Таро Бездны. Висельник. ХII

Глава 1

Художник - Антон Чечель

Март подходил к концу. Весеннее капризное солнце пряталось за низкими пепельными облаками. Уже четвёртый день надоедливо капал мелкий, точно пыль, холодный дождь. Он медленно разъедал бескрайнюю бело-серо-коричневую массу снега. Грязное зимнее полотно, испещрённое оспинами чёрной земли, открывалось взгляду каждого, кто прибывал в село Богодарское.

Подул промозглый ветер. Михаил непроизвольно поёжился, натянул шапку на уши: не хватало и их застудить. Он ещё раз посмотрел на болезненный весенний пейзаж, раскинувшийся перед его домом: поле будто гнило изнутри, покрывшись сверху толстой, хрупкой, как стекло, серой коркой слежавшегося снега.

Высокий, худой, с болезненно бледной кожей и тёмными кругами под глазами, Михаил казался порождением самого ландшафта.

«В прежние времена снег был белоснежным, искрящимся, состоял в основном из водорода и кислорода. Сейчас же хлориды, сульфаты, нитраты, да почти вся таблица Менделеева в нём. Мир погибает, следы его разложения повсюду», — подумал он, усмехнувшись, и зашёлся кашлем. Да таким сильным, будто Михаил пытался выплюнуть сами лёгкие, но вместо них на землю упали шматки зелёно-жёлтой мокроты, которые вскоре скрыла отхарканная кровь. Каждый вдох требовал усилий. Боль сжала грудь тисками, впрочем, к ней он уже привык. Михаил гнил, умирал вместе с этим миром.

Он вытер рот, непроизвольно прищурил глаза, пытаясь разглядеть церковь, что стояла на противоположном берегу реки. В серости пейзажа Михаил смог рассмотреть только желтушные купола. Золото на них местами облезло, образовав залысины, как на шкурах, поеденных власоедами.

Он услышал, словно наяву, такое знакомое молодецкое зычное «Михайло!», а в памяти всплыло довольное, мясистое, красное от ветра лицо звонаря Елисея. Михаил встряхнул головой, отгоняя образ давно умершего друга. Боль в лёгких немного отпустила, дыхание выровнялось.

Не только сосновый воздух, тишина, уединённость, но и светлые воспоминания сыграли роль в выборе Михаилом этого селения своим последним пристанищем. Да, когда-то он жил здесь, но все, кто мог его узнать, покинули этот свет более века назад.

Несколько глубоких вдохов. Михаил всегда так делал, перед тем как зайти на свою территорию, будто воздух, что за забором, отличался: был не таким вкусным и даже ядовитым. Эту привычку он приобрёл, работая на кожевенном заводе купца Фоминского, и так и не смог от неё избавиться.

Ключи забренчали, глухой щелчок замка сообщил об открытии дверцы, что бесшумно распахнулась. Михаил неспешно зашёл, бережно опустил спортивную сумку на резную деревянную скамейку, стоявшую на крыльце. Он непроизвольно размял правую ладонь, на которой остались красные следы от впившихся в плоть ручек, закрыл ворота на засов.

Войдя в дом и раздевшись, Михаил направился к себе в кабинет. Это было небольшое, тускло освещённое маленьким окном помещение. Вдоль стен возвышались шкафы с книгами, а напротив окна стоял компактный дубовый письменный стол со стулом.

Кожа на животе сильно чесалась, но зуд отошёл на второй план, стоило Михаилу открыть сумку. Он аккуратно, с благоговейным трепетом и замиранием сердца, точно фокусник из шляпы, доставал одну за другой потрёпанные книги. За любовь к ним в селе Михаила прозвали Книжником.

Он внимательно рассматривал каждую, оценивая степень повреждения, нежно листая страницы, вдыхая любимый аромат. Всякий надорванный корешок, порванный лист отдавались физической болью в сердце, и злость чернотой разливалась в его тёмно-карих глазах.

На столе уже располагалось всё необходимое: стирательная резинка, клей, липкая лента, канцелярский корректор, несколько видов картона, бумаги и две антикварные коробки. Первой книгой, за которую принялся Михаил, была «Божественная комедия» Данте Алигьери: корешок растрепался, страницы вываливались, поля украшали матерные надписи и непристойные рисунки, выполненные синей ручкой. Но при этом книга была издана всего пять лет назад.

