть обо всем до завтрашнего утра, я лежу и смотрю сквозь пленку на черное небо, усыпанное звездами, и думаю.

Мы живем в странном мире. Мире недостроенных домов, созданных из кирпичиков наших ежедневных воспоминаний. Каждый вечер мы укладываем еще один ряд кирпичей в стене, возводя ее все выше и выше, создавая внутренние перегородки, отделяя гостиную от кухни, спальню от ванной, достраивая новые комнаты, флигели, мансарды. А крыши появляются только, когда человек умирает. И тогда дом, в котором ты прожил всю свою жизнь, становится твоей гробницей.

Иногда это поистине дворец, а иногда – маленькая лачужка с одной-единственной комнатой. Все зависит от того, сколько ты сохранил в памяти мгновений своей жизни, чтобы превратить их в стройматериалы.

Говорят, что те люди, чьи дома велики и прекрасны, были бы очень несчастны в других мирах. В тех, где жители не знают, как избавиться от воспоминаний, освободить память для новых впечатлений и эмоций. Груз прожитых дней, недель и лет давит на тебя, становясь все тяжелее и тяжелее, вызывая депрессии, стрессы, заставляя человека снова и снова переживать боль утраты, расставания с близкими, потери.

И только в нашем мире возможно каждый вечер освобождать свой разум, свое сердце, свою душу от воспоминаний прожитого дня. Конечно, за все нужно платить: вместе с грустными, мы избавляемся и от радостных воспоминаний. Но эта цена не слишком высока.

Мы живем в странном мире. Но это – мир гармонии и безмятежности. И когда наступит полночь, свет звезд скрепит новые кирпичики, уложенные сегодня в стены. И тогда ко мне придет освобождение от пережитого за день. И завтра я смогу начать все с чистого листа.

Я выйду на улицы нашего Города. Улицы, по обеим сторонам которых стоят разноцветные пряничные домики: без окон – они не нужны нам, и без крыш. Я буду идти по улицам, глядя на ровные стены, выложенные кирпичиками разных цветов, иногда с узорами или яркими фантастическими разводами. В каких-то стенах больше грустных, серо-черных цветов, какие-то полыхают всеми цветами радуги.

Мы живем в прекрасном, идеальном мире. Мире, где все счастливы, пребывают в состоянии внутренней гармонии, где не гнетет прошлое.

И где никто не помешает тебе быть абсолютно одиноким. Это – идеальный мир.

Бритва Оккама (из ненаписанной схолии)

В мире каждое творенье – книга и изображенье, отраженье в зеркале. Бог общается со смертными на языке знаков и символов. Муравей, былинка, улыбка ребенка, капля дождя: всё это – буквы огромной Книги Творения, разлистанной по Вселенной. С ее помощью Господь говорит с нами на всем ведомом языке.

И каждый из нас способен вычитать в Книге лишь то, что сродственно уму его. Кому-то открывается множество значений, кому-то – если мертва его душа в Боге – ни одного. И воистину велика сила логики, дарующей нам возможность открыть в буквах послания Господня тайные смыслы, расшифровать скрытые знаки знаков.

Так, прекрасный камень смарагд цветом своим подобен молодой траве, окропленной росой и озаренной светов летнего солнышка. Но еще ведомо нам из творений отцов церкви, что четвертое основание Иерусалима небесного выполнено из смарагда. Радуга же, видом подобная камню этому, окружает престол Господень в Раю. Апостолу Иоанну придают некоторые смарагд символом, ибо столь же чист, драгоценен и прекрасен облик последовавшего за Иисусом, как и сей драгоценный камень. В перечне же добродетелей изумруд – знак доброты к нуждам малых мира сего, которой так мало видим мы в дни нынешние. В смарагде – чистоте и прочности его – отражается сила веры нашей в Господа, особенно, когда пребываем мы в горе и несчастии.

Агнец же невинный – символ Христа распятого, за грехи наши пострадавшего. Но, коли воссоздан он кистью художника в круге святом и осенен крестом, прочитаем бы сей знак как намек на Иоанна Крестителя. Также говорят об агнце, имея в виду жертву невинную, ни за что пострадавшую: ребенка ли, безвременно умершего; мирного ли поселянина, разбойниками убитого; или кого иного. Называют агнцами и тех истинно верующих, которые стремят души свои к Господу, ибо признают они Бога Отцом своим, как ягненок признает мать-овцу в целом стаде. Смиренные монашенки и девы целомудренные также могут символом своим избрать агнца чистого.

Собака же – животное, преданное хозяину своему до самого смертного одра, а, часто, и за гробом, - символ верности высших отцов Церкви Господу нашему. Недаром орден почтенных доминиканцев, к коему и я, грешный принадлежу, носит также имя «псов господних». Подобно пастушьим собакам, охраняют они стадо свое от волков – носителей и распространителей ересей богопротивных. И Святой Христофор изображается с собачьей головой, ибо был он при жизни верным псом, когтями и зубами защищающим Слово Божие пред неверными. Но еще, подобно псам, свойственно людям возвращаться к грехам своим, единожды совершенным – как и псы приходят снова к своей блевотине.

Эти и многие другие знаки знаков знаков из бесконечной Книги Бытия, коей является весь наш мир подлунный, многие годы занимали ум мой: и когда был я послушником и помощником переписчика в нашем монастыре; и когда стал секретарем уважаемого и почтенного доктора Уильяма Оккама; и когда помогал достойному ученому толковать писания святых отцов; и когда сам, понуждаемый доброй ревностью к учению, писал схолии и суммы.

И всегда пытался познать я мир Божий через символы, в изобилии рассыпанные по страницам Книги Бытия, расшифровывал знаки знаков знаков, кои есть знаки знаков, а уж те, в свою очередь, знаки вещей. И была душа моя покойна и радостна, погружаясь в глубины наук богословских.

Но однажды, после полного трудов дня в монастырской библиотеке, вышел я за ворота нашего монастыря. И посмотрел на окружающий меня мир не глазами ученого монаха, а, словно глазами Адама, только что из глины сотворенного. И увидел я, сколь прекрасна Вселенная, Господом созданная. И были листья деревьев зелены – не как изумруды и малахит, но как любое творение Бога в изначальной своей красоте; и была песня пахаря, после трудов домой возвращающегося, - прекрасна в простоте своей; и был смех детей, за повозкой бегущих, - весел и радостен.

И почувствовал я, что зря потратил все эти годы, стремясь проникнуть в тайная тайных, в истинный смысл Божьего промысла. В этот миг постиг я, что многообразен мир наш, и никогда нам не понять до конца как Творца, так и Творение Его. И не надобно искать скрытые смыслы в каждой былинке луговой, в каждой звезде поднебесной. Ибо говорит Господь с нами на языке Природы – и что видят глаза наши, то и есть – Истина.

С тех пор покинул я библиотеку и поселился в уединенном доме травника возле ворот монастыря. И проходят дни мои в трудах простых: окучивании грядок с лекарственными растениями; составлении снадобий и настоек для больных крестьян из деревушки; в наблюдениях за красотой неба звездного; прогулок в лесу, из которых приношу я букеты листьев осенних и цветов незатейливых.

Ибо сказал достойный мой учитель: «Не нужно делать с большим то, что можно сделать с меньшим». Все же прочие знаки и символы, - порождение гордыни учености нашей.

Город за гранью снов

«…бесконечно надеждой согрет,

Я вдали вижу город, которого нет».

(И. Корнелюк)

«И вдруг он исчезает – прекрасный, непонятный,

уже не отличимый от дали голубой».

(Г. Гоццано)

Уже не помню, за давностью лет, увидел я Город сначала во сне или наяву. Но теперь это не так уж и важно.

Впервые Город предстал предо мной, окутанный туманной дымкой, скрытый за низкими, плотными облаками, словно порождаемыми свинцово-серыми небесами, - специально для того, чтобы я не мог ничего разглядеть. Стоило мне напрячь зрение, попытаться разглядеть хоть лучик света за мрачной пеленой, как облака становились гуще, тяжелее, окутывали меня с ног до головы, давили на плечи. И все – для того, чтобы я ничего не увидел.

В тот – первый – раз я стоял на холме, но не мог с него спуститься. Ноги было ватными, попытка пошевелиться отзывалась тупой болью во всем теле.

Весь следующий день я чувствовал себя сонным, невыспавшимся и заболевающим, хотя причин, вроде бы, не было.

А ночью, стоило мне закрыть глаза и погрузиться в полудрему, я вновь оказался на том самом холме, что и накануне. Только теперь в туманной дымке проступали контуры тропы – нечеткие, слабо различимые, чуть темнее окружающих все вокруг теней, они, тем не менее, существовали.

«Раз есть края тропинки, - значит, есть и она сама», - помнится, подумал я тогда. И поднял ногу, намереваясь начать спуск. Как ни странно, сегодня мне это удалось сделать легко.

Я шел медленно, осторожно, цепляясь за камни и колючие кустарники, росшие по сторонам тропы. Но пройти мне удалось совсем немного.

Неожиданно серое небо резко посветлело, словно кто-то сдернул с него покрывало. Я поднял глаза, мгновенно ослеп от хлынувших через тонкий тюль лучей солнца и проснулся.

Человек – странное животное. Он быстро привыкает к любым переменам, пусть и самым странным и не вписывающимся в законы логики и реального мира. Нет, не реального, а того, в котором в данный момент обитает.

Так и я очень быстро привык к тому, что в снах, точнее, одном и том же сне, приходящем ко мне каждую ночь, причем каждый новый сон начинался четко с того места, на котором оканчивался предыдущий, - я все время с холма вижу город, теряющийся в туманной дымке где-то у подножия. И, постепенно спускаясь по тропе, подхожу к нему все ближе и ближе.

Не буду утомлять читателя подробностями, но путь к городу занял у меня много ночей. Наверное, много месяцев или даже лет. Во сне ощущение времени теряется, кажется, что мир, в котором ты обитаешь, вообще лишен таких важных для нас аспектов действительности, как «это нужно сделать именно сегодня», «проект сдаем послезавтра», «жду тебя на партию в бридж в субботу».

В какой-то момент я понял это совершенно отчетливо. И тогда же осознал, что город у подножия холма никуда не денется: он будет ждать, пока я приду к нему. Потому что существует только для меня. В это мгновение спрятанный за тучами и серой мглой город и стал для меня Городом.

Долгими ночами или короткими часами дневного сна я бродил по Городу, изучая его мощеные улицы, старинные фонари в темных переулках; заглядывал в огромные полукруглые окна, касался деревьев в призрачных садах. И там, где я проходил, Город оживал: на деревьях появлялись почки и распускались цветы; давно погасшие фонари озаряли светом темные переулки; в окнах домов загорался свет.

Вот только Город мой был пуст: в нем не было ни жителей, ни домашних животных, ни птичек в садах и парках. Даже крыс и насекомых не было. Иногда мне казалось, что я был бы рад и им. Но все было пусто и тихо. Лишь ветер гонял по мостовым обрывки газет, написанных на неизвестном языке, в смысл которого я не пытался вникнуть.

Много времени прошло, прежде чем мне повстречалось странное существо – первое, кого я мог бы назвать живым и мыслящим. В нашем мире его приняли бы за привидение, но я был в мире Города, где действуют иные законы.

Существо не было призраком, хотя и передвигалось, не касаясь земли, а сквозь полупрозрачное одеяние просвечивали контуры предметов, мимо которых оно пролетало. Вместо головы у существа был колокол. Настоящий, зримо отливающий бронзой. Мне даже показалось странным, как нежное, воздушное, эфирное тело выдерживает такую тяжесть. Но, похоже, и это существо не беспокоило.

Подлетев ко мне, оно взяло меня за руку. Пожатие было легким, едва заметным, а рука – прохладной, как глоток воды из ручья в жаркий полдень.

