Танатоморфоз

Часть первая. Проклятье! I

Мудрец будет скорее избегать болезней,

чем выбирать средства против них.

Томас Мор. «Утопия»

По улицам всё утро рыскала полиция. Именно поэтому Ребекка Амварт наскоро переодевалась в походное платье в кладовой аптеки. Вещи уже были собраны…

В дверь постучали. Ребекка была уверена, что повесила табличку «закрыто», однако отказать посетителю теперь не могла. В конце концов, «мистер Шмидт» не попадал под подозрение лишь за свою деятельность, и вызывать это подозрение спешным исчезновением было ни к чему.

Ребекка вскочила обратно в мужские шаровары, запахнула халат, спрятала волосы под чепец и натянула тканевую маску на нос, после чего вышла в приёмную.

Она открыла дверь опрятно одетому мужчине в полосатом жёлтом костюме и с коротко остриженными рыжими волосами. Мужчина приветливо улыбнулся и прошёл внутрь, не дожидаясь приглашения.

– Чем могу быть полезен? – заговорила Ребекка голосом «мистера Шмидта».

Посетитель осмотрел полупустые полки и кивнул, будто удостоверившись в чём-то.

– Мне нужно Ваше волшебное средство от, как вы, учёные люди, его называете, абстинентного состояния.

Для человека с похмельем этот держался слишком учтиво и говорил чересчур складно. Мистер Швидт нахмурился и постучал пальцем по пыльному прилавку.

– Я готовлюсь к отъезду, так что мои запасы на исходе. Если Вы совершенно не можете справиться самостоятельно…

– Ясгораю от боли, мистер Шмидт. Почему же Вы уезжаете? Надеюсь, это никак не связано с утренним несчастным случаем? Всё-таки аптекарь, знаменитый своим лекарством от похмелья, и шестеро благородных господ, умерших за распитием…

– Нет, уверяю Вас, меня уже допросили помощники констебля, – тут же ответил мистер Шмидт, потирая руки. – Итак, поскольку Вы не в силах помочь себе сам… – Шмидт сделал паузу, надеясь, что гость передумает, но тот лишь с большим интересом прильнул к аптекарю и рьяно закивал, – должен Вас предупредить: плату я беру вперёд.

Мужчина в полосатом костюме достал из кармана своего пиджака монету, ловко подбросил её в воздухе и протянул лекарю. Тот разочарованно и устало наклонил голову набок.

– Этого не хватит.

– Вы уверены? – мужчина настойчиво протягивал монету. Со вздохом взяв её в руку, мистер Шмидт обнаружил, что это была коллекционная монета с драгоценным камнем, какие предлагали купить за неприлично большую сумму банки, игорные дома или другие места, где любили проводить время богатые люди. Шмидт наскоро засунул монету в карман жилетки, что носил под халатом. Он указал посетителю на дверь в «операционную».

– Вы же аптекарь… Вы имеете право оперировать? – с якобы искренним беспокойством спросил гость.

– У меня институтское образование!

– Да, конечно. К тому же всё это, я уверен, не сложнее укола в вену для забора крови, а с такой процедурой справится даже сестра милосердия.

Двое прошли в дальнюю комнату. Шмидт раскрыл саквояж и достал одну из пяти оставшихся ампул с прозрачной жидкостью. Посетитель, заглянув через плечо аптекаря, обратил внимание, что ремешков, удерживающих ампулы, всего было пятьдесят, но успел лишь усмехнуться, потому что мистер Шмидт строго посмотрел на него. Дальше аптекарь открыл дверцу тумбы и достал оттуда объёмную бутыль спирта, проигнорировав свинское причмокивание своего посетителя, когда тот понял, что содержится в бутылке. Шмидт налил спирт в железную миску и бросил туда ампулу, скальпель, хирургическую иглу и нити.

– Ложитесь пока на кушетку, мистер…

– Ди. А раздеваться нужно?

– Снимите пиджак и закатайте рукав… Вы правша?

– Да.

– Левой руки.

– Вообще-то я амбидекстер, могу писать обеими руками.

– Но чаще пишете правой?

– Пожалуй, да.

– Тогда закатывайте рукав левой руки, мистер Ди.

Аптекарь подошёл к кушетке и подвинул подлокотник, куда посетителю предлагалось положить руку.

– Вас ещё что-нибудь интересует касательно процедуры? – уже более привычным, учтивым тоном спросил Шмидт, перевязывая мистеру Ди руку выше локтя. – Можете задать свои вопросы, пока я всё подготавливаю.

– Ваша фамилия… Мистер Шмидт. Она довольно заурядная. Вы придаёте ей какое-нибудь скрытое значение? «Шмидт» ведь переводится как «кузнец», верно? И Вы как кузнец судеб своих пациентов.

Шмидт долго молчал, прежде чем ответить.

– Я никогда не думал об этом. И не понимаю, какое отношение это имеет к моей работе.

– Тогда мой следующий вопрос Вам тоже не понравится… Я хотел спросить, часто ли Вам говорили, что у Вас весьма женственная фигура: тонкая талия, широкие бёдра…

– Мне часто это говорили. Если верить древним легендам, в каждом из нас заложена мужская и женская частица, и у некоторых людей эти частицы присутствуют почти в равном объёме.

– Вы относите себя к таким людям?

– Я действительно не понимаю, почему Вас беспокоит это, а не, скажем, ограничения, которые Вам будет предписано соблюдать после процедуры.

– Об этом я уже знаю – наслышан. Строжайший запрет на распитие спиртного до вечера текущего дня и нежелательное его употребление в следующий месяц. Хотя я говорил бы «четыре недели». Люди с пристрастием к бутылке пугаются такого большого расстояния до следующего приёма заветного нектара, а «четыре недели» звучит менее устрашающе, поскольку разбивает большое на малое.

– Угу, – Шмидт подкатил тележку с инструментами к кушетке и встал над пациентом. Тот смотрел на своего лекаря с открытым добродушием, но то, что мистер Ди совсем не отводил взгляда, напрягало аптекаря. – Может быть больно, – только и сказал он, занося скальпель над предплечьем мужчины.

Однако мистер Ди был одним из немногих пациентов, кто вообще не реагировал на движения скальпеля и иглы. Он ровно дышал и смотрел в потолок, лишь закусив губу. В конце процедуры, замотав рану бинтами, мистер Шмидт заботливо поправил рукав пациента и подал ему пиджак.

– Благодарю Вас, о мой спаситель! – мистер Ди энергично пожал руку аптекарю, не обращая внимания, что та была в окровавленной перчатке. – У меня к Вам будет ещё одна просьба. Дело в том, что я сам фармацевт, и сейчас как раз закончил работу над новым препаратом. Он должен облегчить душевные недуги, вроде тревоги и апатии. Я буду Вам крайне признателен, если Вы испытаете его на себе. Это абсолютно безопасно, клянусь небом!

– Я не страдаю ни тревогой, ни апатией, кроме того, как я уже говорил, мне скоро покидать город, так что не уверен, что у меня будет возможность сообщить Вам о результатах испытания. Желаю успехов.

– Сейчас я проверяю, как препарат действует именно на здоровых людей. По идее он должен вызывать прилив сил и вдохновения, поднимать настроение и повышать аппетит. Вы, как представитель андрогинных людей, о чём сегодня сами упомянули, были бы мне вдвойне любопытны. Не волнуйтесь, я сам найду способ встретиться с Вами и расспросить об эффектах своего творения. Ну так? Выпить пилюлю – минутное дело.

Шмидт громко вздохнул, снял перчатки, обречённо бросив их на тележку, и протянул руку.

– Давайте Вашу пилюлю, только я выпью её в подсобке.

Мистер Ди охотно вложил в ладонь аптекаря пилюлю в гладкой красной оболочке.

Ребекка зашла в кладовую, где собиралась просто выкинуть таблетку, но что-то остановило её. Этот посетитель казался странным, почти умалишённым… но разве не то же самое думали о ней? Больные идеей люди часто не приживаются в обществе, так что же мешает им хотя бы держаться друг друга? Пожав плечами, как бы отвечая на этот вопрос, Ребекка приспустила маску, проглотила красную пилюлю и запила её оставшимся на дне чашки горьким чаем.

После этого мистер Шмидт вернулся в операционную, однако никаких следов его недавнего гостя здесь не было. Ребекка понадеялась, что её первые опасения о причастности мистера Ди к полиции окажутся напрасными, а в пилюле не будет яда, и поспешила обратно в кладовую, прихватив с собой саквояж с медицинскими инструментами.

Когда на ней уже было простое платье из серой шерсти, а костюм «мистера Шмидта» лежал в дорожной сумке, в дверь снова постучали, на этот раз куда более решительно.

– Мистер Шмидт, откройте, полиция, – послышалось из приёмной.

Глаза Ребекки округлились. Она схватила сумку с вещами и аптекарский саквояж, вышла через заднюю дверь, бросила свой багаж в ближайшую канаву и свернула на улицу, где стояла аптека.

– Простите, мисс, – окликнул её полицейский, – Вы живёте поблизости?

– Нет… То есть да, сейчас я живу через три дома отсюда, за углом, но я приехала погостить к сестре, так что не знаю местности, – она сбежит через несколько часов – когда хватятся, что это ложь, будет уже поздно. – Что-то не так?

– Вам приходилось видеть мистера Шмидта, аптекаря? – констебль кивнул на дверь перед собой.

Девушка задумалась, а затем оживлённо закивала.

– А, да, он заходил к нам вчера – садовник был не в состоянии работать. Мистер Шмидт обмолвился, что в скорости собирается уезжать из города, – добавила Ребекка, взглянув на дверь. – Возможно, уже уехал.

– Благодарю, мисс, – констебль приподнял козырёк фуражки и велел двум своим помощникам обойти улицу и, если следов мистера Шмидта не обнаружится, отправляться на подмогу некоему Финчу, который сейчас допрашивал конкурентов по бизнесу погибших господ.

Ребекка неспешным шагом пошла дальше, но на ближайшем повороте свернула во дворы и понеслась обратно в сторону аптеки; её сапожки поднимали брызги, из-за чего подол юбки вскоре окрасился в бежевый. Добежав до чёрного входа, девушка наскоро подняла из канавы свои вещи и побежала в мясницкий квартал, откуда кузен жены мясника обещал вывезти её из города.

Уже сидя в подрагивающей кибитке, Ребекка Амварт рассмеялась. Столько событий за одно утро! Больше всего кураж охватил её, когда она буквально выскользнула из лап стражей закона. Хорошо, что прядь белых волос, белое пятно на лбу и белая левая бровь – то, что придавало мистеру Шмидту особый шарм, – для Ребекки означали отсутствие лишнего внимания: мужчины, коих среди представителей властей было больше, старались не задерживать взгляд на «некрасивой» девушке. Ребекка помахала на себя рукой – ей стало не хватать воздуха от смеха. Она подумала, уж не действие ли это пилюли чудаковатого мистера Ди, и стоило проскользнуть этой мысли, как девушку тут же накрыла дремота.

II

Новое графство. Новые законы и блюстители законов; новый землевладелец, не желающий помогать своему соседу и потому предпочитающий скорее укрыть у себя преступника, чем вести переговоры с чужими констеблями.

Ребекка выработала эту тактику пять лет назад, когда впервые появился «мистер Шмидт»: путешествовать по западным графствам, но выбирать места хаотично, непоследовательно. Она вычитала нечто подобное в газете, в разделе криминальных новостей, где рассказывалось об одном особо опасном преступнике – говорили, что именно из-за беспорядочных перемещений его так долго не могли поймать. Ребекка Амварт побила его рекорд уже на два года, при том что полиция ей – точнее, мистером Шмидтом – пока не заинтересовалась. По крайней мере, до последнего случая.

Сейчас Ребекка больше не читала ни криминальных разделов, ни газет в принципе. Когда ей дали амнистию после года в тюрьме, она просматривала все новости преступного мира из страха вновь оказаться за решёткой по несчастливому недоразумению. Потом в жизни девушки появился «мистер Шмидт», и ей больше не нужно было бояться.

Кучер постучал по стенке кибитки, и Ребекка вздрогнула, вырванная из омута воспоминаний. Девушка вышла на улицу, достала из кармана жилетки монету, подаренную своим последним клиентом, и зубами выковыряла из неё драгоценный камень, после чего протянула саму монету извозчику. Тот усмехнулся беспардонности своей спутницы, но монету вложил во вшитый кармашек поношенного кепи. После этого они кивнули друг другу, и кривобокий мужчинка с седеющими бакенбардами вспрыгнул на козлы, а девушка подхватила саквояж и дорожную сумку и побрела по деревенской дороге.

Это была одна из деревень ближе к югу, жители которой считали себя самодостаточными благодаря обильному – относительно соседей – урожаю. Много зелени, лёгкая дымка. Все подобные деревеньки были похожи друг на друга, хотя, скажи об этом местным, они бы обиделись. Впрочем, у Ребекки не было намерения унизить их; она лишь указывала на человеческую природу: например, из развлечений в таких поселениях непременно находился кабак, потому что если есть крепкая выпивка, то зачем что-то ещё?

Туда Ребекка и направилась первым делом. Посмотреть на тех, с кем предстояло работать, вызнать, где можно остановиться, и пустить слух о чудотворном аптекаре мистере Шмидте, который нашёл универсальное средство от похмелья. Слава Шмидта уже начала обгонять его создательницу, что облегчало работу последней, но также повышало риски. Впрочем, Ребекку не волновали последствия, как это часто бывает с людьми, уверившимися в своей власти над другими.

Возможно, эта деревня всё же отличалась от своих сородичей слишком уж обильной растительностью: высокая трава всех оттенков зелёного обрамляла дорогу и тропки; вьющиеся лозы свисали с заборов, стен домов и деревьев, а корни этих самых деревьев служили местным лавочками и даже верёвками для сушки белья. В какой-то момент Ребекка пожалела, что не стала ботаником, потому что в этом месте растений было, похоже, больше, чем людей. Даже хижина, которую предложили Ребекке, была выстроена между двумя массивными деревьями, похожими на переплетённые клубки канатов. В душе девушка была в восторге от столь необычного жилища, но ей пришлось брезгливо отказаться и уйти искать другой ночлег, чтобы на сцену мог выйти мистер Шмидт.

Первый посетитель явился в хижину, когда Ребекка уже в образе учёного аптекаря раскладывала ингредиенты для ампул по полочкам. В дверь постучали так сильно, что она задрожала.

Пациентом оказался огромный человек с широкими волосатыми руками и круглым детским лицом. Он пыхтел, сжимал и разжимал кулаки, теребил расстёгнутую пуговицу расшитой у ворота рубахи. Когда Шмидт объяснял мужчине порядок процедуры, тот стал сопеть совсем уж громко, и аптекарю пришлось со снисхождением перейти на более простой язык. Гость не умел писать, поэтому не сразу понял, что отвечать на вопрос «Вы правша?». Он оживился, лишь когда его спросили о работе – таким образом мистер Шмидт собирался определить преобладающую руку, но посетитель уже готов был рассказать всё о своей лесопилке.

Когда же дело дошло до самой процедуры, гость, несмотря на свой гигантский рост и толстую кожу, так нервничал, что невольно дёргал рукой. Он до последнего тянул с началом операции, рассказал Шмидту, что девятнадцать лет знал меру и только вчера забуянил, и что это жена отправила его к чудотворному аптекарю.