«Ну что, родная! Приведём тебя в божеский вид? Сделаем из тебя красавицу?» — ярко улыбнувшись, заигрывающе произнёс Книжник и взялся за работу. Сначала он избавился от рисунков и надписей, затем принялся за восстановление обложки.

Михаил открыл небольшую кожаную коробочку, в ней лежал серебряный нож для бумаги. Его рукоять была выполнена из кости в виде реалистичной головы слона. Книжник повертел инструмент, любуясь, а затем произнёс: «Воистину незаменимый подарок, генерал-губернатор Гастингс!» Сделал несколько небольших надрезов на обложке.

Затем он вынул из другой коробки тонкие стальные ножницы с утончённой ажурной резьбой. Несколько ловких движений — и торчащие части были удалены.

Закончив с книгами, Михаил с удивлением обнаружил, что прошло более пяти часов, на улице уже стемнело. Желудок предательски заурчал, требуя пищи. Зуд, будто надоедливая сварливая старуха, что только проснулась, напомнил о себе.

Книжник убрал инструменты, мусор, сложил все книги небольшой стопкой на столе и несколько минут сидел, поглаживая их. Счастье разливалось тёплой волной по его телу.

Да, реставрация книг до сих пор доставляла ему удовольствие. Он любил книги, разговаривал с ними, считал их бесценным источником знаний. Они были с ним на протяжении всей его длинной жизни, неумирающие, вечные друзья. Не только его кабинет, но и просторная гостиная была уставлена закрытыми стеллажами с книгами. Несколько полок было в спальне и даже на кухне.

«Ну что скажете, мои драгоценные?» — задал Михаил вопрос.

Неловкое движение, одна из книг упала, раскрывшись.

«Идём: крепка надежда в сердце новом —

Ты вождь, учитель, ты мой властелин!»

Так я сказал, и под его покровом

Нисшел путём лесистым во мрак пучин», — прочитал он вслух, улыбнулся, прошептал: «Спасибо...», — и вернул «Божественную комедию» на место.

Зайдя в ванную комнату, Книжник достал из шкафчика аптечку, оголился по пояс. Его мускулистые руки и грудь покрывали мелкие шрамы разной степени заживления. Казалось, они располагались хаотично. Живот был плотно забинтован и сильно саднил.

К своему неудовольствию, он обнаружил, что бинт был грязно-коричневым и прилип, как вторая кожа. Взяв перекись, Михаил стал его активно смачивать, это немного облегчило процесс снятия. Однако кое-где бинт намертво присох, отчего отдирался вместе с кровавой коркой.

«Бляяяяя!» — протянул он, увидев застывший, точно замороженная слизь, мутный жёлто-зелёный гной. Его наличие для Книжника было неприятной неожиданностью, ведь другие части тела быстро и хорошо зажили, образовав красивые выпуклые шрамы.

«Придётся отложить на пару-тройку дней, пока рисунок не сформируется», — подумал он, зло процедил сквозь зубы: «Сука!» — со всей силы ударил кулаком в стену. Боль молнией пронеслась по руке. Плитка треснула, несколько небольших кусков отвалилось, а по костяшкам потекла алая жидкость. Михаил сильнее сжал челюсть, желваки заиграли на широких скулах. Он принялся обрабатывать раны, думая: «Зато будет время всё опробовать. Довести до ума и устройство, и программу». Едва Книжник закончил с перевязкой и приёмом лекарств, как туберкулёз опять дал о себе знать, заставляя исторгать гнойные, с вкраплениями крови сгустки.

Вслед за кашлем последовало недовольное громкое урчание, что отдалось коликами внутри. Желудок нетерпеливым псом, кусающим своего хозяина, требовал еды.

Поужинав, Михаил накинул тёплую куртку с капюшоном и направился в металлический гараж, стоящий в глубине участка.

Рёв ветра почти заглушал вой соседской собаки. Переносной фонарь нервно качался от порывов стихии, едва освещая путь в царившей темноте. Ночное небо было скрыто плотным одеялом облаков.

Ворота гаража с протяжным стоном открылись, запуская Михаила в абсолютную черноту. Зайдя, он выключил фонарь, стал прислушиваться, но, кроме завываний с улицы, звуков не было. Ему нравилось стоять во тьме. Книжник растворялся в ней, наслаждаясь. Это всегда было так волнительно, сразу вспоминались ночи Месопотамии, наполненные протяжными песнями шакалов, обжигающим воздухом и раскалённым песком. Тогда он был жрецом, что приносил жертвы во славу Богов. Горячие потроха извивались змеями в руках, а запах крови так приятно растекался по храму. Михаил ощутил привкус сладости и металла на языке, шумно вздохнул, включил свет.