Мне не было страшно. Наоборот, рядом с этим странным существом ко мне неожиданно пришло ощущение правильности и гармоничности происходящего, радость обретения покоя, которого я был лишен в той, другой реальности. Теперь я точно знал: Город принял меня и больше не считает чужаком, раз уж послал ко мне своего жителя.

Мы гуляли вместе всю ночь: танцевали на крышах, летали над маленькими домишками на окраинах, заходили в залы, полные света и неизвестно откуда звучащей музыки.

А еще – говорили. Не так, как принято говорить в нашем мире. Мы общались способом, который очень неуклюже и приблизительно можно назвать телепатическим.

Слова существа звучали в моей голове так четко, словно оно произносило их вслух. Как ни странно, голос у него был не звучный, колокольный, как можно было бы предположить, а нежный и мягкий. Даже обычные приветствия были наполнены дивной музыкой, а прозаические предложения как-то незаметно превращались в рифмованные строчки и становились песнями.

Не буду пересказывать всех наших бесед, хотя они до сих пор звучат в моей душе, но главным все же поделюсь.

Город существует на самом деле. Неважно, в каком из миров – сна или яви, ибо грань между ними очень тонка, почти неразличима. Но тот, кто хотя бы однажды увидел Город во сне, будет приходить в него вновь и вновь. Потому что это место абсолютного покоя, дарованного тем, кто не может обрести счастья. А кто, на самом деле, в силах найти его в нашем куда-то безумно летящем мире?

***

Уже много ночей он не мог уснуть: не помогали ни дорогущие лекарства от бессонницы, ни попытки погрузить его в сон с помощью гипноза или суперсовременного медицинского оборудования.

Переутомление мозга вызывало галлюцинации, страшные головные боли, помутнение рассудка, агрессию.

Жена и сын плакали, глядя на истощенное нечто, лежавшее на больничной койке и едва видимое в сплетении трубочек и проводков от множества приборов, загромождавших палату.

А где-то в неведомом мире, в далеком Городе, что расположен у подножия холма и скрыт от чужих глаз низкими тучами и покрывалом тумана, по темным улицам бродило странное существо. Оно скучало по потерянному другу, потому что теперь не с кем было летать над высокими домами и прекрасными садами, не с кем говорить о красоте и радости, некому петь волшебные песни.

И часто-часто существо выходило на дорогу, ведущую из Города в мир не-снов, и долго-долго стояло там, посылая самые чудесные мысли, самые светлые чувства тому, кто потерял путь и никак не может обрести его снова.

Наконец, не видя другого выхода, существо решилось на странное, никогда прежде ему в голову не приходившее дело. Оно заберется в самый дальний уголок самого темного сада и уснет там. Может быть, во сне ему удастся отыскать тропинку в тот, другой мир. И тогда они с другом снова встретятся.

***

Седовласый врач покачал головой. За долгие годы работы он так и не научился абстрагироваться от чувств родных и близких тех, кто уходил за грань жизни. Вот и сейчас ему было безмерно больно смотреть на плачущую женщину – еще молодую и красивую, но измученную заботами, - и мальчишку-подростка, старавшегося вести себя, как подобает взрослому мужчине, но тоже с трудом сдерживавшему слезы.

- Дорогая леди, мы делаем, что можем. Но ваш муж находится в коме уже несколько недель. Мозговая активность на нуле. Мы поддерживаем жизнедеятельность его физической оболочки, но сколько продлится кома, знает только Господь всемогущий. Решать вам: оставить мужа в том состоянии, как сейчас, или подписать разрешение об отключении приборов. Я знаю, вы любите мужа, но вы не богаты, а содержание в этой клинике стоит дорого. Я не тороплю. Обдумайте все и поступите так, как будет лучше для всех вас.

- Пойдем, мама, - мальчик взял женщину за локоть. – Пойдем домой. Мы с тобой обязательно что-нибудь придумаем. Ты только не плачь.

День был пасмурным и серым. Откуда-то с гор на маленький провинциальный городок наползал туман, спускались темные, низкие тучи.

На улицах было тихо. Только изредка проедет повозка или пройдет задержавшийся на службе мелкий клерк.

Мать и сын шли вдоль ряда одинаковых, безликих таунхаусов. Они оба знали, хоть и не говорили этого друг другу, что решение уже принято.

Подул ветер. Он на мгновение разогнал плывущие над городом тучи. В темном, усыпанном звездами небе висел странные предмет, похожий на колокол. В воздухе зазвучала песня на неведомом языке под аккомпанемент дивной, волшебной музыки.

Цвета мира

Художник отошел от мольберта и окинул взглядом почти законченную картину. Пара мазков здесь, несколько взмахов кисти тут, еще в том углу тень подправить – и всё будет готово.

Невозможно предсказать заранее, как зрители на вернисаже отнесутся к этой работе. Поймут ли, что хотел показать автор? Увидят ли главное?

Или просто пройдут мимо, фыркнув на банальный сюжет и непривычную технику исполнения.

Ну что ж, выставка открывается через неделю. Тогда и узнаем.

- Доброго тебе утра, сын! И с днем рождения!

- Спасибо, папа.

Мальчик уселся за стол, придвинул к себе чашку горячего какао и посмотрел в окно. Небо было синим-синим, по нему плыли белые, похожие на фигурное печенье облака.

- Пап, посмотри, вон то большое облако похоже на слоника! А это, поменьше, - на мордочку медвежонка. А вон то, подсвеченное солнышком, - на золотистого верблюда!

- Фантазер ты мой! Давай, не тяни с завтраком. Кажется, кто-то собирался сегодня рисовать весь день на пленэре. Кстати, куда пойдем: на центральную набережную, на речку или в лес?

- Я хочу увидеть, где я родился.

- Сынок, я не уверен, что…

- Папа, пожалуйста! Только не начинай опять: «Потом, когда ты подрастешь, когда станешь старше». Мне уже восемь лет. Я хочу знать, что случилось в тот день. И хочу увидеть, где это случилось… Прошу тебя, папа!

Донна открыла глаза. Сегодня – Тот Самый День. День, которого она ждала целый год.

Говорят, что раньше, много-много лет назад, такие дни возникали из волшебной ткани времени раз в месяц. Потом стали появляться в календаре раз в три месяца, потом - раз в квартал. А теперь только раз в год – в день летнего солнцестояния – избранные могли проснуться утром не в привычном черно-белом мире, а в удивительной многокрасочной стране. Сегодня трава и листва деревьев были зелеными; цветы радовали глаз разноцветьем голубого, желтого, оранжевого, нежно-лилового, сиреневого; кора деревьев отливала всеми оттенками коричневого – от терракотового до темного, почти шоколадного. А если повезет, и из темно-серых, свинцовых туч прольется летний дождик, то можно будет увидеть, как переливается всеми цветами солнечного спектра сияющая радуга.

Говорят еще, что когда-то, давным-давно, все люди обладали способностью видеть окружающее в цвете. Но потом что-то случилось, и многие потеряли этот дар. С тех пор только некоторые избранные могут наслаждаться всеми красками мира.

В эти глупые легенды Донна, конечно, не верила: мало ли, что напридумывают! Но радовалась, что сама – по какой-то неведомой причине - входит в число тех, кто один раз в году получает подарок - еще один, не отмеченный ни в каком календаре - день. И не просто «еще один», а – играющий всеми цветами и оттенками, недоступными в другие дни, когда мир возвращается к привычному, черно-белому облику.

…Донна медленно шла по песочно-золотистой дорожке парка, любуясь ясным небом такой пронзительной синевы, что аж смотреть больно; аккуратно подстриженными нежно-зелеными газонами, где, сплетаясь в причудливые узоры, росли розовые тюльпаны с белыми прожилками на изогнутых лепестках. Вокруг маленького пруда, на поверхности которого плавали белые водяные лилии, а золотисто-оранжевые рыбки играли в голубой с зеленоватым отливом воде, выстроились хороводом темнохвойные, разлапистые ели.

Молодая женщина остановилась, положила руку на живот: сегодня малыш что-то уж слишком разрезвился.

Интересно, унаследует ли ребенок дар матери? Сможет ли ее сынишка или дочурка так же, как сама Донна, каждый год проживать день, полный ярких красок и нежных оттенков, день, который озаряет монохромный, серый мир, в котором все - и обладающие даром, и не подозревающие о нем, - проводят большую часть жизни.

А если нет? Если ее малыш будет лишен возможности видеть всё это великолепие красок? Что будет делать он в тот день, который подарен Донне судьбой?

Говорят, что те, кто не входит в число избранных, даже не подозревают о существовании Того Самого Дня. Потому что он находится где-то «не здесь», не в привычной реальности, хотя и поблизости. Кажется, что границами между двумя мирами едва заметна, но открыть волшебное окно из серых будней в мир цветов и красок удается не многим.

Нет-нет, этого не случится! Это было бы слишком несправедливо! Это ее малыш, а, значит, он или она будет с мамой в этот удивительный, волшебный день!

Ребенок снова толкнулся в животе. Потом еще и еще. Донна побледнела от боли и медленно опустилась на траву.

Почувствовав неладно, прогуливавшиеся неподалеку парень с девушкой подбежали к женщине.

- С вами всё в порядке?

- Нет… кажется… ох! Не может быть! Доктор говорил, еще две недели…

- Вам нужно в больницу. Дорогой, звони в Скорую. Или вызови такси.

- О чем ты? Какая Скорая? В сегодня нас всего несколько десятков человек. Для остальных Того Самого Дня просто не существует.

- Ей нужен врач. Господи, ну неужели ничего нельзя сделать?!

- Пап, а как это случилось?

- В тот день я отправился гулять в парк. Шел по тропинке и увидел сидящую на траве беременную женщину – у нее уже начались схватки; растерянных молодых ребят рядом. Девушка очень испугалась и плакала… Сынок, я сделал все, что мог. Но мы были не в больнице, а на полянке. Да и я – не акушер, а кардиолог… Меня до сих пор мучает мысль, что, случись всё это в другой день, твоя мама и сегодня была бы жива.

- Папа, не надо так, - мальчик погладил отца по руке. – Ты ни в чем не виноват. У меня нет мамы. Но есть ты.

- Малыш, я никогда не скрывал, что ты – мой приемный сын.

- Ну и что! Ты все равно – мой настоящий папа. Самый лучший… А теперь, можно… можно… ты погуляешь вон там, по дорожке, а я тут порисую. Один.

Звякнул входной колокольчик. Хорошенькая девушка – продавщица подняла голову от книги, взглянула на вошедшего и снова уткнулась в любовный роман.

Этому покупателю не надо советовать, подсказывать: он сам выберет всё, что нужно. Странный мальчишка: приходит где-то раз в две недели, долго-долго перебирает тюбики с красками, потом вываливает их на прилавок, расплачивается, закидывает краски в рюкзачок и уходит. Замкнутый пацан, не разговорчивый: кроме «добрый день» и «спасибо» ничего от него не услышишь.

Сюзанна работает в магазине художественных товаров уже полтора года и за это время научилась различать до ста оттенков черного, белого и порядка семисот оттенков серых красок. Такое под силу только профессиональным художникам. Ей есть, чем гордиться: когда начинающие спрашивают, каким цветом лучше всего живописать первые березовые листочки, она без колебаний советует «серый №543». А вот для нежных, только что распустившихся листьев клена лучше подойдет «серый №545» - он потемнее. Едва заметно, конечно, но отлично поможет передать разницу между двумя листьями, лежащими на белом столе.

Но даже Сью непонятно, какие различия находит этот мальчишка между двумя тюбиками «серого №278». Почему так долго ковыряется в коробке с одинаковыми цветами, одни кладет обратно, а другие открывает и сравнивает, словно они чем-то отличаются?

