Танго в Тени

Глава 1

Ночь в галерее «Сфинкс» была томной, как дыхание умирающего августа. Воздух, густой от запаха старого лака и пыли, дрожал от едва слышной музыки, что лилась из граммофонной трубы, спрятанной где-то за портьерами цвета запекшейся крови. Директор галереи, господин Блюм, человек с лицом сытого грызуна, уже ушел, оставив меня наедине с экспонатами. Ибо я, художник Рудольф, был одержим одной картиной.

Картина висела в самом дальнем зале, куда редко забредали посетители. Полумрак там был не случайным: он был живым, он струился по стенам, как дым, сгущаясь у тяжелой рамы. Картина называлась «Танго в Тени». И она была моим творением. На картине были мы. Я и Она. Моя Лия. Я изобразил ее хрупкой, белой, как лепесток магнолии, упавший на асфальт. Мои руки, темные, как корни старого дуба, сжимали ее талию, впиваясь в тонкую ткань платья. Наши тела сплелись в пассаже танго, полном такого огня, что, казалось, огонь этот прожигал холст изнутри. Ее голова была запрокинута, глаза полуприкрыты, а мои губы застыли в миллиметре от ее шеи, там, где билась голубая жилка. Картина источала не просто страсть: полотно источало боль. Боль по тому, чего уже нет.

Ибо Лия ушла. Растаяла, как утренний туман над Невой, оставив мне лишь этот холст и бессонницу. Говорили, она полюбила другого — бледного скрипача с печальными глазами. Говорили, что она уехала за границу. Говорили, что ее вовсе не существовало и, что я выдумал ее в приступе лихорадки. Но картина была здесь. И картина дышала. Каждую ночь я приходил к этой картине. Я садился на продавленный бархатный пуф и смотрел. Музыка в галерее играла сама собой: это был тот самый танго, что звучал в ту нашу единственную ночь. Оркестр играл его для нас, а мы танцевали на пустой террасе, где шторы трепал ветер, предвестник грозы. Я помнил вкус ее губ: солоноватый, с примесью шампанского и горечи. И вот сегодня произошло нечто. Картина… пошевелилась. Сначала мне показалось, что это игра теней. Но нет. Пальцы Лии, сомкнутые у меня на затылке, дрогнули. Моя рука на ее спине начала медленно скользить вниз, туда, где талия переходила в изгиб бедра. Я вскочил, сердце колотилось о ребра, как птица о прутья клетки.

— Лия? — прошептал я в тишину.

Лия не ответила. Но тени на картине сгустились, отделяясь от холста. Тени текли, как жидкий шелк, обволакивая меня. Я чувствовал их прикосновение. Такое холодное и одновременно обжигающее. Запах ее духов, «Шанель №5», смешанный с запахом озона, ударил мне в ноздри. И тогда Лия сошла с полотна. Она стояла передо мной, такая же белая и хрупкая, но глаза ее были черны, как та бездна, в которую я смотрел каждую ночь. Лия улыбнулась уголками губ, и в этой улыбке была не только нежность, но и насмешка над смертными, над теми, кто верит в твердость материи.

— Ты звал меня, Рудольф, — сказала Лия. Голос ее звучал не в ушах, а прямо в позвоночнике, заставляя мышцы сокращаться в такт неведомому ритму.

— Я… я не знал… — выдавил я.

— Ты создал меня, — прошептала Лия, приближаясь. Ее пальцы, холодные, как лед, провели по моей щеке, оставляя след, который горел. — Ты вложил в холст всю свою похоть, всю свою тоску, всю свою душу. И теперь я принадлежу не тому миру, откуда пришла. Я принадлежу тени между мирами. Там, где мы танцуем.

Лия прижалась ко мне. Ее тело было невесомым, и в то же время я чувствовал каждый его изгиб, каждое движение, которое она делала, ведя меня в танце. Мы кружились по пустому залу. Свет луны, пробиваясь сквозь витраж, рисовал на полу причудливые узоры, и в каждом из этих узоров я видел нас; вечно сплетенных, вечно ищущих друг друга. Лия дышала. Нет, она вдыхала мою жизнь. С каждым па, с каждым поворотом я чувствовал, как сила уходит из моих ног, перетекая в нее. Мои руки, которыми я сжимал ее, становились холоднее, а ее кожа, наоборот, наливалась теплом и плотью.

— Это моя плата за бессмертие, — шептала Лия мне в губы, почти касаясь их. — Ты дал мне жизнь на холсте. Теперь ты дашь мне жизнь настоящую. Каждую ночь. Танцуя.

Я хотел отстраниться, но не мог. Мои ноги двигались сами собой, выписывая замысловатые па, которых я не знал. Музыка ускорялась. Граммофонная труба захлебывалась рыданиями струн и медью. Лия впилась в мои губы поцелуем, который длился вечность. Это был поцелуй, в котором не было дыхания, а было только всасывание. Я чувствовал, как мое сердце замедляется, подстраиваясь под ритм танго, как кровь застывает в жилах, превращаясь в холодную смолу. В отчаянной попытке я взглянул на холст. Там, на картине, отныне был я. Я, оставшийся один, стоящий с протянутыми руками, а в моих объятиях была только пустота. Но лицо мое на картине не было испуганным. Нет. Оно было блаженным. Счастливым. Лия отстранилась, и в ее глазах заплясали черти. Она была почти осязаемой, почти живой. Почти человеком.

— Все хорошо, Рудольф, — прошептала она. — Теперь мы никогда не расстанемся. Ты будешь внутри, я — снаружи. И каждую ночь, в этот час, мы будем танцевать. Танго в тени.

Лия шагнула назад и растворилась в воздухе, оставив лишь едва ощутимый запах духов. А я остался стоять в центре зала. Я попытался сделать шаг и не смог. Тело мое было легким, почти невесомым, но прикованным к месту невидимыми цепями. Я опустил глаза. Моя рука, та самая, что сжимала талию Лии, стала полупрозрачной. Сквозь свою руку я видел паркетный пол.

В галерее зажегся свет. Господин Блюм вернулся за забытым зонтом. Он прошел через зал, не глядя на меня. Его взгляд скользнул по картине «Танго в Тени» и… остановился. Господин Блюм подошел ближе, прищурившись.

— Странно, — пробормотал он себе под нос. — Мне казалось, там был мужчина… А теперь только женщина в пустом зале. Одна. Он пожал плечами и вышел, погасив свет.

А я остался. Внутри. Смотреть, как она, моя Лия, стоит на холсте в гордом одиночестве. И улыбается. И ждет завтрашней ночи. Когда луна поднялась выше, музыка заиграла снова. Я не мог двигаться, но где-то внутри меня, в той бездне, где я теперь обитал, затрепетала струна. И я понял, что танцую. Танцую один. В тени. В вечности.