Тусклая одинокая лампочка осветила конструкцию, стоявшую в центре помещения. Это был деревянный крест, из ствола которого вырастали многочисленные уродливые, лишённые жизни гибкие металлические ветки разнообразных форм и размеров. Их острые края блестели серебром. Из основания механизма вылезали, будто щупальца неизвестного морского животного, разноцветные толстые провода.

Справа располагался массивный стол, на котором стоял монитор, лежали бумаги.

Книжник нашёл среди листов нужный чертёж. На нём была изображена механическая рука, увенчанная небольшим лезвием. Михаил разорвал лист, обрывки выкинул в корзину. Затем взял отвёртку и направился к конструкции. Внимательно её осмотрел, обнаружил на дереве и ножах запёкшуюся кровь.

«Надо было не лениться, вчера всё убрать, а лучше позавчера, сразу после процедуры. Сейчас уйдёт значительно больше времени», — размышлял Книжник, тяжело вздыхая. Достал из тумбочки тряпку, спирт и начал протирать. Закончив, Михаил убедился, что все лезвия блестят и до сих пор остры. Затем открутил лишнюю деталь, которая отправилась в ведро. Ножи со словами «А вот вы, мои хорошие, мне ещё послужите» он сложил аккуратной кучкой на столе.

«Сегодня нужно завершить написание программы. И было бы неплохо проверить, как она работает», — добавил про себя Книжник, сел за стол, включил компьютер. И стоило ему открыть файл под названием «scientia», как он опять выпал из действительности, уйдя целиком в работу, ничего не видя и не слыша вокруг.

Умение не отвлекаться на внешние раздражители Михаил выработал, трудясь палачом. В те времена он фокусировал всё своё внимание на шее очередного преступника и топоре. Это помогало не совершать ошибок и отрубать голову с одного удара.

А в наши дни данное умение позволяло тратить минимум времени на поставленные задачи, что было очень кстати в удалённой работе программистом. Но сейчас он трудился над программой, что поможет ему спасти не только себя, но и весь мир.

«Мир готовится к смерти. Гниль повсюду: в окружающих пейзажах, в душах большинства людей. Она добралась даже до моего тела», — печально усмехнувшись, рассуждал Книжник.

В щель между дверьми пробились лучи солнца, часы на компьютере показывали восемь утра. Программа была закончена, оставалось её проверить. Михаил ощущал, что всё тело задеревенело, потянулся, возвращая тонус. Его взгляд упал на лезвия, лежащие на столешнице. «Надо механизм немного доработать, закупить необходимые химикаты. Впрочем, не буду торопиться, — размышлял он, — думаю, стоит немного вздремнуть. Организму силы нужны для заживления». Зевая, Книжник пошёл в спальню. Стоило удобно расположиться, закутавшись в кокон пухового одеяла, и тягучие объятия Морфея завладели им.

***

Проснулся Михаил от очередного приступа кашля. Тело было в поту, волосы спутаны и мокры. А перед глазами всё стоял сон: яркая вспышка света стремительно разрослась и накрыла куполом город. Она была самой смертью, ослепительной, блестящей, бестелесной: уничтожала людей и животных, оставляя от них только тени, плавила металл, сжигала дома, механизмы. А затем, как гусеница, превратилась, но не в бабочку, а в огромную живую огненно-дымную медузу, возвышающуюся на десятки километров над городом. Её клубящаяся круглая голова горела изнутри огнём миллионов жизней, что она поглотила, не пожалев никого. Медуза перебирала бурлящими щупальцами, раскидывая их всё дальше, в поисках новых жертв. Никому не было пощады, все были равны перед ней.

«В его снах бушевали яркие цвета. А как ещё может заявить о себе смерть?» — всплыла в его голове цитата из романа «Дорога» Кормака Маккарти. «Сны участились. Уже скоро», — подумал он, отирая кровь с губ и выравнивая дыхание. Приведя себя в порядок, приняв лекарства и перекусив, Книжник отправился в город за химикатами. Слава интернету и возвращению популярности на вещи собственного производства. Все вещества он заказал в магазине «Золотое руно», оставалось их только забрать.