Конечно, это ее не касается. Но любопытно же, черт возьми!

- Ну, дорогой, что ты выбрал? Давай, я посчитаю… Кстати, тебе, как постоянному клиенту, сегодня подарок. Что хочешь взять: макси-набор серых карандашей из 150 штук или две норковых кисточки?

Никакая скидка, на самом деле, мальчишке не положена, но Сюзанне так хочется разговорить пацана, выпытать: что он там себе мудрит с красками.

- Спасибо, лучше кисточки. Карандашами я не рисую.

- Предпочитаешь гризайль? Молодец, это гораздо сложнее, чем графика или гравюра. Слушай, а зачем тебе целых три «серых №376»? Будешь рисовать марину? Но для передачи оттенков морской волны лучше взять еще «серый №368» или «серый №369». А то у тебя всё получится в один цвет.

- Почему в один?

Сюзанна вздыхает и принимается объяснять очевидное:

- «Серый №369» поможет добавить в «серый №376» полутонов, сделать волны объемными. А если ты всё море закрасишь одной краской, оно будет выглядеть плоским и не настоящим. Поверь мне: не надо тебе три одинаковых краски.

- Да нет же, они не… - мальчишка замолкает на полуслове, краснеет, сгружает покупки с прилавка в рюкзак, бормочет «спасибо» и уходит.

- Отец, как ты думаешь, почему только я могу видеть краски нашего мира не один раз в году, как ты, мама или другие избранные, а постоянно? Я чувствую, что с каждым прожитым днем различаю всё больше оттенков, цветов, полутонов. Почему это не удается другим: тебе, например?

- Это очень сложный вопрос, сын. Возможно, причина в том, что ты родился в Тот Самый День. Яркий, разноцветный мир был первым, что увидели твои глаза. Именно таким он отложился на сетчатке, запомнился твоему младенческому сознанию. А это, в свою очередь, позволило активизировать ту зону мозга, которая отвечает за цветовосприятие.

- Тогда почему у тебя, у мамы, у тех, кого мы встречаем в Тот Самый День в разноцветном мире, в остальные дни эта зона не активна?

- Человеческий мозг – очень сложная и тонкая структура. Мы до сих пор не понимаем основные принципы его работы. Да и я, как ты знаешь, не специалист в этом вопросе. Возможно, для твоего мозга толчком стал процесс рождения. Появление на свет – чудо, но и сильнейший стресс, всплеск эмоций и ощущений такой силы, который мы даже не в состоянии себе представить. Дети очень быстро забывают о том, что они пережили в те мгновения: срабатывают рефлексы, позволяющие сохранить наш разум и защитить психику от подобных воспоминаний. Но какие-то детали происшедшего, видимо, все-таки остаются в глубинах подсознания. И способны повлиять на нашу дальнейшую жизнь, хотя мы и не понимаем, как именно проявляется это влияние.

- Но в моем случае оно очевидно: я вижу мир не монохромным, как все остальные люди.

- Возможно, ты прав. Но это только предположение, которое практически невозможно проверить.

- Почему? Если дело именно в силе эмоций, в яркости ощущений, тогда…

Парень останавливается на полуслове, задумывается. Потом начинает водить ножом по скатерти, что-то рисуя, стирая, рисуя заново: словно в руках у него не нож, а кисточка.

Мужчина смотрел на погруженного в свои мысли сына, не решаясь прервать молчание.

Сюзанна уже целый час ходила по выставке, но за это время увидела только пару заслуживающих внимания графических работ. Пожалуй, было еще несколько неплохих гравюр. Но и всё!

Молодые художники, работавшие в технике гризайль, все, как один, грешили удивительным однообразием палитры, неумением использовать близкие полутона для передачи различий между близкими оттенками серых цветов.

Зря она вообще сюда пошла: очередная выставка «молодых и перспективных», определенно, – пустая трата времени. Хорошо, что этот зал – последний.

Сюзанна скользнула взглядом по однообразным пейзажам, равнодушно прошла мимо невыразительных натюрмортов, пожала плечами на унылую марину. И вдруг замерла, еще не понимая, что привлекло ее внимание в такой простенькой картине.

Молодая мама с младенцем на руках сидит на траве возле пруда. За спиной женщины склоняются, глядя в воду, темные ели.

Не оригинальный сюжет, да и пейзаж не особо выигрышный.

Может быть, дело в технике? Как художнику удалось передать и прозрачность воды, и переливы маленьких рыбок в глубине, и отраженный свет солнца в волосах женщины, и мрачность высоких елей?

Сюзанна подходит ближе, всматривается в картину, словно ожидая, что портрет оживет. И он оживает. Нет, женщина не встает с колен, ребенок не тянет ручонки к девушке, но вся картина вдруг вспыхивает яркими, не виданными прежде цветами, врывается живыми оттенками и полутонами в монохромный мир, окружающий Сюзанну.

Она стоит: оглушенная нахлынувшими эмоциями, ослепшая от увиденного в картине нового, не двухцветного, а многоцветного мира.

И не замечает, как за ее спиной останавливается какой-то скучающий посетитель, потом еще один. И еще.

- Отец, как ты думаешь: они все увидели?

- Конечно, нет. Может быть, некоторые вообще не увидели, а только почувствовали. Что-то непривычное, настолько новое, что это невозможно сформулировать и озвучить. Людям потребуется немало времени, чтобы свыкнуться с изменениями. Но их мир уже никогда не будет прежним.

Легенда о единороге

"И дано будет каждому по вере его".

Свадьба Беллы и Роланда была скромной: позвали только родственников и близких друзей. Да оно и понятно: хоть отец жениха и считался в гильдии преуспевающим купцом, а семья – зажиточной, много денег ушло на обучение единственного сына в Парижском университете, на факультетах богословия и естественных наук. Зато теперь не только родители, но и все торговцы города могли гордиться тем, что Роланд стал первым из купеческого сословия, получившим звание магистра.

— Теперь богословом станет, Священное Писание толковать примется. А напишет какой трактат высокомудрый – так ему прямая дорога в Рим, в канцелярию Его Святейшества.

— А невеста-то хороша! Только что ж Бено сына на дочке лавочника женил? Магистру познатнее супруга полагается.

— Да они ж с детства помолвлены. Малышами еще были, а в церкви всегда рядышком стояли, за ручки держались. Красивая пара: дай Бог им счастья, любви и детишек здоровеньких.

— А зачем Роланду еще и естественным наукам понадобилось обучаться, ежели он в богословы метит? Говорят, науки эти – от нечистого, а ученые – которые козявок да птичек невинных препарируют – супротив Библии выступают.

— А еще говорят, что и алхимией они занимаются, и демонов вызывают, в Соломоновой пентаграмме в полнолуние стоя!

— Соседушки, да разве можно о таком – да на свадебном торжестве! И думаю, враки всё это: про ученых, что нечистому продались да на человеках опыты проводят. Разве Бено сыну позволил бы таким вещам обучаться? Я вот слышала, что науки эти естественные Роланду понадобилось знать, чтобы диспуты ученые вести. Знаете, как это в Париже делается: выходят ученые супротив богословов и спорят на какую-нибудь тему из Священного Писания. А чтобы спорить, надобно ж предмет спора с обеих сторон изучить. И противника своего тоже знать надобно.

— Это ты правду говоришь, Матильда! Ну что – за молодых! Дай Господь им всяческой удачи!

…Так, или примерно так судачили гости за жареным кабанчиком с каштанами и грецкими орехами да заливным из рыбы с морковкой и травами ароматными, под вина красные да белые из местного прославленного винограда.

Но нам, правдивым летописцам, сплетни сии интересны мало, потому что речь в нашей хронике пойдет о молодом ученом и богослове, что сидит сейчас во главе стола рядом с очаровательной невестой, улыбаясь гостям и благодаря их за то, что почтили свадьбу своим присутствием.

Поздно вечером, когда разошлись подвыпившие и шумные гости, Белла и Роланд остались одни в своей маленькой уютной спаленке, так же, как и весь дом, сиявшей чистотой и новизной – как и все жилища молодоженов.

Молодая жена уже собралась было пойти в будуар, чтобы переодеться в ночные одежды – прозрачные и соблазнительные. Ей так хотелось, чтобы первая брачная ночь – столь долгожданная – прошла самым наилучшим образом, и стала волшебным началом их новой жизни. Так, как рассказывала подружка, месяца два назад вышедшая замуж, а совсем не так, как вещал строгий священник на исповеди перед свадьбой.

— Подожди, любовь моя, не уходи, — остановил Беллу Роланд. – Прежде чем начнется наша совместная жизнь, о которой, поверь мне, я мечтал столь же страстно, как и ты, я хочу поговорить с тобой о том, какой именно она будет.

И мужчина, взяв жену за руку, усадил ее на кровать.

— А разве есть в этом сомнения, дорогой? Я верю, что наша жизнь будет счастливой, полной любовью. Мы проживем ее вместе, вырастим детишек, увидим внуков, состаримся рядышком, и я надеюсь, что Господь будет столь милостив, что подарит смерть нам в час единый.

— Если ты захочешь, любимая, наша жизнь будет именно такой. Но есть у меня мечта, которой я поделюсь с тобой, потому что не должно быть у любящих супругов тайн друг от друга. Когда много лет назад безусым школяром прибыл я в Париж, то накинулся на учебу и открывшиеся мне богатства библиотек, как одержимый. Конечно, не буду лгать тебе, были в нашей жизни и студенческие попойки, и драки с местными парнями за красоток парижских, но большую часть моей жизни занимали книги. В них искал я утешения, истины и вдохновения для дальнейших трудов. И много читал я – купеческий сын, дальше родного города не бывавший — о дальних странах и путешествиях. О многих чудесах, прекрасных городах и волшебных замках узнал я. И о диковинных существах, в неведомых странах обитающих. Но больше всего был я потрясен, когда узнал, что единорог, коего почитаем мы за символ Христа невинно распятого, существует на самом деле. И обитает он в странах, где жители черны, как эбеновое дерево, и украшают они себя ожерельями из золота и изумрудов и топазов, и стоит там жара, как в печи кузнечной, и потому жители эти ходят почти нагишом, только срам повязками из травы прикрывая. Но, как говорят ученые умы, единорог тот не бел и прекрасен видом, а страшен и дик. Толсты, как колонны, лапы его, жестка и черна шкура, и, хотя имеет он единый рог посреди лба, но использует его для прободания того, кто приблизится к нему. Ибо зол этот зверь и опасен. И, как ученый, не могу я не верить словам моих учителей. Но, с другой стороны, почтенные отцы церкви утверждают – и нет оснований сомневаться в этом – что единорог бел и нежен обликом. И только невинная дева может поймать этого зверя: должна она сесть на поляне в лесу, где водится единорог, и придет он, и преклонит главу на ее лоно. Вот, когда прочитал я все эти противоречивые свидетельства, поселилась в душе моей мечта – мечта ученого и богослова – добраться до тех далеких стран и увидеть сего зверя живьем. И узнать, каков же он на самом деле. Но ныне я – женатый человек, — тут Роланд взял Беллу за руку и нежно поцеловал, — и если хочу отправиться в такой дальний поход, то только с твоего согласия.

— Дорогой, если есть у тебя мечта, ты должен все силы положить на то, чтобы осуществить ее. И не мне отговаривать тебя от этого пути, как бы долог и опасен он ни был. Я буду скучать по тебе, и лить слезы, сидя у окошка, но я не буду удерживать тебя от того, к чему стремится твое сердце.

— Спасибо тебе, любимая! Я знал, что ты поймешь и поддержишь меня.