Тут следовало отметить, как мистер Шмидт держался при посетителях. С мистером Ди был особый случай, когда обстоятельства диктовали аптекарю темп беседы и раздражали нервы. Обычно же Шмидт имел на людей почти гипнотическое влияние; будь он лечащим врачом какого-нибудь госпиталя, наверняка пользовался бы популярностью у пациентов и уважением у коллег. В манере общения Шмидт совмещал усталость и безразличие с вежливостью и участием. Смотря на него, люди думали, что аптекарю давно положен был отдых, а он продолжал работать – ради них, разумеется. Такая жертва располагала к откровениям.

Проведя операцию почти в полевых условиях – в хижине стоял один только покосившийся диван, – Ребекка получила свои пять медяков и, отогнув край расстеленной ей же клеёнки, села на диван, со вздохом вытянула ноги. Помимо, действительно, усталости с дороги и свежих воспоминаний о шести одновременно погибших жертвах – Ребекка, как всегда, успокаивала себя тем, что свою смерть они навлекли на себя сами, – этот посетитель высосал, кажется, последние силы из субтильной девушки. Он напомнил ей о втором муже матери, больше известном в дебрях памяти Ребекки как «тот, с кого всё началось». После мерзкого поступка, который Ребекка силилась забыть, отчим тоже слёзно винился, что не думал опускаться так низко. Недостаточно искренне, как и этот большой ребёнок. «Стыд – это дань, которую пьяницы платят своим близким за неудобства», – вывела для себя Ребекка.

Она не заметила, как сначала прикрыла глаза рукой, затем повалилась на бок, подогнув под себя ноги, а потом и вовсе уснула. В такие моменты никакой мужской костюм не мог скрыть её женственности, поэтому, боясь разоблачения, Ребекка всегда спала очень чутко.

И потому, когда в этот раз её разбудил стук в хлипкую дверцу, она подскочила так быстро, что перехватило дыхание. Ребекка наскоро протёрла глаза и оправила халат и брюки. Новые посетители уже ожидали приёма аптекаря-чудотворца.

Приняв за день ещё троих, Ребекка вновь повалилась на диван, не сдержав в этот раз усталого стона. Ноющая головная боль, оставшаяся от самого первого деревенского посетителя, так и не проходила, а даже привела за собой сдавленность в груди и холод на кончиках пальцев. «Пять лет – всего пять лет кочующей жизни! – неужели этого достаточно, чтобы довести молодой организм до переутомления?». Жалость к себе нашёптывала положительный ответ, и, убеждённая этой мыслью, Ребекка провалилась в очередной поверхностный сон.

***

«Целой ночи не хватило, чтобы восстановить силы? Ненасытная плотская оболочка!», – первым делом подумала Ребекка, когда проснулась с той же головной болью. Её неожиданно успокоило урчание в животе – конечно, нужно было всего лишь поесть, и силы появятся. Прежде, чем Ребекка успела подумать об этом, в дверь постучали. Уже? Девушке стоило больших усилий не зарычать от досады. «Безвольные рабы бутылки!». Она села на диване, упершись локтями в колени.

Конечно, она сама выбрала такую жизнь. Много раз судьба давала ей шанс отказаться от этой затеи, но сначала злоба борца за свои принципы, а позже простое упрямство не позволяли Ребекке свернуть с пути мистера Шмидта. Губителя и чудотворца. Свободного и таинственного. Его жизнь в столь короткий срок обрела гораздо больше смысла, чем жизнь самой Ребекки – возможно, ещё и поэтому она не была готова, не могла сдаться.

Однако что это была за свобода, если создательница мистера Шмидта должна была жертвовать собственным удобством во имя смертоносного фарса? И что это за нравственный долг, который нужно было выполнять через силу? Порой хотелось всё бросить – да, она признавалась себе в этом.

Ребекка допустила ошибку, решив переодеться на ночь в свою сорочку. Теперь она судорожно натягивала поверх юбки шаровары, когда дверь распахнулась. Ребекка подняла взгляд, в котором всего на мгновение промелькнул страх. Она не спешила заговаривать – быть может, тупость вошедшего не даст ему понять, какую тайну он только что разоблачил.

Увидев, кто стоит в низеньком проёме, Ребекка скривила губы. Мистер Ди провёл по своим редким волосам, пригнувшись, чтобы войти. Сегодня на нём был ярко-красный вельветовый костюм и та же довольная ухмылка. Ребекка застыла, боясь, что лишнее движение очертит её грудь – впрочем, она скорее предпочла бы предстать перед этим гостем в полностью женском обличии, зная, что её образ никто не соотносил с образом мистера Шмидта.

– Как себя чувствуем? – сцепив руки за спиной, качнулся с пятки на носок Ди.

Ребекка неуверенно мотнула головой. Она не спускала глаз с бегающего взгляда мистера Ди, в котором, казалось, бушевал зелёный огонь – или это обилие зелени вокруг делало его глаза такими изумрудными?

– Как себя чувствует мистер Шмидт и его хозяйка? – почти по слогам произнёс гость.

– Как Вы…

– Ну! Вообще-то твоя маскировка не так уж искусна, просто тем, кто догадался, не было резона разоблачать тебя. А у м… меня он имеется.

– Ты из полиции? – Ребекка отпустила штаны, и они тут же упали ей в ноги. Но это было не от растерянности – девушка тут же упёрла руки в бока, приготовившись защищаться.

– Нет, слишком скучно.

– Частный детектив?

– Скажу правду – всё равно не поверишь. Но мы ещё дойдём до этого. Пока ответь на мой первый вопрос – как самочувствие? Да не смотри ты на свой саквояж, меня послушай! – мистер Ди отпрянул, будто его кто-то одёрнул. – Ну, хочешь, ударь – клятву Гиппократа ты этим не нарушишь.

– Или говори, что тебе нужно, или ты пожалеешь, что вломился сюда.

– Вот и о какой свободе воли может идти речь, если за них всё нужно делать самому! Голова болит, дышать трудно, пальцы немеют – я прав?

Ребекка облизнула губы, выдохнула и медленно кивнула.

– А это, милочка, моя работа. Институт ты так и не окончила, но даже для недо-доктора слишком сильно людям жизнь портишь, и это не понравилось моему… нанимателю. Его методы неоригинальны и даже, я бы сказал, бесполезны, так что за дело взялся я. Короче: чтобы научить тебя быть правильным доктором, я сделал так, что любой недуг окружающих будет теперь отражаться на твоём самочувствии. Не станешь лечить – сама скоро сляжешь, а там ты знаешь, кто тебе судья. Если хочешь этот заведомо проигрышный суд отсрочить, будешь, милая моя, предлагать свою посильную помощь тем, кто в ней нуждается. Ну, что хочешь сказать? «Что за бред!»?

– Ты понимаешь, что я не могу просто поверить тебе. Моё недомогание ты мог угадать: я устала с дороги, и ты явно знал это, раз следил за мной – а ты следил! Остальное вообще похоже на речь проповедника…

– Ба! Из меня проповедник такой же, как из тебя врачеватель, – мистер Ди вздохнул. – Ну, хорошо же. Я твой хранитель.

– Ангел, что ли?

– Мимо, логичная моя! Демон. Ди – коротко от «Диабло». Или «диаметральный». А может, «дилемма»? Твой же ангел-хранитель – мой безыдейный наниматель. Он печётся о твоей судьбе, а я делаю так, чтобы эта судьба переменилась – видишь, как выходит?

– А-га, – Ребекка даже усмехнулась. Нелепость ситуации отвлекала от её опасности.

– Ребекка! – строго прикрикнул Ди. – Не заставляй меня являть чудо, чтобы ты поверила. Как раз в моих интересах, чтобы ты как можно скорее померла от упрямства и мучилась сожалением по пути в ад. Но так неинтересно, ведь не зря существует жизнь земная: здешние страдания тоже нужно вынести. Непременно нужно, Ребекка.

– Знаешь, что? А покажи мне чудо.

– Так, значит, да?

Диабло очертил ногой круг на земле и поспешно отпрыгнул в сторону. На мгновение пол зарделся ядовито-зелёным, а затем из этого ореола вылетел толстый мужчина во фраке. Его полупрозрачный призрак, если точнее. Он будто всё это время падал, но в противоположную сторону – от пола к потолку. Теперь же, столкнувшись с гравитацией, толстяк неуклюже приземлился на четвереньки. Ребекка узнала в этом мужчине богатого банкира – одного из шести невезучих, что ввели себе под кожу ампулу в прошлом обиталище мистера Шмидта.

Богач судорожно озирался по сторонам, будто не верил своим глазам – о, в этом он был не одинок! Когда он открыл рот, вместо него, но его словами и голосом заговорил мистер Ди:

– Ложь! Это была ложь! Столько месяцев… впустую! Разве это похоже на ад? Где обещанная Геенна Огненная? Лучше бы у меня сейчас волдыри лопались от жара, но вместо этого я в одночасье сошёл с ума, хотя у меня даже ума быть не может – я же… ха-ха, ха-ха-ха…

Мистер Ди закашлялся. Пропал призрак, потух свет. Диабло вытер проступившие слёзы.

Ребекка приоткрыла рот и смотрела куда-то сквозь пол, едва заметно подёргивая белой бровью от напряжённой мысли.

– Это последствия твоей пилюли? – наконец спросила она, но надежда в её голосе была столь тусклой, что к концу фразы совсем испарилась.

– Из думающих, да? – Диабло закивал, как кивают смирившиеся с горькой судьбой. – Я твою просьбу выполнил – показал чудо. Ну, а у тебя, как известно, свобода выбора, – последние слова Диабло чуть не выплюнул, театрально разведя руками. – Повторю, так и быть: не будешь лечить людей рядом с собой – погибнешь сама. Таковы мои условия и предостережение твоего ангела-хранителя. С этой секунды ты вольна сама решать, верить в это или нет. Но знай: если решишь повиноваться, делай это в своём родном обличии, ибо ложь в виде «мистера Шмидта» тоже неугодна моему нанимателю.

Мистер Ди чеканно кивнул и стремительно вышел из хижины, захлопнув за собой дверь. Она тут же распахнулась снова от силы удара, но за ней уже никого не было.

III

Ребекка лежала на спине, сложив руки на груди и вытянув ноги – ступни свисали с края дивана. Что ей было выгоднее? Если она поверит в слова Диабло, то потеряет всё нажитое за пять лет: рутину, опыт, репутацию, заработок, наконец. Но если Ребекка рискнёт не поверить…

В чём, в сущности, заключались условия мистера Ди? Сейчас Ребекка испытывала лёгкое недомогание, сравнимое с простудой. Будет ли её состояние постепенно ухудшаться, или всё будет зависеть от недугов окружающих? К примеру, если кто-то сломает ногу, пронзит ли острая боль мисс Амварт? Ребекка мысленно выругалась на Диабло за то, что тот так легкомысленно сбежал, не потрудившись разъяснить ей детали, впрочем, перед глазами девушки всплыло самодовольное лицо нового знакомого – он и не стал бы разъяснять. Всё упиралось в то, примет ли она теперь новые правила игры.

Когда встревоженные жители открыли дверцу хижины, внутри они нашли лишь мужскую одежду, аккуратно сложенную на диване. К тому времени Ребекка Амварт была уже далеко от зелёной деревни.

В ближайшую канаву она высыпала все запасы дисульфирама – именно нещадное количество этого желтоватого порошка в «чудесных» ампулах мистера Шмидта покалечило душу аптекаря десятками, если не сотнями убитых.

***

Ребекка решила уйти дальше на юг, где её лицо не могли знать, а о мистере Шмидте и подавно не слышали. Головная боль, тяжесть в груди и покалывание в пальцах были спутниками девушки на протяжении всего пути. Привыкшая со времён института искать рациональное зерно в любой болезни, Ребекка сравнила своё состояние с заполненным сосудом: недуги других вычерпывали из него воду, необходимую для жизни, а лечение людей восполняло запасы столь драгоценной – какая ирония – жидкости.

Последняя часть оскверняла мысли девушки сомнением. Мистер Шмидт по легенде обладал медицинским образованием; самой же Ребекке пришлось бросить занятия… чтобы отсидеть срок в тюрьме. Она до сих пор презирала тех, кто тыкал в неё пальцем и повторял про клятву Гиппократа – в отличие от них, Амварт хотя бы следовала собственным моральным убеждениям, а не держалась толпы, – но мнение этой самой толпы о том, что нельзя доверять доктору-недоучке, всё-таки пошатнуло уверенность молодой женщины.

Возвращаться в институт Ребекка не хотела и не представляла возможным – даже если не брать в расчёт преступления мистера Шмидта, девушку уже однажды обвинили в убийстве, а таким людям дорога в медицинское ремесло была закрыта. Впрочем, за пять лет практики Ребекка сделала достаточно собственных открытий и получила опыт, разительно отличавшийся от всего, что преподавали в институте. Эти знания не давали девушке пасть духом – она найдёт способ применить их не во вред, а на пользу. Себе, конечно же.

Ребекка решила не быть привередливой и остановиться в первом поселении, встретившемся на пути. Сейчас ей было важнее разобраться со своим неожиданным проклятием.

Ступив на земли так называемых «южных графств» – это девушка поняла по пасмурности и резко пожелтевшей траве под ногами, – Ребекка растерялась: по её смутным воспоминаниям со времён школьной географии на месте, где она находилась, не должна была течь река. Туман, вечный спутник южных графств, не упрощал дела. Ребекка застыла, боясь сделать даже шаг, будто сам воздух вокруг был ядовитым. Вскоре, однако, она различила приближающуюся к ней фигуру: мужчина, худощавый до невозможности, в куртке не по размеру. Он подошёл к Ребекке вплотную – она уже могла разглядеть его густые чёрные усы, совершенно не шедшие худощавой наружности, но которые будто и отвлекали от этой самой худобы.

Мужчина приставил два пальца к виску.

– Ясного Вам дня, сударыня. Вы на переправу?

– Эта река всегда была здесь? Мне кажется, я заблудилась.

– Это не река, сударыня. Паводок. Господин Иратилим уже распорядился насчёт каналов, чтобы увести воду, а пока организовал станцию для переправы. Пройдёмте?

Мужчина на мгновение сбросил строгость, присущую часовым – о его принадлежности к этой профессии говорила фуражка, – и дружелюбно махнул в сторону мутной воды. Ребекка кивнула, стараясь держаться непринуждённо, и пошла за своим проводником.

Никто не говорил «западные», «восточные» или «северные» графства, устойчивое выражение касалось только южных. Границы этих земель были относительно скромными, однако о местных нравах ходили мрачные легенды. Южане держались сплочённо и обособленно и не признавали чужаков. Совсем. Даже якобы могли распознать приезжего по запаху. В последнее Ребекка, конечно же, не верила, но мнительное начало, прячущееся во всех нас, заставило её напрячься в присутствии южанина.

Похоже, что местные всё-таки не отличались особым обонянием, потому что худощавый часовой не проронил ни слова, пока переправлял мисс Амварт. Ребекку поразило, что деревянная платформа, служившая своего рода паромом, была никак не огорожена, будто жители не боялись потерять равновесие и упасть. Впрочем, если приглядеться, можно было заметить, что вода едва доходила до колен.