Свинцовые облака не покидали небосвод, продолжая держать в плену светило. Дождь лишь изредка переставал капать. «Золотое руно» располагалось в подвале старого здания на центральной площади.

Михаил помнил эту площадь: здесь развешивали на крюках, словно туши животных перед разделкой, разбойников и воров. Умирали преступники долго, по несколько дней висели на крюках. Металл с каждым днём всё глубже вгрызался в ребра под тяжестью их туловищ. Детишки и просто зеваки с интересом рассматривали распухшие и зажаренные на летнем солнце тела, молящие о воде. В ранах осуждённых копошились нетерпеливые насекомые, отказывавшиеся покидать лакомое место. Даже когда подвешенные начинали шевелиться, пытаясь их согнать, насекомые лишь дружным маршем закапывались глубже в мясо. Пересохшие губы преступников трескались, а раздутый от жажды язык вываливался, надеясь поймать вечернюю влагу и утреннюю росу.

Только Книжник зашёл в магазин, как к нему подошла молодая девушка в кислотно-зелёной футболке с бейджем. И, улыбаясь, сказала:

— Добрый день! Добро пожаловать в «Золотое руно». Вам что-нибудь подсказать?

Её лицо привлекло внимание Михаила. Оно было слишком бледное, одутловатое, веки отёчные, припухшие и в небольших красных высыпаниях. «Девочка, да у тебя явные проблемы с почками», — про себя отметил он, а вслух сказал:

— Здравствуйте! У вас должен лежать мой заказ.

— Все заказы на кассе, — слегка разочарованно ответила она и удалилась в зал.

Действительно, подойдя к кассе, Книжник увидел два полиэтиленовых пакета, на которых было его имя и отчество, и недовольную тучную женщину. Копна волос цвета моркови и вызывающий макияж смотрелись гротескно и лишь подчёркивали пухлость и серость её лица.

— Здравствуйте! Я пришёл за своим заказом. Оплату произвёл онлайн вчера, — заговорил он первый и протянул распечатку о платеже.

Кассирша, окинув Михаила подозрительным прищуром, нехотя забрала лист.

«Цианоз. Сердечная недостаточность», — на автомате всплыло у Книжника, стоило ему увидеть бледные с синеватым оттенком кончики её пальцев.

Пробежавшись по распечатке вскользь, женщина указала на пакеты и, растянув рот в нечто, что должно было напоминать улыбку, сообщила:

— Забирайте!

Он в долгу не остался: отвесил ей лучезарный оскал, взял покупки и направился к своей старенькой хонде.

Погода ухудшилась: место дождя заняла стена мокрого снега, похолодало. Дорога вмиг превратилась в каток, видимость оставляла желать лучшего.

Книжник ехал не спеша, размышляя о прожитых годах и о том, что все, кого он когда-либо любил, давно покинули этот умирающий мир. Но мир будет спасен. Он, как феникс, восстанет из пепла и расправит крылья. А Михаил будет тем, благодаря кому феникс родится и взлетит.

Яркая белая вспышка залила горизонт, слепя. Он невольно прикрыл глаза ладонью, сбавил скорость, про себя спросив: «Когда снег успел закончиться?» Едва свет погас, как раздался оглушительный звук взрыва. В машину будто что-то врезалось, она с визгом закрутилась на дороге. А затем чёрные крупные капли забили по лобовому стеклу, словно авто попало под водопад из тьмы.

Дворники работали, размазывая по стеклу розово-алый снег. Машина стояла. Книжник не мог понять, что произошло, опустил стекло: сверху всё также падали крупные снежные хлопья, никакого нефтяного дождя, деревья стояли нетронутые. Хонда стояла на обочине, ещё немного — и сосны стали бы её частью.

«Показалось. Видение наяву?» — мысленно рассуждал он.

Выйдя и обойдя автомобиль, Михаил обнаружил замятый бампер, выбитую фару, трещину на лобовом стекле. Видимость была плохая, завеса снега скрывала всё окружающее на расстоянии дальше трёх метров. Отчётливый кровавый след бросался в глаза на фоне белой дороги. Он змеёй тянулся к противоположной стороне леса. Книжник пошёл по нему.