— Но скажи мне: положим, ты найдешь этого зверя и увидишь, что он не таков, как говорят ученые, а таков, как говорят богословы. Прости, Роланд, я не училась в Париже, поэтому слова отцов церкви вызывают у меня более доверия, чем авторитет твоих учителей с факультета естественных наук. Так вот, подумай: как же призовешь ты единорога, если подобен он обликом белой лошадке с рогом посреди лба. Где в диком лесу, среди диких племен найдешь ты девственницу, чтобы приманила дивного зверя?

— Мне, дорогая, слова моих учителей кажутся более верными, но, как ученый, не могу я исключить и описанную тобой вероятность. И спасибо тебе, что указала мне на оплошность. Действительно, говорят, что обитающие в жарком краю люди живут без всяких понятий о морали и невинности, потому и возлегают до брака с кузинами, тетями или женами отцов своих. Верно, не найдется у них там невинной девы. Значит, не стоит и затевать весь этот поход.

Видя любимого супруга в печали, Белла задумалась. А потом сказала:

— Если не прикоснешься ты ко мне этой ночью – а знаю я, нет у тебя сомнений в моей невинности, — смогу я отправиться с тобой в те далекие страны. Уверена, вместе мы отыщем единорога. Если окажется он страшен и дик, ты защитишь меня, ибо ты мужчина. Если же будет этот зверь прекрасен и невинен, я помогу тебе поймать его.

— Нет-нет, любимая! Путь в эти страны труден и опасен. Я не могу взять тебя – мою самую величайшую драгоценность — с собой в такое далекое путешествие. И не хочу лишать тебя радостей благословенной любви. И, кто знает, если мы проведем эту ночь вместе, может быть, Господь дарует тебе дитя, которое будет утешением твоим до моего возвращения.

Белла только головой покачала: она не была ученой, как Роланд, потому больше верила в сердце своем, что единорог – волшебный зверь — именно такой, как говорится в толкованиях к Священному Писанию. Потому долго спорила молодая жена с супругом и к рассвету ей удалось убедить его, что в путешествие должно им отправиться вместе.

Воздержание по отношению к давно желанной и любимой подруге не смущало Роланда, привычного к аскетическим годам учебы. Больше беспокоилось сердце его о том, что на столь опасном пути могут встретиться им трудности, которых Белла не выдержит. Но любимая уверила мужа, что рядом с ним способна выдержать она всё и даже более.

На рассвете, закинув котомки за спины, тихонько вышли они из своего милого, уютного домика, оставив только записку родным, чтобы те не считали детей погибшими раньше срока.

Пока шли Белла и Роланд по прекрасной Италии, путь их был прекрасен и легок. И могли бы счесть они его за свадебное путешествие, если бы не данный ими обоими обет воздержания – во имя мечты. Но потом пришлось им переплывать бурное море на корабле, переживать штормы и бури, побывать в странах, где жители не почитали Христа, а поклонялись Аллаху и Магомеду – пророку его. И там не раз приходилось Роланду вынимать меч из ножен, чтобы защитить любимую супругу от посягательств неверных. Но и в тех далеких странах встречались им люди – местные ученые и учители богословия, — которые с радостью принимали коллегу в своем доме. И вели они долгие диспуты за чаркой вина (ибо Аллах запрещает пьянство не умеренное, но дозволяет питие разумное за мирной беседой) об устройстве мира, о том, как зачинался он, о грамматике языков неведомых. И о звере-единороге, которого почитали мусульманские учителя скорее таким, как полагал Роланд – страшным и жестоким зверем, нежели таким, как верила Белла – травоядной лошадкой с витым золотым рогом посредине лба.

И прошло несколько лет, прежде чем добрались влюбленные до страны, где жители черны, как эбеновое дерево, и украшают они себя ожерельями из золота и изумрудов и топазов. И стояла там жара, как в печи кузнечной, и потому местные ходили почти нагишом, только срам повязками из травы прикрывая.

Несколько месяцев прожили Белла и Роланд в пальмовой хижине, изучая язык чернокожих жителей, оказавшихся, несмотря на свой страшный вид (а были губы их черны и вывернуты наружу, а носы приплюснуты, а мышцы крепки и толсты), очень добрыми и миролюбивыми. И почитали они Беллу за богиню, что спустилась к ним с радуги, потому что никогда раньше не видели столь прекрасной видом женщины: с кожей нежной, почти прозрачной, с глазами голубыми, как воды глубокого озера, и волосами цвета золота или солнца.

Ученый и его супруга пытались разубедить приютивших их людей, потому что считали великим грехом обожествление смертного человека, но чернокожие были упрямы, и каждое утро приносили к порогу хижины скромные дары для своей белоликой богини: цветы, и фрукты, и местное вино из тыквы.

И однажды вечером, сидя со старейшиной деревни на площади, Роланд спросил о единороге, который, согласно ученым трактатам, обитает в диком лесу.

Старик только головой покачал:

— Не знаю, зачем тебе этот зверь нужен, о путешественник! Но он опасен, может растоптать тебя и твою прекрасную супругу в единый миг! Не хотелось бы нам плакать на ваших похоронах, – услышав это, Роланд обрадовался, потому что слова старейшины подтверждали его мысли о том, каким должен быть единорог. А Белла огорчилась, потому что по-прежнему верила словам святых отцов.

— Ты знаешь, почтенный, я – ученый. Я собирал в твоем краю травы и камни, каких нет у меня на родине. И я хочу увидеть этого диковинного зверя. А для защиты – моей и жены – есть у меня волшебная палка, пыхающая огнем и убивающая на расстоянии. Помнишь, ты ведь раньше не верил в это волшебство, пока я на твоих глазах не убил тигра, задравшего насмерть двух охотников.

— Ты – могущественный маг, путешественник. А твоя прекрасная жена – богиня. Но колдовство ваше – мирное и светлое. Не уверен, что сможете вы победить этого зверя.

— Но только ради него мы проделали такой долгий путь! – воскликнула Белла. – Мы не можем сейчас отступить.

— Ну что ж, — вздохнул старик. – Пусть будет по-вашему. Завтра двое моих воинов отведут вас туда, где водится этот зверь.

Путь к реке, куда приходит на водопой волшебный зверь единорог, занял почти целый день. Белла, Роланд и двое охотников долго шли влажными джунглями, уворачиваясь от ядовитых цветов, прекрасных, как птицы Рая и опасных, как злоба Ада; спотыкались о корни могучих деревьев, столь толстых, что десять человек, взявшись за руки, не смогли бы обхватить стволы; прорубая топориками тропу в сплетении нежно-зеленых лиан; любуясь вспархивающими с кроны птичками, похожими на бабочек, и прячущимися в траве бабочками, поющими, как птички.

Наконец, перед закатом, они вышли к могучей полноводной реке, и спрятались чуть в стороне от протоптанной зверями тропы.

Увидев следы этих зверей, Роланд возрадовался: были эти следы толсты и круглы, сильно вдавлены в землю. А, значит, единорог был, скорее всего, таким, как писали учителя с факультета естественных наук.

Когда ярко-алое закатное солнце коснулось края далеких гор, на тропе послышались шаги.

— Это тот зверь, которого вы ищете. Он – великий правитель этого леса, — прошептали охотники, серея лицами от страха, но не смея бросить белокожих друзей в опасности, ибо не подобает такое поведение воинам.

— Я слышу, слышу цокот его копыт! – обрадовалась Белла.

— Я тоже слышу громкий топот: так может бежать только огромный, тяжелый зверь! – воскликнул Роланд, передергивая затвор.

— Нет-нет, — рука жены отвела в сторону ствол оружия. – Посмотри, вон там, за поворотом тропы, в сгущающейся тьме сияет золотое облако. Это настоящий, божественный единорог.

— О чем ты, любимая? – ученый попытался отодвинуть Беллу подальше в высокую траву. – Я вижу только черную тень в темноте леса.

— А я вижу, как белая лошадка с рогом посреди лба выходит нам навстречу. Она прекрасна и нежна, и облако света окутывает ее, а копыта при ходьбе выбивают разноцветные искры.

— И я вижу его: он толст и чёрен, морда его приплюснута и страшна. Вонь от его тела разносится по всей округе. Берегись же, он бежит прямо на нас!

— Вот он! – хором вскричали охотники, падая ниц. – Вот идет царь и повелитель этого леса!

Белла вышла на тропу и протянула руки к зверю, который, казалось, не шел, а парил над землей.

Роланд, видя несущееся на его любимую страшилище, заслонил жену и выстрелил почти в упор, чувствуя, как острие рога протыкает насквозь его тело, наполняя внутренности невыносимой болью.

Когда рассеялся дым от выстрела, и ушла мертвая тишина, сменившись привычными ночными звуками леса: уханьем сов, перекличкой ночных птиц, перешептыванием листьев на ветру, — два чернокожих охотника выбрались на тропу, сгорая от стыда за проявленную трусость.

Один из воинов поднял на руки тело Роланда, другой – подхватил рыдающую о погибшем супруге Беллу. Возле мертвой туши носорога мужчины оставили памятные метки, чтобы другие жители деревни пришли сюда после рассвета за мясом повелителя леса.

Печально двинулись охотники в обратный путь, опасаясь заблудиться или встретиться во тьме с хищниками. Но – странно дело: чем дальше они углублялись в джунгли, тем светлее становилось вокруг. Словно волшебный золотисто-голубоватый свет разливался над тропой, прогоняя зло в глубь дикого леса. И, когда посмотрели чернокожие воины и Белла назад, то увидели, что за ними, едва касаясь земли копытами, следует прекрасная обликом белая лошадка с витым рогом посреди лба.

Три секунды до начала вечности

Джонни выскочил из метро и раскрыл зонт: начинал накрапывать мелкий дождь. Народу на улице, несмотря на середину рабочего дня, было что-то слишком много, - и все с зонтами, - так что Джону приходилось лавировать между пешеходами. На перекрестке, возле светофора, образовалась настоящая пробка.

«Чертов город! Специально машину не взял, чтобы побыстрее до места добраться, так нет же – уже человеческие заторы образуются!»

Джонни вытащил из кармана смартфон: посмотреть время, но иконка часов на главном экране моргала, цифры расплывались.

«Что за ерунда?!»

Парень пощелкал по картинкам меню: все функции работали нормально, кроме часов.

«Глюк, наверное!»

Разглядеть время на больших часах на стене какого-то офиса напротив тоже не получилось: за пеленой дождя неоновые цифры казались призрачными танцующими силуэтами.

Светофор наконец-то заподмигивал зеленым глазом, и Джонни рванул через дорогу: еще не хватало опоздать на собеседование.

Катрин так увлеклась очередной серией «Приглашения к любви», что только после финальных титров осознала, какая тишина стоит в квартире. Испуганная молодая мама вбежала в детскую: трехмесячная Соня сладко спала, пуская пузыри и посапывая.

«Странно, почему она еще спит? Разве ей не пора есть?.. А сколько сейчас времени?»

Катрин посмотрела на дурацкие электронные часы, висевшие на стене только потому, что их подарила мамочка Тэда. Экран был чёрен и безмолвен.

Включать компьютер или искать по квартире мобильник женщине совершенно не хотелось, поэтому она попыталась включить мозг. После «Приглашения к любви» это удалось сделать с трудом.

«Тааак… Я покормила Соню в девять часов утра. Потом позавтракала сама, налила чаю, взяла бисквиты и села смотреть кино. Сериал идет пятьдесят минут… Уффф! Кажется, часа два всего прошло: значит, маленькой еще не пора есть. А часы эти надо выкинуть к черту: который раз ломаются. И пусть Тэдди не вопит, что это подарок от «дорогой мамули!» Все равно выкину!»

Стелла еще раз внимательно осмотрела себя в маленькое зеркальце. Довольная результатом, закрыла косметичку и начала набирать очередную, уже двадцатую с утра, смс-ку Стюарту.

День начался сегодня просто замечательно. А уж вечер обещал быть прямо-таки волшебным.