– Я не помню Вашего лица, – сказал проводник, закрепляя платформу на другом берегу, – Вы недавно в городе? – он тут же поспешил добавить, заметив беспокойство Ребекки. – Мой Вам совет: отправляйтесь в дом господина Иратилима. Он помогает устроиться приезжим, работу даёт, ограждает от местных. Что про нас говорят – это правда, мы чужаков не любим и чувствуем их присутствие. Все разом, будто услышали набат. Но обмануть нас тоже можно, если соединиться со здешней землёй. Вот я говорю «нас», а ведь я сам приезжий. Господин Иратилим всем помогает.

– Где мне найти дом этого Иратилима?

– Господина Иратилима, чужачка. Даже местные не называют его вот так, по фамилии. Спросите любого, Вам покажут, – часовой махнул рукой на небольшой пригорок за спиной Ребекки.

– Ну вот я Вас и спрашиваю.

– Хитрая. Не приживётесь тут. Вверх по пригорку, потом через ворота – если упрётесь в забор, просто идите налево, – и по самой широкой улице, не сворачивая.

– Спасибо…

Насчёт «не приживётесь» Ребекка уже верила. Как и некоторые чудаковатые люди, она испытывала к другим «чудакам» возмущённое презрение: как, мол, вы можете быть такими неординарными, когда главная неординарность тут – я? Однако девушке оставалось лишь последовать указаниям худощавого проводника, пусть и донельзя размытым. Она хмурилась, когда шла по правую руку от каменного забора, и сдержанно вскинула брови, когда перед ней и впрямь выросли арочные ворота.

***

Ребекка ожидала увидеть скромную деревню, но её взору предстал почти город. Дома пусть и были всего два этажа высотой, зато тянулись по всей улице и даже заворачивали за угол, словно каменный лабиринт. Они были округлыми, с плавными углами и однотонного серого цвета, и вообще создавалось впечатление, что каждый дом был сделан из единого продолговатого валуна. Иногда встречались торчащие из земли каменные пластины, на которых стояли отдельные здания – чаще всего с вывесками, не жилые. Под ногами была брусчатка, поросшая той же сухой травой – она будто вырастала уже пожелтевшей и жёсткой.

Брусчатая дорога вывела Ребекку… к двум домам. Они стояли совсем рядом и ничем не отличались друг от друга. Мисс Амварт тихо выругалась и стукнула себя по бедру. Она не хотела заходить не в тот дом и лишний раз беседовать с местными; одной прогулки по хмурому городу хватило, чтобы девушка убедилась, что ей здесь не нравится.

«Может, оба дома его, этого Иратилима? Богатая, должно быть, шишка, если местные так его уважают».

– Вы, никак, ищете дом Александера Иратилима? – раздалось неподалёку, стоило этой обнадёживающей мысли проскочить у Ребекки в голове.

Амварт вздрогнула и повернулась на голос. Из-за неровного заборчика, ограждающего небольшую клумбу, поднялась девушка с пышными чёрными волосами, убранными в косу, длинным носом и пронзительными голубыми глазами. Девушка улыбнулась и вышла через калитку. Свободной рукой она размахивала пустой лейкой.

– Всех приезжих отправляют сначала к Иратилиму, – вздохнула незнакомка, прислоняясь плечом к забору, – потому что его патрульные повсюду, а самому ему выгодно, чтобы новые люди стекались к нему.

Ребекка сделала шаг к черноволосой девушке, но с недоверием наклонила голову.

– Могу я узнать, с кем говорю?

– Лаура Ретлеш. Что Вас смутило? А, должно быть, что я не прибавила «господин». Это тоже байка, которую его люди рассказывают приезжим. Александер держит наш непростой город в узде, но никто не почитает его, как святого. Он такой же человек. Но хватка у него железная, он всех равняет по своему стандарту. Вам этого не нужно – я вижу, что не нужно. Так что, если не хотите стать одним из его сторожей, загляните сначала к Питеру.

Лаура кивнула на левый из домов. Теперь, когда Ребекка пригляделась, она заметила, что этот дом был пониже, с засохшими ветками меж кирпичей и грязными окнами.

– Александер настаивает, чтобы Питер больше не ходил туда после смерти Катрины, но я-то вижу, что Питер не слушает.

– Кто такой Питер? Нет, не так… Простите, я действительно здесь недавно и ещё не всё знаю о местных порядках. К тому же я устала с дороги. Мы могли бы обсудить это… у Вас дома, мисс Ретлеш?

Лицо Лауры резко посерело и загрубело, как камни вокруг. Она окинула взглядом свою собеседницу, будто оценивая или, скорее, сравнивая.

– Говорите «сударь» и «сударыня», так принято в наших городах. Простите, я не могу пустить Вас. Мой дом – это школа, туда могут входить только дети и я. Ступайте к Питеру. Или Александеру. Один всё равно узнает всё от другого. Но Питер мягче, он Вас скорее поймёт, – с этими словами местная скрылась за калиткой, взмахнув косой.

«Неудивительно, что к южанам никто не суётся, если они разговаривают такими шарадами! Сами себя оградили от мира. Впрочем… Что было раньше: затворничество или этот странный говор? Филолог задал бы именно такой вопрос. Хорошо, что я не филолог».

Так думала Ребекка Амварт, стоя перед двумя богатыми домами. Она задержала взгляд сначала на правом, затем на левом.

Два дома. Два хозяина. Два мнения жителей. Ребекка соотносила Александера с разумом – властью, порядком, – а Питера – с душой. И душой же сама девушка тянулась именно к Питеру. Возможно, потому что к нему советовала обратиться такая же женщина – пусть слегка чудачка, но всё же способная на сострадание.

Ребекка несколько раз постучала в дверь левого дома и, не дождавшись ответа, толкнула её рукой; дверь без труда поддалась. С пола тут же поднялись клубы пыли и песка. Скромная наружность дома сполна компенсировалась его внутренним убранством: узорчатый деревянный пол, резные перила на винтовой лестнице, люстра с витражными клапанами, ковры на стенах. Каждый предмет источал какую-то невысказанную печаль.

Ребекка нерешительно прошла в следующую комнату. Она была полностью круглой; здесь стоял камин, накрытый белым полотном рояль и, судя по следам на стенах, когда-то стояли и стеллажи с книгами. Амварт обошла комнату и прокрутилась вокруг себя.

– Питер, Вы дома? – решилась крикнуть она.

Сесть в комнате было негде, поэтому девушка прошла в противоположную дверь, однако та вела на кухню. Ребекка вернулась в круглую комнату, и взгляд её зацепился за большой портрет над камином: кудрявая светловолосая девушка в струящемся античном платье стояла в гроте, элегантно поставив ножку на камень.

Ребекка всматривалась в её светлейшие, почти бесцветные глаза, когда задняя стенка камина со скрипом поднялась, и в открывшемся проёме показался мужчина. Он быстро встал на ноги, схватил с камина подсвечник и направил его на Ребекку; та до такой степени перепугалась, что застыла на месте.

– Вы… Питер?

– Кто велел тебе искать его здесь? – голос был резкий, чеканящий, словно гравий.

Ребекка стала рассматривать появившегося столь внезапно гостя. Среднего роста поджарый мужчина в выглаженном тёмно-красном мундире, но при этом домашних тапочках; коротко остриженные русые волосы топорщились, что, впрочем, не выглядело чужеродным на столь опрятном человеке. Тусклый свет с улицы обрамлял широкое лицо с выраженными скулами и подбородком, а под глазами копились тени.

– Так Питера здесь нет? – заметив у своего собеседника признаки усталости, Ребекка ненадолго осмелела.

– Я тебя впервые вижу, и ты вошла в этот дом – ты точно чужачка. Зачем тебе Питер?

– Если встретиться с ним невозможно, могу я увидеть Алек… господина Иратилима?

– Он перед тобой, – мужчина вздёрнул подбородок.

– Вот как! Вы верно заметили, господин Иратилим, я не из этих краёв. Мне сказали, Вы поможете. Я ищу жильё.

– Тот, кто сказал тебе это, затем отправил тебя к Питеру? Ты вообще знаешь, что в этот дом нельзя входить?

– Да, после смерти… – на мгновение сердце перестало биться – если назвать не то имя, всё будет кончено. – Катрины. Мои соболезнования.

Александер наклонил голову набок, изогнулся и отшагнул в сторону, как хищная птица, подбирающаяся к добыче. Его глаза сверкнули, а уголки губ дрогнули.

– Кажется, я понимаю. Чувствительная особа побоялась идти к Александеру Иратилиму, сторожевому псу и начальнику города, – он развёл руками, стукнулся одной о камин и тут же поставил туда подсвечник. – Уверяю, я самый обыкновенный человек. Ты ищешь жилище? Это будет удобнее сделать из моего дома, тут даже карты нет.

Александер указал было на дверь, но осёкся и полез обратно в каминный проход, поманив за собой Ребекку.

Они оказались в некоем подобии металлического тоннеля, в котором гулким эхом раздавались звуки шагов, и по нему попали в соседний дом. Здесь всё, напротив, дышало жизнью: было светло, много цвета. Хотя сама комната выглядела более аскетично. Ребекка поправляла юбку, когда её внимание привлёк юноша, сидевший на полу в углу комнаты, скрестив ноги. Длинные спутавшиеся волосы грязно-каштанового цвета спадали на лицо, поверх простой рубашки и приталенных штанов на плечи был накинут махровый халат. Юноша сосредоточенно собирал объёмную деревянную фигуру какого-то механизма и даже не заметил вошедших.

Иратилим едва слышно вздохнул.

– Питер! – он крикнул так, будто звал из другой комнаты, но юноша всё равно даже не повернулся. – Вот, кто искал тебя в заброшенном доме. Можешь познакомиться.

Александер быстро кивнул Ребекке, как бы требуя назвать своё имя. Девушка растерялась и выпалила первое, что пришло в голову:

– Леди Бесс.

Питер неторопливо поднял совершенно незаинтересованный взгляд и задержал его на Ребекке неприлично долго. Теперь, когда он смотрел прямо на девушку, стало ясно, что это был вовсе не юноша, а мужчина лет сорока – об этом говорили морщинки вокруг глаз. Впрочем, в остальном мужчина действительно выглядел гораздо моложе своих лет.

– Он не заброшен, – буркнул наконец Питер.

– Эта сударыня будет жить в нашем городе, так что запомни её лицо, – непринуждённо продолжил Александер, после чего мягко коснулся локтя девушки. – Пойдём.

Они поднялись на второй этаж. Иратилим раздвинул плотную зелёную портьеру и провёл гостью в кабинет. В центре комнаты стоял… очевидно, когда-то это был игральный стол, однако вместо фишек и карт на нём аккуратными стопками покоились многочисленные бумаги. Две стены занимали ящики, полки, стеллажи с самым разным содержимым: от папок до макетов скульптур. Для начальника города кабинет был более чем прибран.

Александер потёр глаза и плюхнулся в кресло на колёсиках, вытянув ноги.

– М-м-м… Да, начнём с пресечения всяких недопониманий. Питер – мой зять и «почти» шурин. Бывший. Он женился на моей сестре, я… был женат на Катрине. Агнет – моя сестра – редко бывает дома, поэтому я забрал Питера к себе, чтобы было легче и мне, и ему, – мужчина прикрыл глаза и долго выдыхал. – Теперь о тебе. Как, всё-таки, тебя зовут?

– Леди Бесс, – Ребекка помнила, что не должна была скрывать свою личность, но боялась разозлить начальника города ненужными объяснениями. В конце концов, вот она: стоит перед ним такая, как есть, а имя… имя – лишь условность.

– Фамилия у леди Бесс есть?

– Я отказалась от своей фамилии.

Александер взглянул на девушку исподлобья.

– Ушла из семьи, так, получается?

– Ну, да. Да.

Иратилим понимающе кивнул. Когда он снова поднял взгляд на Ребекку, в глазах искрились огоньки искреннего любопытства.

– А пришла к нам откуда? С севера? – последнее он произнёс даже с надеждой.

– Да, – это, в общем-то, не было ложью: родом Ребекка действительно была из большого города в северном графстве.

– Сколько думаешь у нас остаться?

Бесс втянула воздух сквозь зубы.

– Сколько позволите, господин Иратилим.

Начальник снова кивнул.

– Если надолго, тебе нужно будет на что-то жить. Ты прежде работала? Что умеешь делать?

– Я лекарь.

Александер молча смотрел на девушку, не выражая лицом никаких эмоций. Затем сдержанно мотнул головой, закрыл глаза и даже слегка улыбнулся.

– Нет.

– Простите?

– Нет. Уходи. Вон. Сейчас же.

Иратилим медленно поднялся с кресла и стал приближаться к Ребекке.

– Я не понимаю, – девушке пришлось отступить.

– Лекашек я бо… кормить не собираюсь. Придётся тебе вернуться, откуда пришла.

– Если в городе уже есть доктор, позвольте мне работать при нём, я ведь не…

– Ты сейчас доказываешь, что вы все тупые, как шматок грязи. Я же сказал: лекари нам не нуж-ны.

– У вас что, никто никогда не болеет?

– Мы сами можем о себе позаботиться! А теперь повторяю в последний раз: уходи.

С этими словами Александер, всё это время довольно деликатно оттеснявший Ребекку к лестнице, толкнул её в спину, и девушка лишь чудом устояла на ногах. Оказавшись у подножья лестницы, она подняла рассерженный взгляд, но Иратилим уже скрылся за перилами.

– И к сведению: у меня есть ружьё! – крикнул он вслед, и это прозвучало больше обиженно, чем угрожающе. Или Бесс так показалось.

Ребекка покинула негостеприимный дом, хлопнув дверью. На выступе у входного крыльца сидел, покачивая ногой, Питер, а рядом с ним – собранная фигурка паровоза. Мужчина внимательно проследил за пронёсшейся мимо аптекаршей.

– Ты доктор? Это нехорошо.

Амварт развернулась на каблуках и с укоризной посмотрела на зятя Александера. Она была в испачканном дорожной грязью платье и тащила в руках два чемодана – «нехорошо», это всё, что он собирался сказать?

– Ты всё слышал? Потрудишься объяснить?

– Не могу. Городом управляет Александер, не я, – Питер поводил пальцем по воздуху – словно следовал по маршруту на карте. – Лаура может помочь, если ты доктор.

– Ретлеш?

Мужчина кивнул.

– Она сказала, в её дом могут входить только дети, – дёрнула плечами Бесс.

– Она не знала… кто ты. Когда узнает – поможет.

– То же говорили и про Александера…

– Когда думали, что ты не доктор. Он всем помогает, но не докторам.

– Почему?

– Не могу объяснить. Не хочу, – Питер печально опустил голову.

– Это из-за Катрины?

Мужчина застыл и сидел так с минуту. Ребекка красноречиво перехватила в руке чемодан.

– Где дом сударыни Ретлеш?

Питер указал на узкий, почти незаметный проход между длинным серым домом и домом Александера.

– По тропке – на пригорок.

– Спасибо, – Бесс театрально поклонилась и направилась в указанную сторону.

Выслушав Ребекку, Лаура с холодом в голосе отправила девушку «к Сестре». Амварт чуть не зарычала: «Вы так и будете гонять меня друг к другу? Или это местная фигура речи, чтобы послать человека подальше?».

Лаура вздрогнула, с сочувствием посмотрела на девушку и после недолгой паузы поведала, что в городе свежа память о несчастье, с которым доктора, – а тогда из большого города Нового Седона приехало аж два врачевателя – не стали бороться. С тех пор жители полагаются только на себя.