Серо-бурый мех рассекали хаотичные алые полосы. Острые рёбра с кусками мяса торчали из тела. Неровный обломок большой берцовой кости пробил изящную переднюю ногу, заканчивающуюся тёмным заострённым копытом. Красная пена пузырилась из носа и рта. Животное издавало булькающие звуки и пыталось встать. «Пробиты лёгкие», — отметил Михаил и, смотря, как жизнь покидает изуродованное тело косули, проговорил вслух строки из романа «Дорога»: «…мир исчезает, как будто плёнку прокручивают в обратную сторону. Всеобъемлющая пустота, словно губка, всасывающая всё в себя, безжалостно и хладнокровно. Тишина…»

Последние нервные подёргивания ногами. Выпуклый глаз замирает. Зрачок сужается до полоски, стекленеет. Кровь маленьким ручейком льётся из пасти животного. А затем, будто в подтверждении произнесённых слов, наступает тишина... звенящая, гнетущая тишина.

Пока он приводил машину в порядок, кашель снова вернулся, но уже не такой интенсивный.

Приехав домой, Книжник сначала занёс покупки в гараж. А затем переоделся, сложил в спортивную сумку отреставрированные книги, укутав их полиэтиленом, и направился в сельскую библиотеку.

Внутри он, к своему приятному удивлению, обнаружил, юных читателей. У стойки стояла пышная средних лет женщина. Она искренне ему улыбалась. Михаил хорошо её знал. Это была Зоя Ивановна, или, как он её называл, Зоюшка, — библиотекарь и его родственная душа, что полностью разделяла его тягу к знаниям и взгляды на мир.

— Добрый вечер, Зоя Ивановна. А у вас много народу, несмотря на поздний час, — сказал Книжник, доставая и складывая аккуратной стопкой книги.

— Добрый вечер, Михаил Александрович! Очень рады вас видеть. О, вы уже всё починили? Очень быстро! Даже не знаю, как вас благодарить! — произнесла тепло библиотекарь и, обернувшись в зал, спросила: — Ребята, что нужно сказать?

— Спасибо! — протянули школьники. Несколько детей приветственно замахали, широко улыбаясь.

Книжник не заметил, как тьма заволокла помещение. Но насладиться ей он не успел: появилась небольшая точка тусклого света. Она стала разрастаться и вскоре осветила детей разных возрастов. Многих он встречал в библиотеке, однако некоторых видел впервые. Ребята сидели, плотно прижавшись друг к другу, возле небольшого костра. Языки пламени плясали, рисуя на влажных стенах пещеры картины из движущихся, будто желающих убежать от света теней. Потерянность и испуг читались в воспалённых глазах школьников. Слёзы оставили свои следы на перепачканных лицах в виде чистых полос. Их одежда была порвана, покрыта пятнами сажи, крови и грязи. Но никто не плакал, они внимательно слушали. Их взгляды были устремлены на женщину, что сидела вместе с ними. Михаил её сначала не узнал: лицо с впалыми щеками и чёрными мешками под глазами, растрёпанные короткие тёмные волосы; куски обожжённой плоти и запёкшаяся кровь виднелись в дырах грязной блузки. Но глаза… они не изменились, остались такими же необычайно голубыми и лучащимися. Именно по ним он догадался, что это была его Зоюшка. В руках она держала книгу и, искусно играя голосом и интонацией, прочла:

«— Что сделаю я для людей?! — сильнее грома крикнул Данко. И вдруг он разорвал руками себе грудь и вырвал из неё своё сердце и высоко поднял его над головой.

Оно пылало так ярко, как солнце, и ярче солнца, и весь лес замолчал, освещённый этим факелом великой любви к людям, а тьма разлетелась от света его и там, глубоко в лесу, дрожащая, пала в гнилой зев болота. Люди же, изумлённые, стали как камни.

— Идём! — крикнул Данко и бросился вперёд на своё место, высоко держа горящее сердце и освещая им путь людям».

«Максим Горький «Старуха Изергиль», — автоматически всплыло в сознании Книжника.

Пещеру поглотила темнота. Будто со дна колодца послышалось усиливающееся эхо голоса библиотекаря:

— Да, после того как нам была передана партия книг из города, посетителей у нас прибавилось.

Михаил тряхнул головой: библиотека, на него немного испугано смотрят юные читатели. Он улыбнулся им, подмигнул и переключил внимание на Зою, сказав:

— Это хорошо. Книги — это бездонный колодец знаний. Ещё на реставрацию будут?

— Мне, право, уже неудобно, Михаил, — тихо сказала женщина, смущённо улыбаясь, и передала стопку из четырёх потрёпанных книг.