- Мисс Браун, какого… вы делаете?! Где отчет по последним изменениям котировок на бирже?

Стелла захлопала глазами. Вот в отсутствии этих отчетов она была ну ни капельки не виновата.

Придя на работу как обычно, к 8:00, Стелла проверила вчерашние вечерние котировки, забила их в таблицу, а сейчас, регулярно обновляя страничку (между прочим, даже чаще, чем Инстаграмм!!!), ждала новых данных, которые почему-то не спешили появляться на экране.

Изложив все это тупому боссу («Жирная свинья! Когда он уже научится пользоваться антипреспирантами!»), хорошенькая секретарша ожидала, как минимум, очередного взрыва эмоций.

Но, как ни странно, мистер Томлисон совершенно нормальным голосом спросил:

- У вас тоже нет обновлений? Неужели у них сайт повис? Другого объяснения я не вижу, потому что сейчас уже… - босс взглянул на дорогущий «Ролекс» на запястье, выпучил и без того выкаченные глаза, и, бормоча что-то про пожизненную гарантию, удалился в свой кабинет.

Стелла пожала плечами и вернулась к прерванной смс-ке.

Джордж Биддель (названный этим идиотским именем в честь какого-то давно почившего предка), насвистывая в такт звучавшей по радио песенке, закончил прикручивать прапрадедушкины часы-луковицу к старенькому тостеру, которому давно уже было пора отправиться на помойку. Вообще-то, если честно, именно с помойки Джорджи его и притащил, потому что обожал ковыряться с разными старыми железками: как электронной, так и доэлектронной эпохи. Бестолковые потребители выкидывали вполне годные к работе приборы, покупали новые, через пару лет выкидывали и их. Этот бесконечный процесс («А они называют его прогрессом!»), ведущий к захламлению и без того загаженной планеты, приводил парня в бешенство своей бессмысленностью. И лишний раз подтверждал весьма невысокое мнение Джорджи о собратьях по биологическому виду.

- Джоуи, дорогой, иди обедать!

Парень улыбнулся.

Крисси – единственная, кто его понимает. И ее нисколько не напрягает, что бойфренд постоянно тащит в дом старые бытовые приборы и компьютеры прошлого века. Ей даже нравится, что их стиральная машинка, выглядящая как антиквариат из 60-х, может работать на 145-и режимах. А кухонная плита, хоть и занимает многовато места, оборудована духовкой, готовящей кучу разных блюд – прямо как в фантастических фильмах.

И никакая система безопасности им, хоть они и живут в дешевенькой квартирке в Вест Энде, не нужна. Потому что домашний компьютер прекрасно отслеживает все попытки забраться в дом через дверь или окна, и пугает до мокрых штанов грабителей возникающими из ниоткуда пушками и пулеметами с красными точками лазеров, упирающимися прямо в лоб нарушителям спокойствия. Оружие, конечно, бутафорское, но впечатление производит.

Джоуи погладил по ржавому боку тостер: он еще не придумал, что это будет.

«Додумаю после ланча», – решил парень и отправился на кухню, указав домашнему дрону, висевшему в воздухе над головой хозяина, на оставленную на столе чашку.

Анна поправила очки и вздохнула: эти тупые туристы, желающие селфи на фоне каждой достопримечательности, ее уже порядком утомили. Этим людям было все равно: что она рассказывает, какие легенды и загадки связаны с тем или иным зданием, какие великолепные виды открываются с галереи. Им важно было одно: запечатлеть себя «на фоне» и тут же постануть фотку в какую-нибудь соц. сеть.

Слава богу, экскурсия уже подходила к концу, а значит, и мучения Анны (бакалавра истории искусств) тоже.

Собрав своих овец в кучку, девушка начала рассказ.

- Мы находимся перед одним из самых знаменитых зданий нашего города – Вестминстерским дворцом. Конечно, все вы знаете, что одна из четырех башен – Биг Бэн – является символом Лондона, - переждав щелканье камер смартфонов, Анна продолжила. – Часы на башне были созданы мастером Эдвардом Джоном Дентом и его приемным сыном Фредериком, а спроектировал их сэр Эдмунд Беккет с помощью астронома Джорджа Эйри. Работа над механизмом была закончена…

…Высокий, седой джентльмен в потертых брюках и рубашке с закатанными рукавами, ворча, копался в механизме. В башне было холодно: сквозь щели между циферблатом и металлическим каркасом задувал ветер, влетали брызги дождя. Руки мужчины покраснели от холода, но джентльмен продолжал свою работу.

- Они всегда, всегда меня недооценивали. Подумаешь, какой-то астрономишка! Ну что он понимает в часовых механизмах. Подержи эту детальку, дорогой Джорджи, перерисуй этот черновик чертежа, созданный почтенным сэром Беккетом. Спасибо, дорогой Джорджи, дальше мы справимся с Эдвардом сами, а ты вали обратно в свой Гринвич и смотри там на звездочки. Да!!! На звездочки! Да что они вообще понимают в астрономии! – джентльмен так возмущенно дернул втулку, что она чуть было не соскочила с шарнира. Установив упрямую деталь на место, мужчина тряхнул гривой седых волос и продолжал уже тоном ниже.

- Только они не учли – этот надутый сэр индюк и мастер Эдвард, что я, конечно, отправился обратно в Гринвич! Да!!! Именно в Гринвич! Потому что они меня выгнали. Дураки безмозглые! У меня там была целая лаборатория! И отменные телескопы, да! Чтобы наблюдать за звездами! И я вычислил, с точностью до десятой доли секунды, когда наступит время Последнего и Окончательного Парада Планет, способного повлиять на ход часов всего мира: и механических, и этих самых – новомодных - электронных. И, совершив это открытие, я удалился на Тибет! Да-да, на Тибет! Где в компании высокодуховных монахов провел эту сотню с лишним лет! И вот теперь я здесь! А где они, эти чванливые часовых дел мастера? – джентльмен захихикал. – А они давно в могилах. И мерзкие, гнусные червяки уже слопали мяско с их косточек. Зато теперь я снова здесь! И я отомщу: за то, что эта выскочка с бакалаврским дипломом даже не знает мое второе имя; за то, что никто не помнит, что именно я был истинным автором проекта Биг Бэна!

Мужчина закрепил дополнительную шестеренку в механизме и протянул от нее приводной ремень к основному валу, управляющему движением стрелок.

- Нет, не буду я им мстить. Месть – это мелко и недостойно такого великого ученого, как я. И такого великого часовых дел мастера. О, да! У меня было более ста лет, чтобы создать это маленькое, изящное дополнение к основному механизму, - джентльмен с нежностью погладил колесики и шестеренки, соединенные с небольшой черной коробочкой, на крышке которой красовались две кнопки – красная и белая. – В моих силах трансформировать никому не нужную и никем не используемую энергию небесных тел в силу, позволяющую нарушить естественное течение времени на Земле. И повернуть время вспять. Отныне я – Повелитель Времени. Нет, я Бог! Ибо сказано в Писании: «Времени уже не будет…»

Последовала долгая пауза, во время которой коробочка была наконец-то установлена на внутренней поверхности циферблата и соединена с основной движущей шестеренкой часов.

- А еще сказано: «И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет», - пожилой джентльмен задумался. Даже безумноватый огонек в его глазах погас. – Интересно, а что увижу я?

- …и буквально через несколько секунд вы сможете услышать знаменитые колокола Биг Бэна. Мы специально спланировали нашу экскурсию так, чтобы попасть сюда к полудню, - Анна вздохнула: на сей раз удовлетворенно. Кажется, ей удалось зацепить и расшевелить своим рассказом даже самых равнодушных экскурсантов. Это было приятно. – Итак…

Девушка сделала традиционную паузу и подняла руку.

В тишине, которая, казалось, внезапно окутала всегда шумную площадь, над городом поплыли тяжелые звуки колокола.

«Один… два… три… четыре…» - по привычке мысленно отсчитывала Анна.

…Двенадцать… тринадцать… четырнадцать…

Девушка обвела взглядом площадь. Лица людей – и лондонцев, и многочисленных туристов – выражали самые разные чувства: страх, изумление, растерянность, животный ужас. И все смотрели в одну точку: на часы, стрелки которых вращались с немыслимой скоростью, причем в противоположном направлении. Из шпиля башни вырывался тонкий серебристый луч, направленный куда-то в пасмурное небо.

А еще к Биг Бэну, словно притягиваемые чудовищным магнитом, со всех сторон неслись по воздуху часы всех видов и типов: изящные дамские наручные, помахивающие золотыми браслетками; простенькие электронные будильники, похожие на плитки молочно-белого шоколада; тяжелые напольные, сохранившиеся с викторианской эпохи; домики с кукушками, трепещущие на лету крылышками и волочащие за собой гирьки. А еще воздух гудел от огромного количества приборов, в которые были встроены часовые механизмы или таймеры: от кофеварок и смартфонов до посудомоечных машин и офисных кондиционеров. Подобно стае шмелей-мутантов, они атаковывали Вестминстер и просачивались в окошки, двери, пробивали дыры в стенах дворца и башни.

…В маленькой комнатушке за циферблатом уже негде было развернуться, но часы все продолжали и продолжали прибывать. Почтенный джентльмен замучился поначалу расставлять, а потом и попросту раскидывать все приборы, показывающие время, по углам.

Мужчина выглянул в окно: струй дождя уже не видно было за танцующими в воздухе часовыми механизмами века высоких технологий.

- Уффф! Как же просто было в наше время, - пробурчал астроном. – А эти современные людишки секунды не могут прожить без того, чтобы не проверить: который час. Пора заканчивать этот балаган, а то меня тут попросту завалит раньше, чем я устрою им свой личный конец света!

Джентльмен посмотрел на черную коробочку: по маленькому экранчику бежали линии и символы, понятные только творцу механизма. И они означали, что энергия выстроившихся в ряд планет уже сфокусирована и направлена на Землю.

Еще мгновение - и Времени больше не будет.

Вдохновленный этой мыслью, мужчина окинул мысленным взором расстилавшийся под его ногами город. И увидел разинувшую рот девицу в очках у подножия башни; молодого безработного клерка, не в ту сторону пытающегося открыть дверь шикарного офиса; бестолковую мамашку, укачивающую раскричавшегося от временных приливов младенца; и хорошенькую секретаршу, все еще пребывающую в мечтах о вечернем свидании.

- Нет, эти ничтожества однозначно не заслуживают жизни. Они и такого фееричного конца не заслуживают, - пробормотал джентльмен и уже занес руку над красной кнопкой, как что-то весьма чувствительно приложило его по затылку.

Мужчина обернулся и увидел влетевшую в башню очередную стайку оснащенной часами техники. Прямо перед носом у рассерженного ученого висел старенький тостер. Джентльмен попытался отмахнуться от него, но тостер, качнувшись назад, с размаху врезал Повелителю Времени в челюсть, отправив его в нокдаун.

Последнее, что увидел Джордж Биддель Эйри, погружаясь в вечный мрак, были странно знакомые часы-луковица, зачем-то прикрученные к тостеру. На часах готическим шрифтом было выгравировано: «Почтенному профессору Дж.Б. Эйри от коллег в день юбилея».

Набор для творчества

- Добрый день. Могу я поговорить с ***? – голос в телефонной трубке звучал невнятно, его заглушал шум проезжающих машин, но я все-таки ухитрился расслышать свою фамилию.

- Я вас слушаю.

- Это курьер из фирмы «Сотвори свой мир» беспокоит. Я должен был приехать до 14.00, но попал в пробку…

Как же, «в пробку он попал»! А то я не слышу чавканья в трубке. Наверняка, заскочил в МакДак перекусить. С другой стороны, а что я злюсь? Что он, не человек, ему пообедать не надо? Столько месяцев ждал, подожду еще пару часов.