Рассказывая это, Ретлеш почти предалась каким-то своим уютным воспоминаниям, но в последний момент осекла себя и ещё раз послала Ребекку к Сестре. «Она смотрительница нашего кладбища, и её зовут Сестрой, потому что она со всеми близка. Если кто и приютит у себя врачевателя – так это она. К тому же с ней живёт девочка, Нора. У неё доброе сердце: она попросит тебя оставить, и Сестра не откажет. Мёртвых резать – это ведь тоже работа?».

Слова местной учительницы не внушали доверия, впрочем, ничто в этом городе его не внушало.

IV

Пристанище Сестры оказалось на самом краю города – как она сама потом сказала, местные боятся мёртвых. «Как будто где-то их не боятся», – фыркнула Ребекка.

Пожилая женщина с медными волосами и веснушчатым лицом оказалась самой дружелюбной из всех, кого Ребекка встретила в тот непростой день – всё ещё холодной, но хотя бы не враждебной. Сестра положила Бесс в доме, где тело готовили к погребению. В отдельной комнате, пусть и в подвале.

Лишь присев наконец на пружинистую кушетку, Ребекка поняла, насколько устала. Теснота в груди стала жечь, а пальцы совсем онемели. Девушка уснула прямо в одежде, обняв свой докторский саквояж.

Проснулась Ребекка от щекотного прикосновения к шее. Девушка поморщилась и разлепила глаза. Над ней стояла бледная девчушка лет одиннадцати с круглыми зелёными глазами, в белом кружевном платье до колен. Стояла так неподвижно, что аптекарша решила, будто перед ней огромная кукла. Впрочем, стоило Ребекке открыть глаза, девочка в страхе отпрыгнула в сторону.

– Не мертвяк…

– Пока нет, – подняла белую бровь Бесс. Она опустила взгляд и заметила у себя на груди три цветка нарцисса.

– У тебя лицо было мёртвое, вот я и подумала…

– В этом городе умеют представляться, прежде чем начинать разговор?

– Прости. Я Нора. Обычно я только с мертвяками общаюсь, а они моё имя и так знают.

– Говоришь с умершими? Как медиум?

– Как родитель с ребёнком. Они умирают – я с ними разговариваю в последний раз, на дорогу наставляю. И им спокойнее, и их близким.

Ребекка медленно села на кушетке, отложив нарциссы. Бесспорно, такие поверья будут вставлять палки в колёса человеку науки, который рассчитывает помочь местным.

Бесс резко прижала руку к груди: настолько невыносимая боль её пронзила. Кажется, в ушах девушки знакомым ехидным голосом раздалось: «Тик-так!». Нора беспокойно вскинула руки.

– Живым не нравятся цветочки?

– Дело не в этом… Нора, скажи, пожалуйста, ты хорошо себя чувствуешь? Ничего не болит?

– Я коленки разодрала, пока копала, – Нора неловко перекатилась на пятки и приподняла края платья, показывая порванные колготки с грязными пятнами на коленях.

– Хочешь, помажу мазью, и быстрее заживёт?

– Ты как те два ворона, да? С живыми разговариваешь, чтобы им спокойнее умирать было?

– Какие два ворона?

– Были здесь два года назад. Один всё к Сестре ходил, на мертвяков глядел; злой был, потому что цели своей достичь не мог. Второй хотел казаться злым, потому что думал, что в городе ему будут не рады.

– Лаура говорила о двух докторах… положим, это они, – Ребекка искоса взглянула на Нору, боясь получить новую порцию загадок. – А что случилось два года назад?

– Еду для камнеломов привезли. С севера. Люди её ели и помирали. Много тогда умерло – не только камнеломы хотели северных вкусностей… А вороны незадолго до этого приехали и, как ты, всех лечить хотели: кто кого перелечит. Только как мёртвые пошли, они друг с другом спорили, с людьми спорили, а сделать ничего не могли. Так ни с чем и уехали, но хоть уже друзьями – общее несчастье, оно роднит.

– Понятно… Ну, прошлого не изменишь, а твои колени я подлатать могу. Это всего лишь мазь, от неё не умирают – только пощиплет немного, зато потом сможешь… собирать цветы.

– Тебе самой-то мазь поможет? Вон какая бледная.

– Это от… природы. Снимай колготки, надо сначала водой промыть, чтобы грязи не было, а потом я тебя намажу.

– Сейчас.

Нора семенящей походкой убежала наверх и вернулась с целым ведром воды, которое для своих лет несла очень резво. Она поставила ведро перед Ребеккой и в одно движение сняла колготки. Бесс встала, стиснув зубы – вдруг стало ломить суставы, – и посадила на своё место девочку. Аптекарша промыла неглубокие ранки, достала из саквояжа подорожниковую мазь и осторожно втёрла её в колени Норы. Та улыбнулась.

– И правда щиплет. Как когда встала с земли.

– Когда ты встала, щипало, потому что маленькие вредные микробы попали тебе в кровь. А теперь – потому что они начали умирать.

– Первый ворон тоже умные слова говорил.

– А второй?

– Второй молчаливый был.

– Ну, вот, – Ребекка с неожиданной бодростью поднялась на ноги – боль в суставах прошла так же быстро, как появилась. – Было не страшно, правда? И никто не умер. Все бы так легко соглашались, как ты, Нора. А то я пока шла сюда, мне вслед как будто весь город смотрел.

– Может, и смотрел. Сестра сказала, ты Александера разозлила. Его злить нельзя, он у нас всё-таки за главного – одного его слова хватит, чтобы весь город тебя возненавидел.

– Как будто я виновата, что два года назад к вам приехали какие-то… – чистый, невинный взгляд Норы заставил Бесс не заканчивать. – Нора, послушай. Я хороший доктор, мне важно только, чтобы люди были здоровы.

Ребекка поймала себя на мысли, что физически не может сказать о своём проклятии, отчего последняя фраза прозвучала ещё ироничнее. В этот момент в подвал спустилась Сестра с тарелкой картофельного пюре.

– Ну, всё-таки не только это, – с усмешкой сказала женщина. – Ещё нужно что-то есть, а значит, откуда-то брать деньги. Сегодня, так и быть, покормлю тебя, но ты уж придумай, чем зарабатывать на хлеб. Может, усмири свою гордость и пойди работать кем попроще – швеи нам, например, всегда нужны; город уже немаленький, народу предостаточно, а одежду клепаем сами.

– Сестра, тебя ведь в городе все уважают, – Амварт встала к женщине вплотную, заламывая пальцы. – Я уверена, твоё слово весит не меньше слова Иратилима. Скажи людям, что я не желаю им зла, а наоборот, могу принести пользу.

Сестра покачал головой.

– Если я стану соваться в дела живых – меня быстро перестанут уважать. Ешь, травинка, на голодный желудок хуже думается – и лекаря звать не нужно.

Сестра поставила металлическую тарелку на табурет и вышла. Нора пристально следила за наставницей и, как только та скрылась за лестницей, наклонилась к Ребекке.

– Сестра запрещает мне говорить с живыми… ну, кроме тебя. Но с Ксавье я всё равно общаюсь – он сам меня находит. Ксавье – сын Александера. Я ему скажу, что ты не третий ворон, он другим мальчишкам разнесёт. Отца он, конечно, не переубедит, но у него свои связи есть. Сможешь хоть по городу ходить без оглядки.

– У вас не город, а пороховая бочка – шагу нельзя ступить, чтобы никого не обидеть!

Нора лишь пожала плечами, но так, будто знала что-то особенное или просто смирилась с обидными словами. Она посоветовала Ребекке прислушаться к Сестре и поесть, после чего оставила девушку в одиночестве.

***

Еда оказалась противно-пресная, поэтому Ребекка Амварт вышла на улицу в подавленном настроении. Пасмурность, эта вечная пасмурность уже давила на голову, словно железный купол. Из-за облаков даже не было понятно, вечер ли ещё или уже утро. Ребекка обняла себя за плечи и направилась к лабиринтам-улицам.

Ей здесь были не рады – что ж, это придётся принять. Из-за проклятия не хватит сил сбежать, пока аптекарша не излечит всех, – а если врачевателей здесь не было целых два года, скрытые болезни должны были появиться почти у каждого. Был ли смысл отрицать проклятие? Ведь не находилось рациональных объяснений ни общему состоянию Бесс, ни особенно той странной боли в суставах, прошедшей как по мановению руки…

Итак, если уж суждено было не только остаться в городе, но и исполнять свой врачебный долг, Ребекка решила начать знакомство с этим местом заново. Пройтись по улочкам, посмотреть на жителей, может, даже поговорить с кем-нибудь. В конце концов, своеобразие города манило так же сильно, как и отпугивало.

Улицы были пустынны. Люди ещё работают или уже вернулись домой, сидят за столом и обсуждают заезжую гостью? Время здесь словно застыло в густом молочном киселе: может быть, сейчас вообще была глубокая ночь, но облака способны были скрыть даже темноту?

Бродя по переулкам, Ребекка невольно почувствовала себя чужой… конечно, так ей показалось с самого начала, но теперь осознание пришло с налётом грусти. Быть где-то чужим – значит быть родным где-то ещё. Ребекка не могла сказать, что у неё было это «где-то ещё». И почему-то лишь прогулка по безлюдным улицам богом забытого городишки пробудила в девушке эти мысли, будто сам туман здесь был пропитан меланхолией. После истории с Диабло Ребекка не удивилась бы, если бы это оказалось правдой.

Девушка шла, зарываясь всё глубже в клубок мрачных мыслей, когда услышала громкие, хоть и сдержанные возмущения. Она повернулась на шум. На стыке домов, в углу стояли трое мужчин в плотных брезентовых куртках. Стояли подозрительно близко друг к другу, сунув руки в карманы и поглядывая на небо. Ребекка, не останавливаясь, посмотрела в ту же сторону, но, кроме размазанных облаков, ничего не увидела. Когда она опустила голову, мужчины смотрели уже прямо на неё, не моргая. Ребекка всё же остановилась, движимая естественным страхом одинокой женщины перед незнакомыми мужчинами. Она сделала было шаг назад, но подумала, что развернуться и уйти будет ещё подозрительнее, так что просто пошла дальше, стараясь не смотреть на мужчин, но всё ещё ощущая на себе их пристальные взгляды.

Где-то у стены раздался стон, похожий на «кто-нибудь». Бесс, уже почти миновавшая недоброжелателей, не выдержала и обернулась. Трое снова стояли к ней лицом плотной стенкой – они передвинулись так тихо, словно были луной, всюду незаметно следовавшей за человеком.

Мужик, у которого из-под шапки торчали жидкие рыжие волосы и почти не было бровей, шамкнул челюстью и сделал шаг к Ребекке.

– Ну, чего-чего, сударыня? Ты иди-иди.

Откуда-то снизу прозвучал тяжёлый вздох, и, присмотревшись, Бесс заметила человека, валявшегося в ногах у мужчин. Она тут же нахмурилась и шагнула к нему, но дорогу ей преградил высокий чумазый мужчина с бородой.

– Что непонятного? Не надо тебе сюда.

– Проходи, проходи, милочка, – бархатным голосом почти промурлыкал третий, самый пожилой мужчина – светловолосый, в очках и с меховым воротом.

Лежащий на земле замычал. Ребекка снова дёрнулась к нему, но без рвения – догадывалась, что её остановят.

– Ему плохо? – спросила она не столько с беспокойством, сколько с претензией.

– Это тебя не касается, – медленно, с закрытыми глазами покачал головой рыжий. В его голосе не было угрозы, лишь непоколебимая уверенность в своей правоте.

– Касается. Я доктор, я могу помочь!

Ребеккой руководило не благородство, а чувство собственного достоинства; она хотела доказать, что не обязана оставаться изгоем лишь потому, что она чужеземка и врачеватель. Как бы то ни было, Ребекка уже почти оттолкнула светловолосого мужчину, когда его бородатый приятель больно схватил девушку за предплечье. От него пахло гарью.

– Ах, ты доктор! Это о тебе-то предупреждал господин Иратилим? Тогда сейчас по-другому поговорим. На равных, так сказать.

С этими словами мужик полез свободной рукой во внутренний карман куртки; светловолосый и рыжий обречённо переглянулись. Человек на земле закашлялся. Рыжий вздохнул, пнул того ногой, после чего покачал головой светловолосому, и уже он положил руку на плечо своему дерзкому дружку.

– … Если, конечно, милочка не уйдёт сама, – дружелюбно, почти искренне улыбнулся человек с мехом на вороте.

Сердце у Ребекки бешено билось. Нож? Револьвер? Кастет? Под курткой бородача могло оказаться что угодно. Девушка задержала округлившийся взгляд на бандитах и пошла прочь, стараясь незаметно прибавить шаг. Сердце не успокаивалось ещё два квартала, а затем Ребекка стала думать, как вернуться на кладбище, избегая злосчастного дома.

«На равных»! Этот бугай даже не знал её, но… но как же он оказался прав. Ребекка была убийцей и не забывала об этом ни на минуту, – а ведь когда-то она лелеяла мечту исцелять людей! Однако такое снисходительно-насмешливое замечание от того, у кого на лице было написано: «Помочусь на закон забавы ради», – выворачивало наизнанку.

***

В доме смотрительницы Бесс не застала ни саму Сестру, ни её помощницу. Всё желание знакомиться с городом испарилось, и остаток вечера девушка провела то подрёмывая, то рассматривая оставленные жителями «подарки» Сестре, то в тщетной попытке придать своему временному пристанищу приличный вид.

Ребекка раздумывала, как долго ей предстояло жить с проклятием: пока она не излечит определённое количество людей, пока не докажет потусторонним силам, что «изменилась» – эту версию аптекарша почти сразу отмела, – или до конца своих дней?

От невесёлых мыслей девушку спасла Нора. Она деловито вошла в комнату и села на кушетку, и серьёзность на её лице заставила Ребекку улыбнуться.

– Мертвяка принесли, – хмуро произнесла Нора.

– Ладно?

– Его нашли на улице. Один лежал. Долго, кажется. Бесс, ты ведь… знаешь тела? Это странно, что он так лежал, и никто не заметил – у нас так не принято. Посмотри, что с ним случилось?

Ребекка скептично вскинула светлую бровь, чтобы скрыть тревогу, которую пробудил этот вопрос.

– Я, вообще-то, не патологоанатом… Разве Сестра этого не умеет?

– Сестра мёртвых готовит и в землю закапывает. Не смотрит. Да и не принято… Их обычно родственники приносят, которые и так знают, что случилось. А вот так, чтобы на улице случайные прохожие нашли…

– И ничего в этом нет удивительного: человек в любой момент смертен, неважно, на улице он или дома среди близких.

Ребекка вскочила с кровати и в одно движение оказалась у лестницы, о чём, впрочем, тут же пожалела – в глазах потемнело, дышать стало нечем.

– Ты идёшь? – непринуждённо кивнула девушка Норе.

В комнате наверху на столе лежал уже голый мужчина средних лет. Бесс старалась не смотреть на него – за шесть лет она разучилась хладнокровно вести себя в таких ситуациях. Над мёртвым, сцепив пальцы, стояла Сестра, и в глазах её гуляло что-то между сожалением и порицанием.

Ребекка Амварт встала по другую сторону от трупа.

– Ты его знала? – спросила она у Сестры с напускным безразличием и тут же добавила более скромно. – Говорят, ты со всеми тут близка.

– Он был из местных. Совсем местных, не из людей Александера.

– Как ты это поняла? И разве есть разница?