— Это городу должно быть неудобно за то, что книги передают в таком состоянии. А вам не стоит беспокоиться. Это моё хобби. Оно удовольствие приносит, и этой платы мне достаточно. Только я не смогу обратно их принести: послезавтра уезжаю. Вам придётся за ними зайти, — произнёс он, складывая книги. — Вот ключи. Книги я оставлю в гараже, — положил ключи на стойку.

— И надолго ты уезжаешь? — растерянно спросила она.

— Пока неизвестно, но минимум на месяц. Ключи я потом заберу, как вернусь. Всего доброго, Зоюшка. — Книжник поспешил удалиться, пока ему не вернули ключи, и на выходе услышал нестройный хор детских голосов:

— До свидания!

Оказавшись на улице, он вдохнул полной грудью. Воздух за городом был значительно вкуснее, кто бы что ни говорил. Настроение было хорошее, невзирая на погоду: мерзкий холодный дождь вернулся, превращая белое полотно на дороге в хлюпающую под ногами непонятного цвета жижу. Пейзаж селения также не радовал, поражая своей серостью и унынием.

Михаил неспешно зашагал домой. Ему навстречу медленно и урывками двигались, как зомби, раскачиваясь из стороны в сторону, парочка деревенских опоек — существа без пола и возраста. Их красно-фиолетовые лица были раздуты от алкоголя и синяков. Из-под отёкших тяжёлых век смотрели в никуда поросячьи стеклянные глазки. Бессвязные слова выплёвывались растянутыми звуками из разбитых одутловатых губ. Отёкшие трясущиеся руки крепко держали драгоценную чекушку, прижав её к груди, будто младенца.

«Когда-то таких били кнутом прилюдно на торговых площадях», — подумал Книжник и услышал, как наяву, свист рассекающего воздух кнута. Вот он с характерным глухим звуком жадно, словно гиена, впился в плоть, рассёк её, оголяя белоснежные, как первый снег, рёбра. Снег... Зимой кровь в ранах сразу замерзала и становилась твёрдой, как лёд. Впрочем, при любой погоде площадь окрашивалась в красный. Спина становилась кровоточащими лохмотьями мяса и кожи, что едва держались на костях. И если человек выживал, то уже не притрагивался к алкоголю. «А ведь почти никто не выживал. Зато таких вот, недолюдей, не было», — он с ненавистью посмотрел на приближающихся пьяниц.

О кнутах для наказаний на Руси Михаил знал не понаслышке. Когда-то он сам изготавливал их, точнее рабочую часть, состоящую из полосы толстой воловьей кожи, на конце загибающейся в виде когтя. Полоски кожи Книжник предварительно долго вываривал в молоке, пару дней высушивал на солнце, после сгибал уголком для придания дополнительной жесткости, а из конца формировал коготь. Однако, несмотря на эти усилия, кнут менялся через каждый десяток ударов, так как отсыревал от крови и становился мягким.

Михаил зашёлся кашлем, что разрывал всё изнутри и пытался заставить выплюнуть потроха. Большой комок мокроты вперемешку с кровью был зло сплюнут вслед уходящей парочке пьяниц. «Глупо ждать просвета, тогда как мир вокруг день ото дня становится только мрачнее», - всплыла в мозгу цитата из «Дороги» Маккартни. Голова стала ватной: температура поднялась.

Придя домой, он убрал сумку в кабинет, затем зашёл в ванну. Небольшой зуд продолжал его мучить. Однако, сняв одежду, Книжник, к своей радости, обнаружил, что бинт был почти чист. Раны заживали, образовывая розовые выпуклые шрамы. «Как всегда быстро. Что ж, антибиотики и мази явно пошли на пользу», — воодушевлённо отметил он и принял несколько таблеток.

Сменив повязку и перекусив, Михаил направился в кабинет. Времени оставалось мало, тело заживало, видения уже являлись наяву — нужно было торопиться, но сначала книги.

В этот раз состояние книг было лучше. Он снова всецело посвятил себя процессу починки.

Сумрак вечера сменился темнотой ночи, когда Книжник закончил. Результатом он был доволен, чувствовал необычайный прилив сил. Сложил книги в сумку, накинул куртку и вышел на улицу. Дождь продолжал капать с неба, распевая свою унылую песню.

Зайдя в гараж и положив книги на стол, Михаил сразу принялся за конструкцию. Сверяясь с чертежами, добавил отложенные вчера ножи. Затем принялся за химикаты: расставил их в нужном порядке. Придвинул массивный стол, с одной стороны которого торчали гвозди, а поперёк была натянута стальная леска. Повесил массивную плотную штору.