- Да вы не беспокойтесь, я никуда из дома не собираюсь уходить. Когда вас ждать?

- Думаю, через пару часов буду.

Наконец-то этот нескладный юнец уходит, получив причитающиеся ему деньги: все, как просили, даже без сдачи. На чай, правда, я ему не дал, ну да ладно.

Чувствуя себя Гобсеком, утаскиваю коробку с долгожданным сокровищем в комнату, отключаю телефоны – и городской, и мобильный, вырубаю Интернет. Жаль, дверной звонок не отключишь, но можно покрепче прикрыть дверь и включить Вивальди.

Трясущимися руками открываю большою черную коробку с серебристой надписью готическим шрифтом (интересно, кто им дизайн разрабатывал? Стильненько получилось).

Так, что тут у нас.

Набор фишек для гадания: белые, черные, розовые, синие, красные, серебристые, радужные, цвета неба на закате, цвета моря перед штормом, цвета глаз моей любимой, цвета первой весенней зелени и опавшего кленового листа, цвета ужаса и любви, цвета радости и горя. Всех возможных и невозможных оттенков с палитр Ван Гога, Дали и Куинджи – собранных в одну, перепутанных красками, оттенками и волшебными, немыслимыми мазками. Встряхиваю в руке легкие деревянные кружочки, пропускаю через пальцы, как горстку песка на морском берегу. С легким перестуком прохладные (почему? они же из дерева) фишки сыплются на стол. Осторожно собираю и складываю их обратно в холстяной мешочек.

Разворачиваю тонкую папиросную бумагу, скрывающую тубус калейдоскопа. Не могу удержаться от искушения, заглядываю в круглое окошко. Передо мной мелькают удивительные, никогда не виданные пейзажи: красное марсианское небо с неведомыми звездами и неизвестным солнцем; сиреневые горы с вкраплениями золотых песков и нежно-салатовых островков лугов; зачарованный лес с живыми деревьями, переплетающими тонкие пальцы-ветки, роняющими на тропинку сухие сучья и пожелтевшие листья; техногенный мир, похожий на огромную лабораторию – всю из стекла и стали, с бесшумными летающими машинами и самодвижущимися тротуарами; призрачный готический замок, подмигивающий огоньками свечей в высоких стрельчатых окнах, окруженный туманами и облаками.

С трудом заставляю себя оторваться от окошка, заворачиваю калейдоскоп в бумагу и возвращаю в коробку.

Карты Таро высыпаются из кожаного футляра, стоит мне взять его в руки. По столу разлетаются изображения принцев с волшебными мечами в руках; нежных принцесс в золотых коронах; мерзких бородавчатых жаб с вампирьими зубами; полупрозрачных привидений; роботов-трансформеров с направленными прямо на меня визорами; воинов и драконов; мантихор и офисных работников; невинных детишек и чудовищных монстров; магов в высоких шляпах и серийных убийц. Все они перемигиваются между собой, указывают на меня пальцами, перешептываются. Кажется, я даже различаю отдельные фразы, но не могу постичь смысл: чтобы освоить все их языки, потребуется немало времени.

Шепот и смех становятся громче: что-то они расшалились. Хотя, и их можно понять: столько времени просидеть взаперти в темноте! Но пока пусть отправляются обратно, в чехол.

В большом прозрачном пакете упрятан паззл из бесконечного количества кусочков, с бесконечным числом вариаций финальной картинки, многоразовый. Никогда заранее не предугадаешь, какая картина получится у тебя на этот раз. Не буду пока открывать: собирай потом по всей комнате кусочки. А вдруг пропадет какой-нибудь? Фирма, конечно, гарантирует, что паззл бесконечный, но кто его знает. Лучше ничего не терять.

На самом дне лежит инструкция. Читать мне ее категорически не охота. Всё, что можно, я уже вычитал на сайте фирмы и в присланном по электронке договоре. Кстати, именно в нем прописано условие, что набором нельзя пользоваться, не ознакомившись с инструкцией. И страшные кары на три страницы, если я этого не сделаю – вплоть до изъятия посылки и пожизненного бана в магазине. А оно мне надо? Вот и не будем нарушать.

Правила гадания на фишках, интерпретации цветовых сочетаний; правила выбора картинки и фиксации нужной в калейдоскопе; правила выбора мини-комплекта Таро для разных ситуаций и проблем; правила отсчета кусочков паззла в зависимости от того, изображение какого размеры и формы желаешь получить в финале.

Все это я знаю, да не просто знаю, а наизусть выучил за долгие месяцы ожидания.

И, наконец, на самой последней странице - сверкающими алыми буквами Warning! Обалдели они там, что ли? Сейчас будет: не ронять, не терять, не давать детишкам, не оставлять возле открытого огня, не мочить и прочая стандартная ерунда.

Золотистый прямоугольник посреди страницы. Стереть его нужно прилагающейся медной монеткой, которую можно отклеить от обложки только после прочтения инструкции.

Но я хороший, законопослушный… я все прочитал… дайте мне мою монетку. Тааак… стираем, аккуратненько…

«Пользуясь нашим «Набором для творчества», будьте предельно осторожны. Созданные с его помощью литературные миры являются абсолютно реальными и могут оказывать воздействие на тот мир, в котором вы проживаете. Фирма-поставщик не несет ответственности за степень непредсказуемости подобных воздействий».

Творец миров

Я – человек упорядоченный. Наверное, причина тому – моя профессия. Я – бухгалтер. Каждое утро, ровно в восемь часов, я выхожу из дома и иду на работу, где произвожу расчеты, подписываю бумажки, распечатываю длиннющие отчеты и свожу дебет с кредитом – ровно до восемнадцати часов (с часовым перерывом на обед). Потом я возвращаюсь домой привычным маршрутом: по центральному проспекту, сияющему в свете огней рекламных щитов и переливающихся витрин магазинов.

Напротив моего дома расположена булочная-кондитерская, где пожилая продавщица (не люблю молоденьких вертихвосток!) подает мне традиционный кофе со свежим, еще теплым пирожком, посыпанным сахарной пудрой.

Потом я заглядываю в ближайшую лавочку и покупаю овощи и стейк для холостяцкого ужина.

Да, я живу один. Полагаю, что вас это не удивляет. Вы, наверное, сейчас подумали: «У такого правильного, скучного, занудного человека в футляре и не может быть семьи. Жена, дети – это всегда беспорядок, шум, голоса. А этот тип наверняка предпочитает тишину и покой».

В чем-то вы правы. Но причина совсем не в том, что я не люблю детишек или сторонюсь женщин.

Просто у меня есть секрет, которым я не могу и не хочу делиться ни с кем. Может быть, он покажется вам таким же скучным, мелким и занудным, как и я сам, но тут уж ничего не поделать: он у меня есть, и он для меня важен. А вы уж думайте, что хотите.

Когда-то давным-давно, как пишут в сказках, меня отправили на курсы повышения квалификации в соседний город. Надо признать, что в свободное время я чувствовал себя неуютно: постель в номере была с двумя подушками, а не с одной, как я привык; напротив отеля располагался суперсовременный бар, а не уютная кондитерская; стейков на ужин в ресторане не подавали, а только отбивные или котлеты. Наверное, все эти обстоятельства, вместе взятые, вывели меня из состояния привычного душевного равновесия и послужили причиной дальнейших событий.

В общем, после ужина я почему-то не пошел в номер, чтобы посидеть у камина с бокалом виски и интересной книжкой, а отправился гулять по городу. Хотя ничего интересного там не было: обычный провинциальный городок, чуть побольше нашего.

Бродя по улицам без определенной цели, я заглядывал в витрины магазинов и окна кафе и ночных клубов. И вот, на тихой маленькой улочке, скользя взглядом по освещенным стеклянным прямоугольникам, за которыми шла неведомая и не интересная мне жизнь, я случайно заметил на прилавке какой-то сувенирной лавчонки нечто, привлекшее мое внимание.

Я тогда не понимал, да и сейчас не понимаю, что заставило меня толкнуть звякнувшую мелодией ветра дверь и войти внутрь. Это был странный, не свойственный мне порыв, желание, подобного которому я не испытывал – ни до, ни после этого случая.

Лавка была темная, едва освещаемая двумя шестисвечниками; какие-то плохо видимые предметы были разложены в пыльных витринах - казалось, только для того, чтобы просто создать антураж; а за прилавком стоял продавец – сухонький старичок: как бы банально это ни прозвучало, древний, как само Время.

Я уверенно подошел к прилавку и, даже не поздоровавшись, ткнул пальцем в большую коробку красного дерева:

- Это я возьму.

- Вы уверены? – в голосе продавца звучало нескрываемое удивление.

- Уверен.

Старичок покачал головой, вздохнул, открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но так и не сказал. Он молча упаковал в шуршащий пергамент коробку, потом назвал цену – слишком высокую для меня, но я не стал спорить и так же молча отсчитал купюры.

А потом схватил приобретенное сокровище и выскочил на улицу – пока продавец не передумал.

С тех пор каждый вечер, после ужина и непременного стаканчика виски возле камина я сажусь за большой стол в гостиной и, открыв коробку, расставляю черные и белые фигуры. Нет-нет, не так, как полагается делать это перед началом игры. Да и с кем мне играть?!

Из шахматных фигур я создаю свой мир – мир волшебно-неупорядоченный, непредсказуемый, меняющийся день ото дня. Я никогда не знаю, каким он будет не то, что через час, а через несколько мгновений. Потому что, даже если бы я хотел поставить этого коня на клетку е2, он сам перемещается, вопреки всем шахматным правилам и законам, на клетку а12, потому что там уже стоит запряженная вторым конем карета, а кучер-пешка сидит на козлах, держа в руках вожжи и кнут. Вот-вот из высокой башни выпорхнет очаровательная принцесса и, подобрав подол вечернего платья, усядется в карету. Она спешит на бал – и кто я такой, чтобы ее задерживать?

На в64 сегодня людно - знаменитый бутик устраивает беспрецедентную распродажу. Возле входа толпятся не только пешки, которым всего раз в жизни выпадает шанс прибарахлиться эксклюзивными шмотками, но и офицеры, и даже парочка ферзей.

А на центральной площади – бал-маскарад. Прекрасные дамы в костюмах домино кокетливо переглядываются из-под масок с высокими, стройными кавалерами, наряженными шутами и королями; парочка восточных правителей на слонах, осторожно перешагивающих через черные мраморные плиты, разбрасывает на гуляющих конфетти и разноцветные ленты серпантина; над пьющими горящие коктейли в барах летают драконы, выписывающие в воздухе немыслимые фигуры высшего пилотажа и оставляющие за собой сверкающие шлейфы искр; обычно суровые стражники с пиками в руках посматривают на прогуливающихся дам легкого поведения без неприязни, скорее, с надеждой на скорый конец смены.

А в замке причудливой архитектуры, кажется, собравшем в своих башенках, шпилях, мансардах и пристройках все элементы шахматных фигур, на центральном балконе неподвижно стоит король, глядя на великолепие города у подножия горы. Ни разу за все эти годы я не видел, чтобы король пошевелился или хотя бы моргнул. Другие фигуры живут своей жизнью: танцуют, веселятся, флиртуют (если заглянуть в окошки домов-башен, то, наверное, можно увидеть, как они занимаются любовью, но такой неделикатности я себе ни разу не позволял!), ходят по магазинам. Но король – он единственный, кто кажется мне не живым жителем волшебного города, а простой шахматной фигурой, случайно попавшим сюда из обычной коробки.

Или все-таки нет? Я пристально смотрю на короля. Кажется, его ресницы вздрагивают, голова чуть-чуть поворачивается в мою сторону. Это действительно так или мне только чудится?