– Он косарь – по одежде видно. До появления Александера город жил в полях: сажал и косил траву, варил настойки, мы даже ковры из сухой травы умели делать… Александер принёс с собой каменоломню и сторожевые патрули.

– И что, эти люди враждуют между собой?

Ребекка приложила палец к подбородку и с опаской пригляделась к умершему, особенно к его ногам. Нашли одного на улице, принесли незнакомцы… Уж не тот ли это несчастный, который валялся в ногах у трёх бандитов? Ребекка против воли думала о нём весь день – халатность мужиков даже ей показалась слишком жестокой. Жаль, она не разглядела лица бедолаги и теперь не могла ни опровергнуть, ни подтвердить свою догадку.

Сестра терпеливо выждала, пока Ребекка выйдет из омута мыслей.

– Обе стороны видят изъяны друг друга, возможно, более явно, чем следовало бы, но до открытых столкновений не доходит – все знают, что являются частью одного города, а Александер при всей своей «непричастности» пресекает склоки. К тому же на теле нет признаков насилия.

Бесс ещё раз осмотрела мужчину. На груди были возрастные пятна, пальцы покрывали мозоли – скорее всего, от косы, – но в остальном это было обычное тело ничем не примечательного человека. Такое даже вряд ли принесли бы на урок анатомии.

– Возможно, вскрытие показало бы больше… – Ребекка сглотнула. – Но я… я не умею. Не моя специальность, – «Меня отчислили прежде, чем мы приступили к практике», – следовало бы сказать. – Причин может быть множество. Его родственники уже объявились?

– В том-то и дело, что нет. Впрочем, он мог жить один, а с друзьями видеться редко.

– В таком случае предлагаю сойтись на сердечном приступе или инсульте, раз никто не требует от нас точных ответов. Вы же тут знаете, что такое инсульт, да? От этого легко умереть.

– Хорошо, – Сестра пожала плечами с такой снисходительностью, будто только и ждала, когда закончится этот бессмысленный, по её мнению, разговор. – Я подготовлю тело и отнесу его в подвал – ты сегодня поспишь с Норой. Завтра хоронить нельзя – старушки обещают день Ясного Солнца. Там, может, и близкие его найдутся.

Ребекка открыла было рот, чтобы спросить о дне Ясного Солнца, но Сестра с такой прыткостью принялась за работу, что отвлекать её было бы преступлением.

***

Норы не было всю ночь, и Бесс уснула прямо в одежде, сидя на аккуратно заправленной кровати девочки. Удивительно, но на утро Ребекка проснулась… хотелось бы сказать, что с лёгкостью, но это было не так: головная боль и ломота в теле, как часы напоминавшие, что в городе по-прежнему было полно больных в неведении, не покидали девушку ни на миг. Что ж, по крайней мере ей не стало хуже от сна в сидячем положении, о вреде которого под тихий храп студентов повторяли на занятиях в институте. Ребекка пришла к выводу, что здешние пасмурность и туман в целом не располагали ни к бодрости, ни к чрезмерной усталости; состояние всегда было вялым, но ровным.

Мисс Амварт вышла на улицу и прищурилась. Это что, не прикрытое облаками солнце? Почему-то первая мысль была о сбывшихся прогнозах старушек. Радостная мысль, породившая улыбку. Ребекка потёрла руки и огляделась по сторонам. Вдалеке слышался протяжный хор женских голосов, а у стены дома отдыхала в кресле-качалке Сестра. Она смотрела в никуда и тихо подпевала доносившимся мотивам.

Бесс подошла к пожилой женщине, сцепив руки за спиной.

– Сегодня какой-то праздник?

Сестра кивнула, щурясь.

– День Ясного Солнца.

– Разве можно угадать, в какой день оно будет ясным?

– А мы и не угадываем. У старух ноют колени, когда готовится ясный день. Мы слушаем их и устраиваем праздник. Каждый год по-разному. Так погода не «портит» веселье, и мы не успеваем привыкнуть.

– В этом что-то есть. Где празднуют? Почему ты не с ними?

– Не о мёртвых праздник. Где-то на улицах. Да, на улицах… Ещё, говорят, ярмарку устроили.

– И Нора там?

Сестра покачала головой, вмиг стерев с лица лёгкую улыбку.

– Она в полях. Учится.

– Кто же учится в праздник?

– Сама видишь: у смотрительницы кладбища очень уединённая жизнь. Ей пора привыкать.

– Лишаешь девочку детства! Впрочем, не буду вмешиваться: Нора не выглядит как кто-то, кому нравится толпа. А вот я схожу.

– Думаешь, тебе там будут рады?

Ребекка скривила губы. Предвкушение праздника так захлестнуло её, что она и забыла, как встала поперёк горла всем жителям города. Или они ей?

– Праздник же, может, подобреют…

***

Бесс шла на звук и вскоре оказалась в своеобразном «колодце» – в этом месте дорога делала круг, а дома стояли так плотно, что из внешнего мира проникало только небо. Что-то вроде площади. После вчерашних пустых улиц видеть здесь столько народа было даже немного тревожно – неужели все они и впрямь жили в этих домах, кажущихся скорее декорацией?

В центре «площади» брусчатка расходилась, открывая ровный круг полевой травы. В этом кругу стояли разного возраста женщины в жёлтых, коричневых и чёрных платьях с узелками из сухой травы на груди. Они пели на языке, донельзя похожем на тот, что знала Ребекка, и в то же время она не могла разобрать слов. Мотив сам по себе был заунывным, а страдальческие лица женщин делали картину совсем печальной.

Бесс заметила, что некоторые певицы украдкой посматривают куда-то вбок. Вернее, на кого-то. Пение женщин внимательно слушал юнец лет пятнадцати: на нём была рубашка с закатанными рукавами, клетчатые шорты выше колен с подтяжками, которые не казались детскими на его маленьком теле, гольфы и новенькие туфли, не видевшие ещё здешней пыли. Тёмные волосы были зализаны назад и выбриты у висков. Осанка прямая, почти военная. На лице юноши таилась улыбка; он медленно покачивал головой в такт песни.

Парень выглядел воспитанным и спокойным, а пение и впрямь завораживало, если долго его слушать, поэтому Ребекка осторожно встала рядом с юношей. Женщины бросили на неё лишь мимолётные взгляды, но этого хватило, чтобы щегольски одетый подросток заметил появление нового человека. Он посмотрел на Бесс без видимого интереса, а затем повернулся и протянул руку.

– Ты ведь приезжая докторица?

Светлый взгляд юноши так и искрился уверенностью и очарованием, и Ребекка не смогла удержаться от рукопожатия.

– Она самая.

– Ксавье, – быстро пояснил юноша.

– Надо же, какая честь! А где именитый родитель?

– Я не такой строгий, как он, но ты бы не прыскала ядом, а? Нора за тебя поручилась, а ты… Где она, кстати?

– Сестра заставила её учиться…

– В такой день? Немыслимо!

Прежде, чем Ребекка успела что-либо ответить, юноша вприпрыжку умчался туда, откуда пришла Бесс. Девушка лишь многозначительно вскинула брови. Она перевела взгляд на поющих и заметила, что некоторые из них замолчали. Как давно?

Самая старшая из женщин, уже седая и в платке, вздохнула и опёрлась на плечо другой.

– Долго… сынишка, – только и расслышала Ребекка.

Некоторые певицы всё ещё смотрели на чужачку так, будто призывали не вторгаться в их уютное пространство. Решив, что всё интересное здесь уже произошло – никак не поддавшись молчаливому убеждению, – Бесс отошла в сторону.

Рядом с домами стояли столы, а за ними – люди. На столах лежали разные безделицы: где узелки из трав, где кружевные салфетки, где ожерелья из камушков. Ребекка прошлась по рядам, рассматривая побрякушки. Её внимание привлекла подвижная змейка из, должно быть, позолоченного железа, с рубинами – или, скорее, цветным стеклом – в глазах. Аптекарша даже потянулась к ней, но её руку одёрнул продавец.

– Не трогать.

– Сколько за… А что это? – у Ребекки ещё было припасено немного денег в тайном кармашке на чулке, а праздничная атмосфера, пусть и такая необычная, подбивала потратить их на что-нибудь бесполезное.

– Нисколько и ничего, – нахмурился усатый продавец.

Бесс смерила его насмешливым взглядом.

– Да ладно, неужели ты позволишь предрассудкам удержать тебя от удачной сделки? У меня есть деньги.

– Нам твоих денег не надо.

– А мне казалось, вам-то их и надо, – подала тихий голос женщина за соседним прилавком. Она стояла, притоптывая как бы от холода, а на её прилавке была сложена мужская одежда.

– Ты чегой-то городишь, я не пойму? Кому «нам»?

Бесс стала медленно отходить от назревающей ссоры, когда врезалась спиной в кого-то высокого. Повернувшись, она тут же сцепила губы, с которых почти слетели извинения: перед ней стоял вчерашний чернобородый бандит. Сегодня он был вымыт, а борода причёсана, но выглядывавшие из-под кепи глаза всё ещё сверкали недобрым блеском. Он ухмыльнулся Ребекке и прошёл мимо, бросив вслед:

– Ты ещё подожди. С тобой позже.

Он подошёл сначала к прилавку женщины, окинул надменным взглядом куртки и рубашки, жалостливо опустил уголки губ и повернулся к прилавку со змеёй. Не отрывая от неё взгляда, протянул руку мужику.

– Здорово, Лекс. Почём змейка?

– Десять, – улыбнулся даже с неким благоговением Лекс.

– Это откуда ж ты такую достал? – бородач стал копаться в карманах. – Никак из самого Нового Сэ?

– Почти. Обменялись с возчиком из Шахт. Я ему бутылочку нашей, он мне – вот.

Бородатый похвально кивнул, протянул продавцу монеты и небрежно засунул извивающуюся змейку в карман. Он снова встретился взглядами с женщиной и щёлкнул языком, как бы говоря: «А ты не зевай!». Женщина лишь едва заметно скривила губы и покачала головой вслед самодовольному верзиле.

Ребекка пошла дальше, но то и дело оглядывалась. Она стала свидетелем чего-то. Чего-то недоступного, чего-то личного. Когда она услышала позади быстрые шаги, невольно обернулась – хотелось понять, что могло заставить людей ссориться даже в праздник. К продавщице мужских вещей бодрой походкой приближалась женщина, закутанная, кажется, сразу в четыре платка.

– Лу! – женщина говорила достаточно громко, чтобы её слышали… да почти все. – Ты чего здесь? Встала бы к нашим – давно б уже всё раздала! А то тут только такие и подходят!

– Да понимаешь, не в том дело, кто наш, кто ваш. Есть и среди александеровых приличные люди – мой так говорил. И если Иратилим велит мириться, что ж, я мирюсь. Жаль только, наш начальник не замечает, как его собственные сторожи на нас зубы скалят, одним нам мириться приходится.

– Он велел не мириться, а сотрудничать, баба, – скрестив руки на груди, буркнул – впрочем, тоже достаточно громко – соседний мужичок. – Слово-то такое знаешь?

– А ты помолчи! – вступилась толстая женщина с двумя набитыми корзинами, которая просто проходила мимо.

– М-гм, – закивала та, что была в платках. – Кто Томаса-то загубил, а? Изображаете тут, а между прочим, всё видно – как красными нитями сшито.

– Ну, тоже, хватит! – осекла приятельницу продавщица. – Наш город не бандитский притон, в конце концов.

– А ты за кого вступаешься? – взвизгнула дама с корзинами. За её спиной уже столпились женщины из хора и пара зевак. – И со-труд-ни-чать, видишь ли, удумала! Нам память хранить надо, а то ещё чуть-чуть, и забудется всё, и потеряем городишко родной.

Воодушевившись, толстая женщина развернулась к толпе, поставила одну корзину и стала махать освободившейся рукой, сжав её в кулак. Вторую корзину она прижала к груди, словно защищая от всего зла мира. «Натурально символ революции», – хмыкнула Бесс. Она стояла поодаль, расслабленно отставив в сторону ногу, и уже поняла, за чем наблюдала: обычными деревенскими склоками. Горожанами этих людей можно было назвать с большим трудом.

К её удивлению, на восклицание женщины откликнулись другие, и вскоре на площади поднялся гомон. Одни – в основном тоже женщины – кричали, что всё правильно, надо держаться традиций, нельзя ни под кого подстраиваться. Им отвечали другие, возмущаясь, что не было бы и города, если бы не люди Александера. Крики стояли такие, что загудела голова.

Мимо Ребекки пронёсся мужчина в красном мундире – без сомнений, сам Александер Иратилим. За ним уже медленнее шёл Питер в том же махровом халате, а с ним под руку – Ксавье. Александер встал перед толпой и вознёс вверх руки, однако это не имело ровно никакого эффекта.

– Люди! – крикнул начальник, но его голос утонул в десятках других.

Он похлопал в ладоши, а Ксавье свистнул, приподнявшись на носки. Вскоре люди стали замечать красный мундир, затихать и толкать своих соседей. Когда на площади воцарилась относительная тишина, Александер вздохнул.

– Что вы делаете? Я ушам не поверил, когда Ксавье сказал, что на Круге большая ссора. Но ладно я! Вы же у себя праздник отнимаете. Почему ругань?

Люди виновато опускали глаза и чесали головы. Питер сделал осторожный шаг вперёд, и Ксавье, заметив это, сильнее сжал его руку. Он кашлянул, привлекая внимание отца. Когда тот повернулся, Питер сказал совсем тихо:

– Надо всё-таки праздновать в полях.

Иратилим позволил себе округлить глаза лишь потому, что стоял к людям спиной. В его взгляде был даже намёк на разочарование. Предательство.

– Так, Питер, дорогой мой, разве я запрещаю им выходить в поля? Пожалуйста, коль угодно! – начальник махнул рукой, с большим трудом сохраняя спокойствие на лице. – Никто же не ходит. На Круге решили праздновать они, а не я.

– Конечно, кто ж теперь в поля выйдет? – слишком громко шепнула своей соседке женщина из хора, на что Александер смерил её уставшим и оттого осуждающим взглядом.

– Ну, хотите меня врагом сделать? – он вдруг повернулся к Ребекке, хотя, казалось, до этого не замечал её присутствия. Палец начальника города указал прямо на аптекаршу. – Вот он, враг-то. Вы посмотрите: разве до неё было такое, чтобы вы ругались прямо на празднике? «Было», – скажете. Было… Когда такие же, как она, приехали и всё тут разрушили! Вы что, дадите этим умалишённым второй раз растоптать наш город?

Ребекка заглядывала людям в глаза, надеясь не встретить там огонь поддержки. Кто-то смотрел с осуждением, отвращением. На взгляд бородатого верзилы Бесс натолкнулась почти случайно: в нём зрел какой-то план, одобрение на который мужчина только что получил. Затем Ребекка встретилась со светлыми глазами Ксавье. Он, как раз, смотрел на девушку с прежним спокойствием.

– А у моего отца работы не убавляется даже в день Ясного Солнца, – обратился он к толпе без укора, скорее с гордостью, – так что можете спокойно отдыхать, веселиться. Город стоит? Стоит. Так будет и впредь.

Юноша с улыбкой посмотрел на родителя, и тот улыбнулся в ответ, улыбнулся действительно искренне. Даже в рядах людей спало напряжение, и некоторые засмеялись. Александер подошёл к сыну, аккуратно положил руку ему между лопаток, и все трое – начальник города, Питер и Ксавье – покинули площадь. Толпа стала рассыпаться, однако Ребекка не рисковала оставаться – пламя в любой момент могло вспыхнуть снова, и Александер позаботился, чтобы ветер унёс угли в сторону проклятой аптекарши.