Всё было готово. Он, как ребёнок, получивший в подарок долгожданную радиоуправляемую машинку, сгорал от нетерпения. Обнулил секундомер на наручных часах, включил механизм, запустил программу и отошёл, любуясь. Конструкция мелодично затрещала, круг сверху завертелся, ножи задвигались вверх-вниз. Механические руки, крюк, стол, горелка и ножи — всё работало, как надо.

«Отлично!» — подумал Книжник, он был горд и счастлив. Ещё раз замерил высоту лески, подтянул болты, настроил газовую горелку. За это время крюк опустился ко всем четырём большим закрытым вёдрам с химикатами и направился обратно. Из стола вынырнули острые ножи и со свистом рассекли воздух.

Посмотрел на часы: прошло два часа, непроизвольно вырвалось: «Всего!» Он запрыгал, не в состоянии сдержать нахлынувшее возбуждение и чувство ликования. Настроение было чудесное, спать совсем не хотелось. Он выключил свет, наслаждаясь тьмой, и погрузился в размышления.

Ослепительная белая вспышка. Звук лопнувшего воздушного шарика, только в тысячи раз мощнее и оглушительнее. Глотку обжигало раскалённым паром, невозможно было дышать.

Книжник зашёлся сильным кашлем. Он душил. Воздуха не хватало, лёгкие совсем отказывались его глотать, только выплёвывали сгустки крови. От содроганий Михаил упал вместе со стулом. Когда приступ прекратился, горло и голову разрывало от боли. Включив свет, он обнаружил пол усеянным кровавыми кляксами.

Книги валялись на бетоне. Книжник поднял раскрытую, прочитал:

«Я узнал его, этот красный смех. Я искал и нашёл его, этот красный смех. Теперь я понял, что было во всех этих изуродованных, разорванных, странных телах. Это был красный смех. Он в небе, он в солнце, и скоро он разольётся по всей земле, этот красный смех!»

«Красный смех Леонида Николаевича Андреева, — не раздумывая, произнёс он вслух. — Значит, начнётся всё сегодня. Спасибо!» — аккуратно отряхнул книгу и бережно положил на край стола к остальным.

«Что ж, времени совсем не осталось. Пора!» — сообщил себе Михаил. Оголился по пояс, взял массивную лупу. Испарина выступила на теле, голова налилась свинцом, холод жалил, как змея, требуя укрыть голые участки. Проведя линзой по плохо различимым шрамам на животе и увидев легко читаемые слова, Книжник остался доволен. Его мертвенно-бледное лицо излучало торжество вперемешку с решительностью.

Он полностью разделся, включил компьютер, запустил программу, установив таймер на пять минут. Затем обвязал свою правую щиколотку верёвкой.

И вот механизм ожил: будто спрут, схвативший его за ногу, стал медленно подымать верёвку-щупальцу. Вскоре Книжник повис вверх ногами, весь в предвкушении. Адреналин приятно разлился по телу, голову заполняло ликование и эйфория. Голодный зверь оскалился — ножи выдвинулись. Лезвия заработали молниеносно, с хирургической точностью делая надрезы, казалось, везде одновременно. Боль захлестнула всё тело от икр до шеи, но Михаил даже не дернулся. Крупные алые капли падали на бетонный пол, вырисовывая картину абстрактного экспрессионизма.

В ход пошли механические руки. Они стали стягивать кожу, которая нехотя отходила от плоти, оголяя красные мышцы, туго натянутые желтоватые сухожилия, пульсирующие артерии и вены. Боль стала невыносимой и ослепляющей, он закричал, а вскоре потерял сознание.

Белые огромные вспышки света перерастали в гигантские, бурлящие ненавистью и поглощёнными душами ядерные грибы. Люди растеклись по земле в виде обгорело-кроваво-мясной каши. Обугленные, изувеченные части тел торчали из неё. Стоны раздавались отовсюду, это сама Земля поедала человечество, громко чавкая и причмокивая.

Сознание нехотя вернулось к нему. Боль волнами накатывала от каждого едва заметного дуновения ветра, отдаваясь брызгами в глазах. Однако ему удалось увидеть свою кожу. Она на столе, леска срезает лишние слои. Книжник ощутил резкий запах непогашенной извести, сероводорода, прежде чем вновь провалился в забытье. Из которого его выдернул пронзительный свист ножей. «Значит, кожу уже нарезают. Великолепно!» — вспыхивает в мозгу.