Нет, он пошевелился, вытянул закованную в латную перчатку руку и указывает прямо на меня. Или не на меня? Может быть, он хочет привлечь мое внимание к чему-то, происходящему за моей спиной? Но там только распахнутое окно.

Повинуясь властному взгляду, встаю, медленно поворачиваюсь спиной к волшебному городу и смотрю в окно.

Воистину, это зрелище стоит того, чтобы его увидеть. Таких звезд, танцев комет, метеоритных дождей и парада планет мне не доводилось видеть ни разу за всю мою жизнь.

Выскакиваю из гостиной, сбегаю по лестнице, распахиваю дверь и замираю в восхищении на пороге.

Странно только, что больше никого нет - ни возле соседних домов, ни около окошек. Действительно, странно. Еще не слишком поздно, жители нашего городка не спят: я вижу свет во многих окнах, да и кондитерская открыта – темные силуэты посетителей четко просматриваются сквозь полупрозрачные шторы.

Ну и ладно – буду наслаждаться этим нереальным небом в одиночестве. Это подарок – подарок только для меня. От шахматного короля из моего волшебного мира. Мира, в котором я – царь и бог, творец-демиург, которому я дарю жизнь и свет каждый вечер, открывая коробку красного дерева.

Не знаю, сколько времени я провел на пороге дома, наслаждаясь сказочным, божественным небом, но в какое-то мгновение оно стало темнеть. Постепенно, как будто кто-то постепенно убавлял яркость света звезд, метеоритов и далеких солнц иных галактик. Темная тень надвигалась на сияющее чудо над моей головой, сначала только чуть-чуть, по краешку неба; потом становясь все больше, темнее, страшнее. Вот она уже разделила небо пополам, вот – погрузила в зловещую черноту больше двух третей.

Что-то стучится в двери моего сознания, какое-то озарение пытается проникнуть в мою душу, но я не могу понять, что именно.

Да и нет у меня на это времени: я с удивлением осознаю, что накрывающая уже не только небо, но и мой город тень не черная, а темно-красная, с тем же великолепным отливом вишневого дерева и ароматом сандала, как и моя волшебная коробка с шахматами.

Последнее, что я успеваю услышать, прежде чем наступит полный мрак, - это стук закрываемой крышки.

Воспоминания этнографа

Сэр Эванс проводил гостей до прихожей, подождал, пока горничная запрет дверь, и направился в библиотеку. Наконец-то все закончилось: доклад в Лондонском Археологическом обществе, обсуждение магических традиций и быта аборигенов, вопросы о последней экспедиции почтенного профессора и праздничный ужин в доме виновника торжества.

Такой длинный выдался день. Но теперь можно и отдохнуть.

Сэр Эванс покойно уселся в уютное кресло у камина, налил себе виски с содовой из сифона и открыл потрепанный фотоальбом в черном кожаном переплете.

Здесь ученый хранил снимки, которые не включал в официальные отчеты. Самые дорогие, самый важные.

Профессор перелистывает альбом и вспоминает.

Вот маленький краб, сидящий на разлапистом пальмовом листе.

Сэр Эванс прекрасно помнит тот далекий день. Было ясное, солнечное утро. Волны лениво перекатывались по пляжу, рассыпая искрящиеся капли на золотистых песок; на темные, пахнущие йодом, груды водорослей; на блестящие серые и черные камни.

Ученый увидел краба, запутавшегося в переплетениях водорослей и травы. Когда профессор взял малыша в руку, осторожно снимая с лапок перевившие их, подобно веревкам, стебли, крабик начал отчаянно размахивать клешнями, но потом, словно поняв, что ему хотят помочь, затих.

Распутав острые травинки, сэр Эванс поставил малыша на песок. Но тот не спешил убегать в воду: стоял, как вырезанная из дерева и раскрашенная пурпуром статуэтка, так что удалось сделать пару снимков. А потом помахал клешней, словно благодаря, и медленно ушел за полосу прибоя.

Ученый погладил пальцами старое фото.

Маори утверждают, что красные крабы, в отличие от черных и пятнистых, являются носителями магических свойств. Именно колдовская субстанция придает этим животным яркую окраску. По легендам, первый волшебник племени однажды встретил на пустынном берегу красного краба и сумел пленить его. Чтобы вернуть себе свободу, краб отдал воину свою колдовскую силу. Так на островах появилась магия.

Маори и ныне уверены, что тот, кто встретил волшебного краба и одолеет его, станет могущественным колдуном.

Вот еще одно фото: на грубом деревянном столе лежит огромная белая раковина. Даже на черно-белом снимке видно, как переливается перламутр в зеленых лучах заходящего солнца.

Сэр Эванс нашел эту ракушку на берегу маленькой речушки, что бежала через мангровые заросли. Это было странно: как в пресную воду попала морская раковина? Волны прилива не доходили до рощи даже в полнолуние.

Ученый принес находку в хижину и сделал фото.

Старейшины племени карго-тамбо рассказывали профессору, что однажды духи из страны Тако летели над океаном и несли огромную белую раковину, в которой хранилось волшебство обоих миров. Духи должны были успеть до заката пересечь границу, отделяющую страну живых от страны мертвых. Они так спешили, что выронили ракушку, и она начала стремительно падать в океан. Колдовская мана пролилась над островом и водами, и, когда духи уже возле самой воды поймали раковину, она была пуста.

Так на острова карго-тамбо пришло волшебство.

А вот снимок половинки кокоса с тремя глазками. Кажется, они вот-вот захлопают мохнатыми ресничками, подмигнут смотрящему на неподвижное изображение.

Сэр Эванс сам разрубил плод на две части острым ножом, подаренным другом-шаманом из племени занде.

Друг поведал, что обладатель такого кокоса, сведущий в колдовстве, может в день тапимати, когда призраки умерших приходят в деревню, увидеть то, что скрыто от остальных живых. Как одни духи танцуют под музыку барабанов, обтянутых человеческой кожей; как другие едят приготовленную жителями племени еду; как третьи, сидя на высоком помосте, хлопают в ладоши, глядя на своих детей и внуков.

Ученый закрыл альбом и нежно погладил переплет. Под ним собрано столько магических и колдовских историй.

Если кто-то случайно наткнется на эти фото, то не увидит в них ничего, кроме ностальгических воспоминаний старого путешественника-этнографа.

И никому не дано узнать, что если долго-долго всматриваться в каждое фото, можно шагнуть за рамку и очутиться на тех далеких островах, где были сделаны снимки. И там – на песчаном берегу, в мангровой роще, в хижине шамана и еще во множестве других мест – можно провести колдовской обряд, который поможет тебе исполнить задуманное и достичь желанной цели.

А потом вернуться обратно: в уютное кресло у камина в библиотеке.

Сэр Эванс убрал альбом на самую верхнюю полку и направился к выходу. У двери ученый остановился и обернулся.

Ему пришла в голову великолепная мысль: а что, если, в очередной раз отправившись по колдовским делам, просто не возвращаться?

Последний

Когда-то род наш был славен и богат. Наши владения были обширнее, чем королевские; укрепленные города поражали своим великолепием и многолюдством; сёла и деревни были населены зажиточными крестьянами, привозившими дважды в год на столичные ярмарки самые терпкие вина, самое свежее мясо и самые вкусные овощи.

Среди моих предков были отважные полководцы, смелые охотники, любезные дамам ловеласы и, конечно же, прекрасные и гордые женщины, покорявшие мужские сердца так же легко, как их братья, мужья и отцы покоряли вражеские крепости. За долгие века процветания мы породнились с королевскими дворами и иными знатными семьями всего континента; подарили миру ученых, поэтов, художников и музыкантов.

Но ныне все это - пустые слова о былом величии, рассыпающие прахом так же, как рассыпаются под моими пальцами страницы древних летописей.

Когда-то из окон замка, что на холме, были видны пашни, виноградники, сады, огороды, дома, домишки, мельницы, заборчики, скотные дворы. Сейчас ничего уже не осталось – только ветер колышет разнотравье лугов, по которым редко-редко пробегает одичавшая лошадь, или проезжает повозка – то ли заблудившаяся во времени, то ли ненароком свернувшая на пустынную, никуда не ведущую дорогу.

Наш родовой замок превратился в живописные, заросшие плющом руины, привлекающие только редких любителей старины. Организованные группы туристов и реставраторы сюда не заглядывают. И меня это радует.

Я люблю одиночество. Мне вполне хватает для жилья последней оставшейся башни с маленькой спальней под самой крышей и библиотекой в нижнем зале, где я провожу всё свободное время, перелистывая страницы старых рукописей и рассматривая изысканные гобелены, сотканные руками давно почивших прекрасных дам.

Вот и сегодня утром я спускаюсь вниз. Не сам, конечно. Мое кресло-каталка обязательно застрянет на поворотах винтовой лестницы. Как обычно, мне помогает Драко – мой друг, помощник и единственный сосед вот уже многие годы.

Драко – последний дракон этого мира. Так же, как я – последний представитель когда-то известного и многочисленного рода.

Давным-давно мои предки приручили летающих ящеров: сначала для того, чтобы быстро пересылать новости из одного замка в другой; потом – как страшное, беспощадное оружие во время войн и крестьянских восстаний.

В нынешнем мире Драко нечем заняться: электронные письма доходят до адресатов в мгновение ока – только мышкой кликнуть; а любая самонаводящаяся ракета во сто крат страшнее струи огня, вылетающей из пасти дракона.

Поэтому мой друг занимается делами сугубо мирными и настоящему дракону не приличествующими: ухаживает за мной – беспомощным инвалидом; охотится, чтобы добыть еду нам обоим; разжигает темными дождливыми вечерами огонь в камине.

Драко нравится слушать легенды и истории из старинных хроник и летописей – тех, в которых рассказывается о моих и его великих предках. Но больше всего мой друг любит, когда я расписываю его крылья волшебными красками, которые Драко много лет назад отыскал где-то на чердаке.

Мы оба думаем, что именно этими красками один из моих великих предков - ныне всемирно известный художник, рисовал свои полотна. Кажется, в одной из старинных хроник мне довелось прочитать легенду о том, что по ночам (когда никто не видит) прекрасные дамы на холстах танцевали менуэт с пышно разряженными кавалерами; охотники догоняли оленя, уже окруженного гончими псами; а отважные витязи штурмом брали укрепленные замки.

Не знаю, правда это или нет. Эти картины покинули стены замка еще до моего рождения: в наши дни их можно увидеть только в знаменитейших музеях мира, куда и мне, и Драко никогда не добраться.

В особенности потому, что сегодня – последний день моего пребывания в этом мире. Я точно знаю это. И Драко тоже знает.

Поэтому сразу после завтрака мы приступаем к делу: дракон укладывается на мраморный пол библиотеки, положив крыло мне на колени так, чтобы я мог закончить последний набросок.

Между прочим, и красок в тюбиках осталось всего ничего. Но это не важно: мне хватит. Главное, завершить работу до заката солнца, последний луч которого я надеюсь увидеть.

День пролетает незаметно. В комнате сгущаются сумерки, но я не разрешаю моему домашнему любимцу зажечь огонь в камине: времени почти не осталось.

И вот, наконец, все готово. Я распахиваю витражное окно: Драко с трудом протискивается в проем и застывает на карнизе.

Я вижу, что он колеблется: ему не хочется покидать меня до того, как всё закончится. Но я глажу дракона по чешуйчатой морде и, заглядывая в глаза, уговариваю не медлить. Мне приятнее будет увидеть, как верный друг полетит, догоняя уходящее за горизонт солнце, широко раскинув расписанные крылья и сверкая в закатных лучах золотом и киноварью букв, складывающихся в волшебные истории.