V

Мисс Амварт пришлось на время залечь на дно – то были «всего лишь» её личные опасения, но она верила, что этого было достаточно, когда речь шла о целом городе, настроенном против тебя.

Итак, Ребекка дни напролёт сидела в смотрительском домике и помогала Сестре с Норой в примитивных делах: порезать ткань, чтобы тратить меньше времени при обмотке мёртвых, помыть бутылки с эфирными маслами… Мелочи, которые разве что чужачке доверить и могли. Бесс чувствовала, что даже терпимая Сестра стала едва выносить общество девушки, пусть и по каким-то ей одной ведомым причинам. Нора старалась проявлять дружелюбие, но и ей, кажется, было бы куда комфортнее наедине со своей наставницей, как прежде.

Ребекка и сама была не в восторге от положения, в котором оказалась: боль обуревала её, скручивала, мотала. Сосуд, с которым Ребекка сравнила своё здоровье по дороге в этот злополучный город, опустошался с ужасающей скоростью. Однако Амварт сильно сомневалась, что могла просто пойти по домам, предлагая свои услуги. В этом случае её здоровье рисковало ухудшиться в одночасье – удар по голове тупым предметом или заточка в боку обладали таким эффектом.

Однажды утром Нора громко сбежала по ступеням в подвал и стала теребить дремавшую Ребекку за ноги.

– Бесс! К тебе пришли! Говорят, им нужен именно лекарь!

Девочка чуть не подпрыгивала от радости; даже сама Бесс спросонья не испытывала такого воодушевления. Она наскоро накинула медицинский халат, шапочку, маску, перчатки – как скучала кожа по этому холоду! – и поднялась в «приёмную».

Там стоял приземистый лысый мужичок с красным вздёрнутым носом. Он неловко улыбнулся, когда мисс Амварт вошла, а глаза его оценивающе скользнули по стерильно белому халату – должно быть, сравнивали его с одеждой докторов, бывших здесь два года назад.

– Чем могу быть полезна? Здравствуйте.

– Да-да, здравствуйте. А-а это правда, что вы лечите раны… спиртом?

– У Вас открытая рана? Позвольте взглянуть.

– Нет, а правда?

Бесс с укоризной наклонила голову набок – как мать перед малым дитём.

– Спирт не способен вылечить рану – со временем тело справится с этим самостоятельно. Спирт нужен, чтобы никакая инфекция – болезнь, понимаете? – не проникла в кровь через уязвимое место. Так где у Вас порез? Или другая рана?

– А-а можно… спирт?

– Простите?

– Спиртику, – простодушно улыбнулся мужчина. – Пузырёк. Бутылочку, если есть.

Ребекка застыла на пару мгновений, а затем прошла мимо «пациента» и открыла перед ним дверь.

– Вон.

– Не кипятись, доктор. Не обеднеешь, а если и обеднеешь, говорят, вы, безумцы, даже делать спирт умеете. За это вам прям… честь.

– Я не кипячусь, но могу сделать так, чтобы у тебя кровь закипела – в буквальном смысле. За опохмелом бегай в кабак, а сырьё для самодельной бадяги закупай у себе подобных. Запомнил?

– Ну и пошла ты к чёрту.

Мужчинка тут же нахмурился и вышел. «И пошла бы, да где эту скотину искать?», – подумала Бесс, закрывая дверь. Она пожала плечами Норе, которая выглядела по-настоящему разочарованной.

За день в дом смотрительницы кладбища ещё пять раз приходили просить спирта у аптекарши, и она даже пожалела, что выкинула волшебный жёлтый порошок, который быстро решил бы эту проблему. К вечеру Сестра так устала от назойливых гостей, что вывесила на дверь записку:

«Я, ваша Сестра, не буду хоронить умерших тех, кто приходит сюда за спиртом целительницы».

Ребекка сидела на кушетке, возя ногой по полу и подперев подбородок ладонью. Рядом с ней, сложив руки на коленях, сидела Нора. Она несколько раз набирала воздух, чтобы начать разговор, но так и не делала этого.

– И всегда так? – наконец решилась девочка.

– Да как тебе сказать… По правде, у меня со спиртом долгая история. Как у доктора, сама я эту мерзость не пью. И ты не смей.

– Да, мерзость. Людей хоронить и так тяжело, а когда рядом стоят… кто выпил – прям тошно. Ещё как начнут буянить…

– Животные.

– Несчастные.

– Ага, сегодня прям мировые страдальцы приходили!

– Мне кажется… Неважно. Так чем ты обычно занималась?

Бесс помотала головой из стороны в сторону, как бы оценивая, какую правду можно было рассказать своей юной слушательнице.

– Ну, я думала, ко мне будут приходить с простудой, отравлением, вывихом…

– И что, ты всё это умеешь лечить?

– Я знаю, что может ускорить лечение. Что ж вы не поймёте, что наше тело не беспомощное – у него столько механизмов, чтобы вывести почти любую заразу!

– Это мы как раз знаем. А ты тогда зачем нужна?

– Потому что тело всё-таки не всесильно. Бывает, человек долго работал, устал – следовательно, у организма нет сил бороться с болезнью. Бывает, что просто от природы к чему-то уязвимость. Я умею такие случаи определять и делать так, чтобы человек быстрее поправился. Ну, по крайней мере думаю, что умею. Я уже сомневаюсь, не разучилась ли…

Нора сжала края своего кружевного платья – Ребекка краем глаза посмотрела на её руки и ещё раз удивилась, что у девочки, проводившей целые дни на кладбище, было такое нежное и к тому же чистое платье. В эту минуту Нора явно думала о чём-то серьёзном: она сжала губы и сразу стала похожа на обычного ребёнка, а не на мудрого медиума.

– Пойдём завтра в поля? Собирать травы для Сестры. Может, и тебе что-нибудь подыщем. Травами же тоже лечатся? Тот, второй ворон, говорил, что лечатся.

– Ну, кто-то и лечится. Жаль, что «ворон» так говорил: он-то должен понимать… Хотя… Может, поэтому тут так недолюбливают докторов. Попались два дурака – и всё.

– Так пойдёшь на поле?

– Пойду. Спасибо, Нора, – Бесс выдавила улыбку и погладила девочку по плечу.

***

Поля простирались сразу за кладбищем; они не были похожи на ухоженные фермерские угодья на западе: дикие, шероховатые, это они были здесь хозяевами, а не люди. Так, впрочем, казалось на первый взгляд. Пока Нора вела аптекаршу через поля, она показывала и грядки с картофелем, морковью, свёклой, и колоски овса, проса, и сеновал, и торфяные болота. Люди уважали эти места и научились брать только самое необходимое.

– Наш город – Роткетихриум – не зря называют в народе просто «Рот». Наши поля не кажутся такими уж большими, но именно они кормят и Редклэй-Майнс с Шахтами, и даже Новый Седон.

– Как-как? – Ребекка даже рассмеялась.

– Рот, – Нора показала себе на губы.

– Нет, полное название?

– Роткетихриум.

– Серьёзно? Прости, пожалуйста, кто такое вообще придумал?

– Тот, кто построил, ой, создал город: Андерс Роткетихра. Брат Питера.

– А-а-а, ну, с такой фамилией… ни себе, ни людям, что называется.

– Поэтому мы и зовём его Ртом, – хихикнула себе в руку Нора.

Наконец, девочка вывела Ребекку на небольшую поляну, сплошь усеянную цветами. Все они были дикими, с мелкими, блёклыми лепесточками, но их обилие и разнообразие поражало взгляд.

Нора встала у края поляны, поглаживая высокие колосья позади себя.

– Ну, вот… Здесь можешь поискать что-нибудь целебное. Я буду неподалёку – собирать бергамот для масел. Не уходи далеко… пожалуйста, и кричи, если что, – будто испугавшись собственных слов, девочка тут же добавила. – Но ничего страшного не должно произойти, тут неопасно!

Бесс с улыбкой кивнула. Оставшись одна, она села прямо на траву посреди поляны и принялась рассматривать цветы вокруг себя. Казалось бы, поля стояли не так далеко от города, а воздух здесь уже был другой; было ощущение простора. Ощущение, которое растекалось по коже, венам, напоминая, что всё в мире подчинено законам природы, за всем кроется некий замысел, а всё людское – лишь мелочи. Доброе, утешающее чувство. Ребекка пять лет провела в бегах, но не так-то часто ей удавалось выбраться на природу, а меж тем подобные просторы действительно благотворно влияли на разум, особенно истощённый тяжёлыми думами.

Бесс до того погрузилась в изучение местной растительности, что забыла обо всём на свете…. В какой-то момент пестрота зарябила в глазах, всё-таки напомнив о реальности, и Ребекка разогнулась, потянувшись. Сколько времени прошло? Спина и ноги затекли, и это было не от проклятия. Аптекарша с трудом поднялась на ноги и ещё раз потянулась.

Со стороны высоких колосьев послышался шорох; Ребекка непроизвольно повернулась туда. Нора ушла с другой стороны… наверное, да и колосья были ей где-то по грудь – если только девчушка не решила сыграть в прятки с новой приятельницей. Может, мышь… Ребекка поняла, что ни разу не видела в городе не только животных, но даже мошек или кузнечиков! Возможно, их жители тоже сгоняли в поля, как нечто ценное?

Любопытство взяло верх, и Ребекка пошла на звук. Она не заметила, как начался склон, как колосья выросли выше головы… В какой-то момент девушка прямо утонула в золотистых стеблях. Что-то уже вело её дальше, хоть она и не понимала, где находится.

Затем колосья разом расступились, открыв перед Ребеккой круглый кратер в земле. Такие появляются в местах с зыбкой почвой – Ребекка знала это лишь потому, что второй муж её матери, судья, однажды взял маленькую Бесс с собой на разбирательство: двое лордов не могли решить, в чьих землях произошёл обвал и кто, следовательно, за него в ответе.

Бесс подошла ближе. Срез почвы был почти идеальный, похожий на торт, но Ребекку поразило другое. Стоило ей увидеть это место, её одолело чувство неизгладимой тоски, а приглядевшись получше, она убедилась, что чувство это было не пустое. «А лучше бы было так…».

Трава вокруг была примята, на ней виднелись отпечатки ботинок – толпа бежала от обвала. В глубине воронки комья земли припорошили… дома. Вот блестело на солнце окно с кружевной занавеской, торчал уголок крыши, расколотые ступеньки. На этом месте жили люди.

Ребекка не могла пошевелиться. Она впустила смерть в свою жизнь и уже привыкла к её холодному дыханию над ухом. Разница состояла в том, что смерть, окружавшая Ребекку Амварт, была от людей; здесь же смерть была от природы. Оказаться во власти стихии – не в том месте, не в то время. У стихии нет мотивов, принципов, нужды; она действует по собственному велению. Это страшило Ребекку. Ещё в институте девушку пугало, как в мгновение ока природа способна расправиться с человеком – похоронив под толщей земли или впустив в тело заведомо неизлечимую болезнь, – и уже ничего нельзя будет сделать. Возможно, поэтому Бесс и выбрала медицину – чтобы тайна случайности смерти стала ей чуточку ближе.

Ребекка не знала, сколько простояла так возле тихой – или безмолвной? – воронки, пока ветер развевал полы её платья. Очнулась она уже в лёгких сумерках. Точнее, её разбудили.

Рядом стоял человек, которого Бесс меньше всего ожидала увидеть в полях. Питер Роткетихра. Он сцепил руки перед собой, сжав края рукавов в кулаке – получалось, будто накинутый на плечи халат обнимал мужчину.

– Я тоже здесь не был. Семь лет. Всё забыл, – он наклонился к аптекарше и доверительно прошептал ей эти слова.

– Простите, если я зашла куда-то… куда не надо, я просто заблудилась.

– Сюда можно. Александер только мне запрещает, потому что… – Питер опустил голову.

– Можете не говорить, если тяжело.

– Семь лет назад здесь умерла Катрина. А ещё семь лет назад она предсказала, что умрёт. Никто ей не верил. Александер грезил расширением города. Это Симеон подгонял его, я знаю – хотел повторить подвиг моего брата… Может, Александер и верил Катрине. Может, потом захотел отступить, но опоздал.

Ребекка смотрела на недрогнувшее лицо Питера. Сальные волосы, бледный лоб – не проступила ли испарина? Потому что речь мужчины была похожа на бред. Питер лишь улыбнулся Бесс.

– Опору нашего города часто ломают…

Мужчина не успел закончить: стена из колосьев позади них с Ребеккой раздвинулась, и в ней показалось сначала веснушчатое лицо Сестры, затем благородное – Ксавье, и, наконец, бледное – Норы. Сестра высунула крючковатую руку, схватила Бесс за запястье и потянула на себя, увлекая обратно в золотистый лабиринт. Нора семенила рядом, а вот Ксавье отстал. Ребекка чувствовала сквозь жёсткое прикосновение смотрительницы, как та была… если не зла, то крайне раздражена. И всё же девушка была благодарна, что ей не пришлось искать дорогу назад самостоятельно или, ещё хуже, с Питером.

– Прости, мне страшно туда ходить. Там шумно, много голосов, – прошептала Нора, вкладывая свою холодную ладошку во вторую руку Ребекки. Аптекарша улыбнулась девочке, а Сестра резко дёрнула её вперёд.

– Страшно… – проскрипела старушка. – Предупреждать надо, чтобы не ходила по таким местам. А ещё лучше, – она остановилась и повернулась к Норе, – не водить чужаков в поля!

Девочка вся сжалась, и Бесс почти инстинктивно закрыла её маленькую фигурку собой.

– Сестра, хочешь кого-то наказать – пусть это буду я. Да, это я попросила Нору отвести меня в поле. Хотела развеяться после… всего.

– Что ж, поторопилась, не разобралась, что такое поля. Поступила глупо. Но Нора – будущая смотрительница. Она будет приглядывать ещё и за полями, так что ей нужно научиться охранять эти места от ненужных глаз, – Сестра повернула голову на шорох, пронёсшийся неподалёку. После этого она понизила голос. – А ты, девчонка, мало того, что пустила чужачку, так ещё побежала за помощью – к кому! К племяннику Питера!

– Прости, Сестра, я… – Нора, кажется, готова была заплакать.

Смотрительница грубо и в то же время ласково ущипнула девочку за щёку и пошла дальше.

– Да знаю я, что «ты». Побоялась признаться, от наказания пряталась. А Питера тебе не жалко? Он и так…

– Жалко! – выпалила Нора. – И… И Ксавье тоже разозлился, что я к нему прибежала. Они как раз с Питером гуляли. Он так на меня посмотрел – Ксавье, то есть… Думаю, он больше не будет со мной разговаривать.

Ребекка закусила губу.

– Мне показалось, Питер не выглядел таким уж несчастным. Может, его просто слишком оберегают?

– Помолчи, чужачка. Ничего ты не знаешь, – покачала головой Сестра.

– Две неправды, одна правда! – раздалось совсем близко.

Нора взвизгнула и подпрыгнула, прильнув к руке Ребекки, а затем резко выдохнула.

– Ксавье!

– Меня здесь нет.

И вновь громко зашуршали колосья. Ребекка лишь возвела глаза к небу – в этой семье все стоили друг друга. Непонятно только, был ли «семьёй» род Роткетихра-Иратилим или весь город.