Ему сложно удержать сознание, боль красной пеленой затмевает взгляд. Холодный ветер жжёт, взрываясь фейерверком боли. Михаил чувствует, как мышцы становятся плотными, коченеет тело, из последних сил сгибает левую ногу в колене, руки убирает за спину, пальцы сцепляет в мудре Гьян. Он хочет видеть конечный результат, ему необходимо удержать сознание. Взрывы боли продолжают раздирать его изнутри, но уже не слепят.

Книжник концентрирует всё своё внимание на механической руке: математически выверенные движения идеальны, ничего лишнего. Острая толстая игла блестит в свете лампы. Она то появляется, то снова погружается в ровные прямоугольные куски кожи, сшивая их прочными золотыми нитями. Сшивка завершена, страницы помещаются в заранее изготовленную им обложку. Чёрное полотно со свистом проносится перед его взором. Он уже не может смотреть, не может кричать, не может шевелиться. Тело застыло.

«Сейчас бы не закашлять», — эта мысль вызывает улыбку, что вихрем обжигающей боли проносится по телу, ослепляя. Михаил снова отключается.

Скрипучий металлический звук возвращает сознание. Книжник его ни с чем не спутает — так звучат двери его гаража.

***

Женщина распахнула металлическую створку, в нос ударил сильный запах химикатов. В глаза сразу бросилась тяжёлая тёмная штора, что скрывала дальнюю часть помещения. Затем взгляд ухватил стопки книг на столе. Внимание привлекла большая толстая верхняя книга. Она выглядела гигантом по сравнению с остальными.

Мягкий солнечный свет накатывает волной. Михаил не видит, а слышит лучи света: спокойная расслабляющая мелодия. Странно, но приятно. Боли больше нет. Едва уловимые дуновения ветра, словно касается перо, — немного щекотно.

Стук каблуков о бетон — Зоюшка! Книжник точно знает, что это она. Он не видит, а ощущает её присутствие.

Библиотекарь уверенно подходит к столу. Всем её вниманием завладела необычная книга. Она явно ручной работы и из кожи.

Мягкие тёплые пальцы. Зоя касается корешка, обложки, книжного блока. Михаил осязает эти трепетные, несмелые прикосновения к себе.

Как же сладостен звук бьющегося сердца человека. Книжник слышит и его.

Женщина открывает фолиант, проводит пальцами по страницам. Книжник чувствует её изумление, возбуждение.

Она берёт в руки лупу и, медленно ведя по странице, читает вслух:

«Здесь собраны все необходимые знания для построения нового мира. Я тысячелетиями наблюдал, как человечество с каждой сотней лет всё больше вырождается, превращаясь в язву, что разъедает изнутри этот мир. Он болен и умирает. Моё предназначение — спасти мир, избавив от болезни, гнили, перезагрузив его. Чётко следуй указаниям — и люди выживут, но лишь достойнейшие, умнейшие и сильнейшие. Те, что помогут миру воскреснуть из пепла».

И как наяву, Зоя увидела яркую вспышку, что обжигала глаза, заставляя заслониться от неё руками. Затем послышался оглушительный взрыв, земля под ногами пришла в движение. А в небе вырос, испив жизни миллионов людей, цветок смерти. Он вытянулся на десятки километров вверх и упёрся в хмурые облака. Его бутон раскрывался шапкой густого угольного дыма с бурлящим внутри огнём. Небеса разверзлись чёрным дождём, несущим в себе семена уничтожения. Ливень одел в траур землю.

Михаил чувствовал, как бешено забилось сердце его Зоюшки, будто только что пойманная птичка в клетке. Он видел глазами библиотекаря, видел рождение Смерти мира.

Женщина захлопнула книгу, несколько глубоких вдохов-выдохов. Книжник ощущал, как на смену адреналину приходит спокойствие и решительность.

Зоя успокоилась, непроизвольно произнесла вслух вдруг всплывшие в её мозгу слова из рассказа Рея Брэдбери «Завтра конец света»: «Мне приснился сон. Что скоро все кончится, и еще так сказал голос. Совсем незнакомый, просто голос, и он сказал, что у нас на Земле всему придет конец», улыбнулась и, собрав все книги в сумку, вышла, что-то напевая себе под нос. Впереди у неё было много работы…

Художник — Irma Parafoil