Нет, это не древние легенды об ушедшем в прошлое величии нашего рода, об отважных полководцах, великих ученых и гордых дамах – моих предках. Это история моей жизни – жизни, которую мне не суждено было прожить. На крыльях Драко записаны смешные и печальные приключения, случившиеся со мной в путешествиях, которых я не совершил; истории любви и разочарований с женщинами, которых мне так и не случилось встретить; волшебные сказки, рассказанные детям, которых у меня никогда не было; забавные случаи из жизни моих друзей, с которыми мне не суждено было познакомиться.

Повинуясь моей просьбе, Драко распахивает крылья и соскальзывает с карниза. Потом делает прощальный круг над заросшим травой двором и взмывает ввысь.

Я долго-долго слежу за полетом дракона, любуюсь алыми и золотыми отблесками на его чешуе. Слежу до тех пор, пока огромный летающий ящер не превращается в темную точку на фоне заходящего солнца.

Я очень надеюсь, что мой друг успеет улететь достаточно далеко и опередит грозу, идущую с севера. Я верю, у него есть шанс уцелеть, а у меня – остаться в памяти людей, которые встретят Драко и прочитают записанные на его крыльях истории.

И не важно, что я уже не узнаю об этом. Главное, чтобы это случилось.

Я в последний раз смотрю на почти невидимого в наступающей темноте бумажного дракона и закрываю глаза.

Сокровище

Я поднимаюсь по крутой винтовой лестнице в башню – самую высокую башню моего замка. Здесь, в огромном круглом зале с прозрачной крышей, сквозь которую видны звезды, собрано всё, что я скопил за долгие годы.

Каждый вечер я прихожу сюда, чтобы, как дракон, насладиться моим сокровищем. Зажигаю свечи в канделябре и, держа его в левой руке, прохожу вдоль высоких шкафов, касаясь правой старых, пожелтевших артефактов на полках. Содержание… нет, их души я знаю лучше, чем свою собственную жизнь. Спросите меня – и я с легкостью назову вам имя каждого; перечислю все символы и знаки, начертанные на поверхности; расскажу, какие тропинки, леса, поля, города и пустыни таятся внутри.

Но все равно прихожу сюда снова и снова: вспомнить то, что никогда не забывал; найти то, что не терял; погрузиться в реки, из которых не выходил. А иногда – как сегодня – заново пережить чью-то печаль.

С трудом, поднявшись на цыпочки, дотягиваюсь до верхней полки, где аккуратно расставлены мои самые ценные приобретения.

А вот и он – старый, запылившийся, потрескавшийся. Мое любимое сокровище, за которое когда-то, много лет назад, я отдал коллекцию перьев для письма и стопку древней шелковой бумаги, украшенной цветочными виньетками и изысканным орнаментом.

Я беру артефакт в руки, нежно глажу поверхность, до блеска отполированную множеством рук, касавшихся ее задолго до меня. Заглядываю внутрь.

И сердце мое наполняется болью и тоской. Словно наяву, проходит перед моими глазами чье-то грустное детство, непонятая юность, печальная зрелость и одинокая старость – в этом самом замке, в этом самом зале, в окружении книг, расставленных на полках в высоких дубовых шкафах.

Говорят, жили когда-то на свете существа, именуемые людьми. Говорят, что эти люди писали книги: обо том, что видели и пережили; о далеких странах и неведомых мирах. Они зачем-то записывали на тонких, хрупких страницах всё, что случилось и не случилось с ними; всё сбывшееся и вымечтанное; реальное и выдуманное.

Я не знаю, что такое книга. Не знаю, кем были те, кого называют людьми. Для меня они столь же загадочны, как мифические драконы и космические корабли. Их я тоже никогда не видел, но о них хотя бы рассказывают мои сокровища. А вот о людях почему-то никто не в силах мне поведать. Наверное, нет в моей коллекции артефактов такого, который знал бы – кем были эти таинственные существа. Да и были ли они на самом деле?

Странно, но подобные мысли приходят ко мне каждый раз, когда я поднимаюсь в круглый зал под прозрачным куполом, сквозь которое видно звездное небо. И каждый раз, когда я – уже в предрассветном сумраке - задуваю свечи в канделябре и подхожу к двери, я слышу неведомо откуда доносящийся шепот:

- Напиши меня…

О сотворении вселенной

Высоко в горах, у границы вечных снегов стояла бамбуковая хижина, крытая соломой. Хижина была старенькой, одна ее стенка покосилась и устало прислонилась к огромному валуну, что обитал в горах с незапамятных годов. Тех самых, когда время было вечным и не расколотым на юги, а юные боги каждое полнолуние спускались из Небесного Дворца на Землю, пели и танцевали на зеленых лужайках, украшали себя цветами лотосов и пили молодое вино.

В бамбуковой хижине жили старец и старица. Всю свою жизнь посвятили они поиску Пути, достижению Просветления. Оба они вели праведную жизнь, молились Буддам, возжигали по праздникам ароматные палочки и приносили к маленькому алтарю цветы и фрукты.

Многие века Великий Дух Золотой Звезды наблюдал за старцем и старицей. И когда увидел, что приняли они в сердце свое учение, и остался им обоим лишь последний маленький шажок до нирваны, возрадовался Великий Дух, принял облик Золотокрылой Птицы-Курицы и слетел к границе вечных снегов, в маленькую хижину.

- Боги и духи приветствуют вас, почтенные монахи! – возгласила Небесная Птица-Курица. – Смотрели мы на вас из Небесного Дворца с радостью и умилением. Знаем, сколь далеко продвинулись вы по Пути-дао. Потому и решили, что достойны вы создать новую Вселенную из Хаоса – так, как создали ее многие вечности назад юные боги этого мира.

И с этими словами положила Птица-Курица на стол огромное Золотое Яйцо Хаоса, в котором сверкали белыми и черными искрами не разделенные инь и ян.

Обрадовались старец и старица, склонились низко перед Духом Золотой Звезды. Ласково клюнула их в бритые макушки Птица-Курица и исчезла в вихре света.

А почтенные монахи погрузились в медитацию, дабы проникнуться пресветлой сущностью и создать воистину прекрасную и добродетельную Вселенную. И пока пребывали они в дивном астральном мире, забрался в окно Сунь Укун, что давно мечтал посмотреть на творение Вселенной. Увидел Царь Обезьян Золотое Яйцо Хаоса, взмахнул в восхищении длинным хвостом, яичко упало и разбилось.

Зарычал первозданный Хаос, вырываясь на свободу. Испугался Сунь Укун, прикрыл первой лапой глаза, второй – пасть, третьей – уши, а четвертой – интимные места. Вздрогнул старец, очнулся от медитации и, увидев, что приключилось, произнес неприличное слово.

И превратился Хаос во вселенский бардак. Так и возникла наша Вселенная.

Повелитель идеального мира

Китаец Вань-Тань обитал в идеальном мире. Мир звался Лысь. И он был очень послушным.

Скажет, положим, Вань-Тань:

— Желаю, чтобы все ходили параллельно и попендикулярно!

Рааазззз! И все тропинки лесные, дорожки полевые превращаются в пронумерованные улицы самого идеального города всех времен и народов – Нью-Йорка.

Или захочется Вань-Таню секисом заняться, а вокруг никого, кроме толстой уборщицы тети Фроси.

— Желаю, — воскликнет Вань-Тань, — чтобы стала везде округлая тетя Фрося как все ангелы «Виктории Сикрет» разом.

Раааззз! И вот уже прекрасная девушка в бикини со шваброй в руках потрясает перед Вань-Танем грудью третьего размера, закованной в бриллиантовое бра.

Или прилетят зеленые человечки на пирамидальной ракете: изучать примитивных человеков. Ходят по миру, свои лазер-мазер датчики на всех направляют.

— Ой, беда, беда, — качает плоской желтоликой головой китаец. – Слишком уж продвинутые они, эти пришельцы. Сейчас как начнут в моем идеальном мире всех просвещать да суперсовременные науки продвигать. Желаю, чтобы идеально вписывались они в мою научную концепцию параллельно-попендикулярного мира.

Рааазззз! И вот уже упаковались зеленые шарики в квадратную коробочку и телепортировались на свою планету Обезьян. Ибо шар, куб и обезьяна, по понятиям Вань-Таня – есть наилучшие формы инопланетной жизни.

Или увидит повелитель Лыся в саду с идеально подстриженной травой и строго геометрическими деревьями играющую девочку, с разноцветным мячиком в руках и ромашкой в кудрявых волосах. Всплеснет руками Вань-Тань, укоризненно головой покачает.

— Желаю, — скажет он, — чтоб не нарушали гармонию цвета и цветы.

Раааззз! И перекрасится мир в черно-белые цвета. И даже радуга будет в пятьдесят оттенков серого.

А однажды шел китаец по залам своего дворца. Видит, женщина молодая сидит, книжку читает. И возле кресла другие книжки разбросаны.

Красивая такая женщина, идеальная. Только уткнулась в книжку и не видит ничего вокруг. И повелителя Вань-Таня не видит. А на лбу у нее высочайший АйКью прописан.

«Непорядок это, — думает себе китаец, — Отклонение от идеала. Негоже столь прекрасной женщине в моем мире науки изучать. Ибо все уже доказано, расписано, классифицировано и обнаучено. Как я сказал и во всех книгах переписал: есть только один закон этого мира. И имя ему – Великий Прямолинейный Примитив».

— Что читаешь ты, о женщина? – вопрошает китаец.

— Да так, ерунда, — отвечает она. – Сравнительно-семитический анализ использования превосходных степеней прилагательных в трудах Иоанна Златоуста и Бэды Достопочтенного с точки зрения квантово-волновой теории М11.

Испугался тут Вань-Тань, затрясся, такие слова непонятные услышав.

А женщина прядь волос кокетливо откинула и черными очами на китайца сверкнула. От взгляда этого побелел повелитель мира, рухнуло сердце его в печенку, а потом в самую селезенку и провалилось. И затрепыхалось, подобно раненому голубю. И забыл Вань-Тань, как дышать, и умер, но вспомнил вовремя, что он – единственный повелитель мира и, ежели на мгновение отвлечется он, то исчезнет вся Вселенная, аки мысль позабытая.

— Желаю, — громовым голосом вскричал напуганный Вань-Тань, — чтобы эта прекраснейшая из прекрасных, сексапильнейшая из сексапильных, божественнейшая из божественных, кою желаю наречь я своей повелительной супругой, немедленно лишилась своих мозгов и Ай-Кью и стала воистину идеальна.

А женщина посмотрела на повелителя Лыся, усмехнулась и говорит:

— Не мешай мне читать, солипсист недоученный.

Как услышал Вань-Тань эти слова, так в беспамятстве на пол брякнулся. И разбил свою попендикулярную головушку о плиты мраморные, в черно-белую клеточку выложенные.

И, как и предсказывала прекрасная женщина, исчез весь мир. И осталось только черное ничто.

Прошла целая вечность на песочных часах вселенной, прежде чем Вань-Тань открыл глаза. И увидел он, что находится воистину в идеальном мире. Все вокруг было белым и прекрасным: и стены комнаты были белыми, и пол белыми, и потолок белым. И кровать, на которой возлежал китаец, тоже была белой-белой. И не было в комнате ни одной искривленной поверхности – все было параллельно-попендикулярным.

«Воистину, я в раю!» — хотел было подумать Вань-Тань, но не получилось у него подумать, что явилось последним и окончательным доказательством для повелителя идеальности наконец-то доведенного до совершенства Лыся.

— Идеальный экземпляр, — раздался тут глас ангельский рядом с кроватью.

Скосил Вань-Тань свой узкий глаз вбок и увидел двух идеально сложенных мужчин, одетых во все белое. Один из них в руках держал банку, в которой было что-то шарообразно-квадратное и белоснежное.

— Даааа, — протянул второй, — никогда не видел, чтобы человеческий мозг имел такой цвет и ни одной извилины.