***

Сестра не прогоняла Ребекку – надолго ли? Смотрительница перестала просить девушку даже о мизерной помощи, не разговаривала и не кормила – еду аптекарше тайком носила Нора. Бесс терзали вопросы: что же такое поля, если одна безобидная вылазка вызвала такой резонанс… Однако девчушка, теперь единственная собеседница Бесс, была слишком напугана – чем бы то ни было – и молчала. Молчала и Сестра, впрочем, её молчание было куда красноречивее. Ребекка едва могла спать по ночам, так сильно она ощущала невидимый пристальный взгляд смотрительницы кладбища. В первый день Лаура Ретлеш сказала, что только Сестра может приютить у себя доктора – возможно, это было и так, но Сестра не терпела присутствия кого-то, кто влез в её тайны.

Зыбкое положение, в котором вновь оказалась Ребекка, заставило её выйти на улицы в поисках ответов, и она уже знала, где будет искать прежде всего. Александер Иратилим как никто мог дать ей и надёжный приют, и протекцию от недовольных, и, уж конечно, ответы на те самые вопросы… если правильно попросить. Иратилим производил впечатление прожжённого опытом человека: непоколебимого в своей власти, со стальным – чужеродным здесь – сердцем, однако стоило понаблюдать за городом, как на поверхность всплывали слабые места этого человека. Питер и Ксавье. Сложно было сказать, испытывал ли Александер к ним тёплые, нежные чувства, но он точно не представлял город без своего зятя и сына – на это и собиралась давить Ребекка. Иратилим испугал девушку угрозами, но она, как говорили медики, «пережила инкубационный период» и влилась в жилки Роткетихриума. К тому же аптекарша рассчитывала на помощь юного Ксавье, который, кажется, спокойно относился к присутствию доктора в городе.

Планам Ребекки Амварт не суждено было сбыться. Когда она шла по улице, двери ближайшего дома распахнулись, и на крыльцо буквально вывалился человек. Пожилой мужчина в грязной домашней майке, босой. Он осел на ступени и схватился за живот, корчась от боли. За ним на улицу выбежали, скорее всего, родственники: женщина с тугим пучком и двое мальчиков-подростков. Женщина присела возле мужчины и неуверенно положила руку ему на плечо.

– Не могу! Как… больно! – еле выпалил тот.

Ребекка сорвалась с места и побежала к дому. «На желтоватом лице проступила испарина, дыхание сбивчивое. Держится за правую часть живота». Бесс встала одной ногой на крыльцо.

– Это, похоже, аппендицит. Как давно начались боли?

Сам мужчина не мог даже поднять голову на незнакомку, а вот его спутница посмотрела на Бесс сначала в смятении, а затем со злобой.

– А, это ты! Немедленно убирайся, это всё из-за тебя!

– Ох, если бы я могла влиять на жидкости внутри человека… Послушайте: жар, острые боли в правой части живота, рвота – это всё признаки аппендицита.

– Ещё раз повторишь это слово, я вырву тебе язык. Вы, душегубы в халатах, слова умные говорите, будто всё знаете. Знаете! И как человека сгубить, тоже знаете. Словечками вашими.

– И тысячи зарегистрированных случаев тоже мы придумали?

– Уйди, ты только мешаешь.

– Нет, это Вы мешаете! Если запустить, могут быть серьёзные осложнения…

– Мальчики, да прогоните вы её, отец дышать не может рядом с этой заразой.

Ребекке хватило одного взгляда, чтобы парни не двинулись с места.

– По крайней мере не решайте за Вашего… мужа, любовника – неважно! Сударь, я могу…

– Уходи, чего ты… не понимаешь! – взвыл мужчина.

– Я могу помочь. Прооперировать Вас не получится, но я знаю несколько способов, как…

– Нет, нет, не хочу! Отстань от меня, я не хо… чу даже слушать.

– Да поймите, Вы можете умереть. Пустите!

Бесс рванулась к двери, но тут уже парень постарше толкнул её за плечи, да так сильно, что она чуть не упала.

– Хорошо. Хорошо, вы не доверяете мне. Просто послушайте: сделайте горячий компресс, поставьте банки на спину, дайте чай из…

– Аурелий, правильно ты!.. – визжала женщина. – Иди в дом, возьми отцову косу и отрежь этой душегубке язык!

Старший сын колебался несколько мгновений, а затем и правда скрылся в доме – непонятно, блефуя или действительно решившись на отчаянный поступок. Ребекка прожгла уничижающим взглядом суеверную женщину, думая, стоит ли рисковать, но всё же отступила и сбежала с улицы.

Она ещё некоторое время прислушивалась, не бегут ли за ней, а остановилась лишь через несколько кварталов. Отдышалась, опёрлась руками на колени. С болью сглотнула. Ей не стоило бежать… Не стоило видеть этого человека. Зрительный контакт мог усилить проклятие? Впрочем, неважно. «Здесь все мне враги!», – Ребекка сплюнула на землю; слюна была розоватая. Девушка прикоснулась к дёснам – остался кровавый след. «Все враги!».

Когда аптекарша притворялась «мистером Шмидтом», её не волновало, что родственники жертв желают ей смерти – в глубине души она знала, что заслуживает этого. Но сейчас её ненавидели за то, кем она была на самом деле; Ребекка Амварт впервые за пять лет показала себя настоящую, а её готовы были за это убить. Как с таким смириться? Если только это не была очередная шутка Диабло…

Бесс подошла к дому Иратилима, но уже сомневалась, стоит ли просить аудиенции у градоначальника, такого же жестокого, как местные жители. «Все мне враги…».

***

Ребекка проснулась в подвале дома Сестры. Наверху слышался высокий голосок Норы. На краю кушетки сидел…

Мисс Амварт привстала с кровати, и Ксавье Иратилим лениво повернул к ней голову.

– Очнулась? – его лицо было по-взрослому серьёзным, будто Ребекка отвлекла его от крайне важного дела, но в голосе слышалось обычное беспокойство.

– Как я оказалась здесь, и почему ты тоже… здесь?

Ксавье почему-то кивнул и улыбнулся.

– Ну, а где мне быть, если ты постучалась к нам в дом и рухнула без сознания?

– Я?

– … И куда, скажи пожалуйста, я должен был тебя принести, как не сюда?

– Ты нёс? Ох… А…

– Отец не знает, Питер тоже. Зачем приходила-то?

– Да так, неважно, – в столь уязвлённом состоянии Ребекке уже не нужны были никакие ответы.

– Ну, раз неважно, тогда я пойду – по идее у меня сейчас занятия. Если отец поймает, я не стану от него ничего скрывать. Это не в моих правилах. Но попадаться не хочу.

Он в один рывок оказался у лестницы, уже положил руку на перила, когда повернулся с хитрой улыбкой.

– Вот было бы здорово, если бы ты лечила, забирая наши болезни себе, а? – и убежал.

Ребекка откинулась на подушку. Ей действительно нужно было срочно кого-нибудь вылечить, иначе сколько она протянет?

Когда к ней спустилась Сестра, Бесс с облегчением заметила, что её загорелый лоб больше не стягивал обруч напряжения. Какое бы зло ни таила смотрительница кладбища на Ребекку, оно ушло, потому что по лицу этой женщины всегда было видно, что она чувствует. Сестра призналась, что поля связаны с очень старыми воспоминаниями, которые она боится потерять в постоянно меняющемся мире, – впрочем, об этом Ребекка и сама догадалась – однако куда важнее, что обморок аптекарши помог Норе наконец «обрести голос». Она заступилась перед наставницей за свою подругу, а это, по словам Сестры, непременно должна была уметь будущая смотрительница.

Итак, к радости Норы, Ребекке было позволено остаться в доме на кладбище. А спустя пару дней вслед за Ребеккой вернулись и странные вещи.

Ранним утром Сестра вошла к Ребекке и впервые за всё время их знакомства села на кушетку. Лоб женщины вновь был изрезан морщинами задумчивости.

– Тут мёртвого принесли. Объясни, почему его семья говорит, что это ты убила его «умными словами»?

Ребекка вскочила с кровати.

– Это уже слишком! Что дальше – рога мне… Подожди, умными словами? А как выглядит этот мёртвый? Пожилой такой, желтоватая кожа, рыхлый живот? Из косарей?

Вместо ответа Сестра подняла одну бровь. «Лучше бы этим слухам оказаться просто слухами», – прочитала в этом жесте Бесс.

– Ты каждый день имеешь дело с человеческими телами и прекрасно знаешь, что убить словами невозможно, – девушка стала ковырять у себя под ногтями.

– Можно, например, так обидеть человека, что сердце остановится.

– Я не могла его обидеть – я его даже не знаю!

– Но приметы его назвала.

Ребекка вздохнула и пересказала Сестре события дня, когда потеряла сознание. Смотрительница слушала с непоколебимым спокойствием, а в конце положила руку Бесс на плечо.

– Правильно сделала, что не стала вмешиваться.

– Я пыталась! И почему правильно-то?

– Подумай, почему смотрительница кладбища говорит тебе это. Болезни – естественно. Смерть – естественно. А что ты делаешь – нет. «Если тело не справляется»… Мы не соревнуемся, кто сильней. Если человек заболел и умер, значит, так было нужно; это не делает его каким-то неправильным.

– Обычно так говорят люди, которые боятся брать ответственность за свою жизнь.

– Меня не напугал случай два года назад, когда мясо-то отравили. Это Александер стал так размышлять после трагедии, а я – всю жизнь.

– Значит, боишься потерять контроль? Сила привычки?

– Что мне близким «убитого»-то говорить? Они вроде как просят тебя выдать.

– Скажи им, что… – Бесс хотела предложить какую-нибудь подлянку, чтобы всё семейство помучилось от болезни дня два, но в последний момент осекла себя. Использовать медицину против своих обидчиков, как в прежние времена, было теперь нельзя. – Они же тебя уважают? Вот скажи им, что видишь по лицу, рукам – не знаю, чему – умершего, что он за телом своим не следил. Больше воды пить должен был, крупу для каши лучше промывать.

– Не поверят, я такую ерунду отродясь не говорила. Да даже если Нора такое смелет – не поверят.

– Значит, скажи, что докторша уже сполна получила – и врать не придётся.

– Добро, – чуть помолчав, Сестра добавила. – Я готова тебя каждый раз хоть с ложечки кормить, если будешь грохаться в обмороки от бездействия. Знания твои уважаю, но… не понимаешь ты.

– Куда уж, – наигранно пожала плечами Ребекка.

Ей стало чуточку легче от осознания, что Сестра, чей облик был окутан завесой тайны, оказалась простой старушкой, не желающей мириться с переменами.

Будто почувствовав, что вскрывают её старые раны, Сестра стала чаще уходить в поля. Нора с благоговейным страхом рассказывала, что Сестра заходит куда дальше, чем девочка, и не теряется. Однако смотрительница могла пропасть на несколько дней, так что работа с мёртвыми ложилась на Нору и Ребекку. Последняя уже привыкла к виду трупных пятен и странным звукам, которые иногда издавали тела умерших. Не лучшая врачебная практика и уж точно не самый эффективный способ бороться с проклятием, но по крайней мере это позволяло Бесс отвлечься от боли.

VI

Когда девушка оставалась одна – Нора раз в пару дней уходила пополнять запасы трав для масел, – она часто беседовала «с проклятием». Обращалась к нему на «ты» и говорила так же, как если бы перед ней был маленький ребёнок или больная девушка – с усталостью, но заботливым снисхождением. Бесс уже с трудом могла вспомнить время, когда её не преследовала боль.

– Серьёзно, сейчас? Мы же пять минут назад отдыхали, – недовольно пробормотала Ребекка, откладывая щётку и садясь на стул в приёмной.

Тихий вздох растворился в стуке двери о стену – в дом вбежала Нора. Девочка чуть не плакала и стала ходить из угла в угол, припрыгивая на одну ногу, впрочем, Ребекка слишком устала, чтобы не списать это на природную чувствительность юной подруги.

– Он не выйдет, не выйдет из неё! – пискнула Нора, закусывая палец.

– Ксавье из своей конуры? – усмехнулась Бесс и вытянула гудящие ноги.

– Ребёнок. Ребёнок! Кайра решила рожать в полях, но, но, но… Воды уже отошли, а ребёнок не лезет! Она так кричит. Я боюсь…

Нора замотала головой, судорожно отгоняя мрачные мысли. Ребекка нахмурилась, выпрямилась.

– Какого чёрта в полях? Почему не дома? У нас тут не народное творчество! Докторов нет – повитуха хоть в городе имеется?

– Сестра! – с отчаянием выкрикнула Нора, размахивая руками.

«Но она так далеко в полях, что не услышит и всё равно не успеет!». Ирония, что смотрительница кладбища ещё и помогала родить новую жизнь, ускользнула от Ребекки. Девушка вскочила со стула, выбежала на улицу, затем резко развернулась, столкнувшись с Норой в дверях, схватила из подвала докторский саквояж и ещё быстрее побежала за девочкой.

– Нора! Мне нужно, чтобы ты собрала по домам чистые полотенца или другие ткани, а ещё принесла вёдра с водой. Справишься? – говорила на бегу Бесс, когда вдалеке уже показались пёстрые платки травниц.

Девочка кивнула и убежала в сторону города. Ребекка быстро нашла взглядом лежавшую на земле девушку и упала перед ней на колени, тут же принявшись надевать халат, шапочку, маску и перчатки.

– Разводите костёр! – скомандовала она стоявшим рядом девушкам.

Те молча переглянулись между собой – руки демонстративно сложены на груди или за спиной. Бесс тем временем заметила, что они хотя бы додумались постелить один из платков под роженицу, чтобы ребёнок не упал прямо на землю.

– Нора сейчас принесёт вёдра с водой; воду нужно будет вскипятить. Для этого костёр – я не собираюсь никого жечь, суеверные вы дуры! – со стиснутыми зубами почти прорычала Ребекка.

– Ты сюда точно зря пришла.

– Вот что теперь начнётся…

– Как морозы осенью…

Роженица протяжно промычала.

– Делайте, как она говорит, мне уже плевать!

Девушки неохотно начали собирать скошенную траву в кучу, а Ребекка присмотрелась к самой рожавшей. Слишком худая для своего срока девушка полулежала, опершись на локти и запрокинув голову; по бледному лицу ручьём стекал пот, взгляд бесцельно бегал по небу. Ребекка подалась вперёд и положила руку на плечо роженицы, как бы возвращая её в реальность.

– Как давно?

Кайра – точно, её звали Кайра – ответила не сразу.

– Откуда… мне… знать! Очень давно!

Бесс заглянула под юбку роженицы. Сомнения обуревали аптекаршу – роды! столь сложный процесс, и как высоки ставки, – но она успокаивала себя мыслью, что в институте акушерскому делу её обучили одной из первых. Тогда скептики-профессоры видели в студентке лишь будущую повитуху.

На расстеленном платке, кроме пота женщины, было сухо. «Если воды отошли, ребёнок может уже задыхаться внутри», – Бесс не стала говорить этого вслух, чтобы не пугать будущую мать – несомненно, будущую мать, иного и быть не могло! Аптекарша всматривалась в лоно роженицы, пытаясь понять, почему не выходит плод.

– Ну-ка, потужься, Кайра, – мягко сказала Ребекка.

– Я у-уже-е-е!

Кайра вся изогнулась, а затем закричала от боли. Закусив губу, аптекарша увидела показавшуюся головку. Отверстие было слишком маленьким, а на стенках влагалища собиралась кровь. Ребекка поморщилась и полезла в свой саквояж, откуда достала бутылочку с маслом. Она уже откупорила крышку, когда сзади послышался треск огня.

– Когда придёт Нора, поставьте ведро с водой на огонь, – бросила Амварт.

– А вот и она! – крикнули в ответ.

Ребекка повернула голову и увидела Нору, за которой бежали пятеро мужчин, каждый с полным ведром воды; сама же девочка прижимала к груди стопку ситцевых полотенец. Бесс кивнула.

– Держите два ведра над огнём, – командовала она, не глядя. – Одно поставьте рядом со мной. Нора, смочи полотенце в воде и сделай Кайре компресс. Молча, Нора. Мужчины – никуда не уходим, держите вёдра! На севере доктора-мужчины наблюдают за процессом с моего места, и ничего!

Сама Ребекка в это время промыла влагалище водой, затем достала из саквояжа шпатель, обмотала один его край марлей и смочила в масле. Главное – не думать, что она может что-то испортить. Может, очень даже может… Но не думать об этом!

– Кайра, сейчас может быть неприятно, кричи, если хочешь, но постарайся не дёргаться.

Бесс выдохнула и стала водить шпателем по влагалищу. Роженица вздрогнула от неожиданного прикосновения.

– Хорошо, ты молодец. Теперь снова тужься.

– Нет… не могу. Я устала.

– Придётся, Кайра. Малыш просится наружу.

«Если, конечно, не запутался в пуповине…». Ребекка не решалась дотрагиваться до стенок влагалища руками, хотя понимала, что, кажется, это необходимо. Вместо этого она заламывала пальцы.

– Может, дать ей перца? – спросила одна из травниц. – Чтобы прочихалась.

– С ума сошли! Впрочем… Нора, принеси из дома бергамотовое масло и дай Кайре подышать им пару минут.

Ребекка переместилась к животу женщины и, вспоминая в мельчайших деталях занятия по акушерству, стала аккуратными движениями массировать живот, как бы подталкивая плод. «Надеюсь, всё-таки не пуповина, только бы не пуповина…», – крутилось в голове.

– Ну, давай, давай, Кайра, напрягись! Ну, ещё! – ритмично повторяла она со смесью нежности и злобы – чтобы раззадорить роженицу.

Та рычала, выла, плакала, вертела головой. Бесс проверила плод – головка показалась чуть больше. Вернулась Нора, поводила у носа Кайры продолговатым тёмным пузырьком. Ребекка ещё раз смазала стенки влагалища маслом.

– Ещё!

– Я больше не могу!

Женщина попыталась перевернуться на бок.

– Нет, нет, – как можно спокойнее ответила Бесс, разворачивая её, после чего обратилась к травницам. – Так, ну-ка, помогите ей подняться. Кайра, сядь на корточки. Как там вода?

– Закипает! – откликнулся мужик.

– Окуните туда полотенце. И, кто-нибудь, подстелите под Кайру ещё штуки две мокрых полотенец.

Роженицу вытянули за руки, но та держала глаза закрытыми и норовила в любой момент свалиться. Ребекка села возле неё и позволила Кайре опереться коленями себе на бёдра. Одной рукой она сжимала ладонь Кайры, второй придерживала компресс у неё на лбу.

– Нора, смени, – она протянула ткань девочке, и та послушно всё исполнила.

– Долго-то как… – прошептала травница. – Как бы мёртвым не родился…

– С такой-то повитухой… – ответил мужчина, державший ведро над огнём.

– Закрыли все рты! – прикрикнула Ребекка. – Кайра, ты умница, но я уже сделала, что могла. Теперь дело за тобой. Давай, хочешь поскорее увидеть своего сынишку или дочку?

Амварт покачивалась из стороны в сторону вместе с роженицей. Она чувствовала, что та стала чаще и сильнее тужиться… но хватит ли этого? Опасения гудели со всех сторон. «Тут нужен надрез», – раздался в голове голос, который Ребекка надеялась никогда больше не услышать. Декан медицинского факультета. «Нужен! – мысленно ответила ему Ребекка. – Но я не уверена, что смогу… Что, если покалечу и её, и ребёнка?».

Всё ещё неимоверно сомневаясь, Бесс полезла в саквояж, лежавший неподалёку, и нащупала рукой скальпель. Не доставала его: просто холод металла придавал… мизерную уверенность. Что ещё оставалось? Ждать? Если ребёнок и правда родится мёртвым – с каждой секундой шанс этого возрастал, – Бесс не только загнобят в городе. Что с ней сделает проклятие за такой промах? Оставит ли вообще в живых? И будет ли лучше вмешаться, возможно, усугубив…

Кайра истошно закричала; одна из женщин села возле неё и просунула руки под юбку.

– Без перчаток не!..

Ребекка не успела закончить: женщина уже держала на руках младенца. Аптекарша с облегчением заметила, что пуповина шла от живота и не обвивала шею, но сам малыш был синим, почти сиреневым.

– Подержите её, кто-нибудь.

Бесс встала так быстро, что другая травница едва успела перехватить обессилевшую Кайру. Ребекка на ходу достала из саквояжа ножницы, бросив скальпель, и быстрым движением перерезала, а затем завязала пуповину.

– Не кричит… – тихо заметила державшая младенца женщина.

Ребекка чуть ли не отобрала у неё ребёнка, взяла его за ноги, перевернула и стала шлёпать по ягодицам. Ничего не происходило. Дыхание у самой Ребекки стало сбивчивым – волнение или взбесившееся проклятие? Она аккуратно залезла пальцами в рот малышу. Почти у самого горла аптекарша нащупала что-то твёрдое. Быстро достала руку и постучала ребром ладони по спине малыша – изо рта выпало что-то маленькое, телесного цвета. Ребекка шлёпнула ещё раз… Закричал.

Бесс выдохнула с облегчением, а вокруг спасённого младенца тут же засуетились травницы. Аптекарша села рядом с Кайрой – женщина уже лежала на спине, откинувшись на подругу. Ребекка заглянула ей под юбку. «Послед уже вышел. Вот и хорошо. Нужно было просто дать ей время». Крови хватало, но было не угрожающе много. Мисс Амварт сделала ещё одну марлевую палочку и промокнула её в йоде. Роженица вскрикнула, когда йод коснулся кожи, но тут же успокоилась – ей на грудь положили ребёнка.

– Девочка, – умилённо сказала травница.

Ребекка Амварт улыбнулась, взглянула на свои руки и улыбнулась шире. Масло, кровь и йод – как и полагается доктору.

До дома Ребекка шла под восторженные восклицания Норы. Чуть не подпрыгивая, девчушка в красках пересказывала всё, что только что пережила, поражаясь, как удачно всё сложилась, а Бесс мечтала лишь упасть на кровать и поспать часа… часов десять, о чём, перебив, и сказала Норе, стоило им войти в смотрительский домик.

Когда она проснулась, перед Бесс стоял поднос с хлебом, пышущим ароматом трав.

– Кайра передала, – весело пояснила Нора, сидевшая рядом и, похоже, всё это время пристально следившая за аптекаршей. – В благодарность.

– Она сама это приготовила? – прохрипела Ребекка.

– Нет, конечно, попросила подруг. Но ей правда лучше. Благодаря тебе!

Бесс безучастно кивнула, и это заставило Нору помрачнеть и сочувствующе погладить девушку по колену.

– Всё ещё устала?

– Сколько я спала?

– Часов девять. Будешь час досыпать?

Ребекка помотала головой.

– Тогда… поешь?

– Не хочу.

– Ты… как будто не рада.

– Я правда счастлива, что с Кайрой и ребёнком…

– Элизабет. Её назвали в твою честь, – улыбнулась девочка.

– Почему?.. А, ну да. Я рада, что с ними всё хорошо и что у меня получилось принять роды. В первый раз, кстати. Просто это пробудило… ненужные воспоминания, – Бесс невольно положила руку себе на живот.

– У тебя есть дети?

– Я же говорю, Нора, ненужные воспоминания. Не хочу об этом.

– Были? Прости, я чувствую рядом с тобой детский шёпот.

– И что он говорит?

– Не могу разобрать. Что-то доброе – это понятно.

– М, неужели! – Ребекка села на кушетке. – Нора, это тёмная и неприятная история для маленькой девочки вроде тебя, поэтому оставь это, поняла?

– Тыможешь рассказать, – Нора едва заметно отстранилась от подруги – обиделась на «маленькую девочку»?

– Что ж, ладно. У меня мог быть ребёнок, но я этого не захотела. Избавилась от него, прежде чем он родился.

Нора долго моргала, сосредоточенно глядя в пол. Ребекка надеялась, что не найдёт во взгляде девочки разочарование.

– Почему? – наконец спросила – с простым интересом, без осуждения – помощница Сестры.

– Ты же знаешь, что дети обычно похожи на своих родителей? И не только родителей – бабушек и дедушек тоже, так даже чаще бывает. Я чувствовала, что похожа на отца, и понимала, что мой ребёнок тоже будет на него похож. Такие… черты трудно не передать по наследству. Я решила, что лучше ему вообще не рождаться.

– Лишила его выбора.

– Это зародыш размером с дольку яблока – он не способен принимать решения.

– Но он мог вырасти и не стать таким, как твой отец.

– А мог вырасти в десять раз хуже, – Ребекка резко поднялась на ноги. – Всё, давай не будем об этом. Я рада за Кайру и Элизабет, не пойми меня неправильно. Это выбор каждой женщины, просто я свой уже сделала – какой смысл его обсуждать?

Из-за неприятных воспоминаний и разговора Ребекка не сразу заметила, что боль… ушла. Ребекка Амварт проснулась здоровой. Может, и к лучшему, что осознание пришло с запозданием – дольше была радость и гордость за себя.

***

Целых два дня Бесс могла позволить себе ходить по городу, не оглядываясь на боль. После рождения Элизабет местные наконец стали доверять аптекарше – не как равной, но это уже был прогресс. Сестра сказала, что рождение девочки в полях всегда было хорошим знаком. К мисс Амварт стали обращаться за помощью, хоть об этом и старались не распространяться. Ребекке даже пришлось сходить с Сестрой в поля, набрать трав для мазей и настоек – она не была сторонницей народной медицины, но в Роткетихриуме не было лаборатории, да и вряд ли знаний Бесс хватило бы на что-то ещё.

Случаи были лёгкие – ячмень на глазу, гематома, отит – даже медсестра справилась бы. «Но ты даже не медсестра», – напоминал скользкий внутренний голос, однако Ребекке больше нравилось считать себя единственной, к кому могли обратиться с подобными проблемами.

Возвращаясь от одного из своих пациентов, Бесс заметила девочку, стоящую лицом к стене дома, уткнувшись носом в сгиб на локте. На крохе было одно только исподнее, а на ножках – неряшливо завязанные сандалии. Сердце у Ребекки сжалось – разве ей не было холодно? Девушка подошла к ребёнку и потеребила за плечо.

– Малышка, ты в порядке?

Девочка повернулась к Бесс уже нахмуренной. Раскосые чёрные глазки смотрели чуть ли не со злобой, а тонкий, но широкий рот делал девочку похожей на дикого зверька.

– Майки. Не малышка.

– Хорошо, прости, – Ребекка убрала руку с оголённого плеча девочки, потому что та смотрела так, будто собиралась укусить. – Я только хотела спросить, не холодно ли тебе.

– Не холодно. У меня большой имутет.

– Ого, какие ты умные слова знаешь – им-му-ни-тет! Кто же тебя научил? Лаура?

Майки изо всех сил замотала головой.

– Майки, нельзя разговаривать с незнакомцами! – к ним бежал мальчик постарше в поношенном пиджачке, сильно похожий на Майки. – Вот уж не ожидал от тебя…

– Она не не… знакомец, – девочка насупилась ещё больше.

– Да уж вижу, – мальчишка поджал губы.

– Ну, спрашивай, я же вижу – хочешь, – скрестила руки на груди Ребекка.

– А Вы тоже дантист?

– Она не он! – крикнула Майки.

– Майки права, я не дантист.

– Тогда кто? Иммунолог? Эндокринолог?

– Весьма странный набор специальностей ты выбрал, малец… – Бесс вкрадчиво заглянула мальчику в глаза. – Осмелюсь предположить, что они как-то связаны с докторами, которые были в этом городе два года назад. Я права?

– Она не он! – Майки стала теребить, по-видимому, брата за рукав пиджака. – Зачем ты с ней разговариваешь?

– Ты первая начала!

– Так, малец…

– Митчелл, – мальчик улыбнулся, но улыбнулся явно в испуге – об этом говорили широко распахнутые глаза и поджатые плечи.

– Очень приятно. Никто не хочет мне рассказывать, что случилось здесь два года назад, что теперь весь город терпеть не может таких, как я, врачевателей. Раз уж ты, Митчелл, проговорился, не поделишься ли подробностями?

– Не надо! – девочка обратилась прямо к Митчеллу.

– Хватит ныть, Майки, ничего страшного не случится! – мальчик «стряхнул» с руки почти плачущую сестрёнку. – Вообще-то Вы прервали нашу с Майки игру в прятки. Можем встретиться после ужина… э, то есть вечером возле школы сударыни Ретлеш. Там есть дерево за забором – вот под ним.

– Деловое предложение. Не выдашь часть информации авансом?

– Чем?

– Ты расскажешь мне всё возле школы, но сейчас дай ответ хотя бы на один вопрос, чтобы я могла тебе доверять. А то как я пойму, что ты не водишь меня за нос?

– Я никогда не вру! Здоровяк за это брал меня вот так, – он будто поднял кого-то за подмышки, – переворачивал и тряс сильно-сильно.

При упоминании «Здоровяка» Майки вздрогнула, как от боли. Вопросы роились у Ребекки в голове, но расстраивать маленькую девочку она явно не собиралась.

– Так вот, мой вопрос авансом: Нора, помощница Сестры, сказала, что один из докторов был злым, потому что не мог достичь своей цели, – тут Митчелл ухмыльнулся, вспомнив что-то, – а второй хотел казаться злым, потому что думал, что город ему не рад. Кто из них был дантистом, а кто иммунологом? И откуда взялся эндокринолог?

– Это два! – Майки показала на пальцах цифру три.

– Хорошо, просто кто есть кто.

– Здоровяк б… Дантист – это Здоровяк. Он «хотел казаться злым», но у него были причины! Только я об этом не буду рассказывать даже за школой, потому что это его дело. А второй – иммуно-о-олог, – Митчелл протянул это слово с деловым видом, явно получая от этого удовольствие.

Майки посмотрела на брата так, будто он только что продал её разбойникам.

– Зачем!

Она убежала, от обиды не видя ничего вокруг себя. Даже возникшую словно из ниоткуда Лауру Ретлеш – девочка врезалась в неё, но не растерялась и уткнулась в синюю юбку вздёрнутым носиком. Девушка погладила малышку по голове и аккуратно отодвинула в сторону, не спуская пронзительного взгляда с Ребекки.

– Что тебе от них нужно? – от дружелюбия, которое излучала Лаура в день приезда Ребекки, не осталось и следа – сейчас в её голосе слышалась холодная ярость.

– Всё в порядке, сударыня, – изогнул голову Митчелл. – Доктор интересуется своими коллегами. Сейчас мне неудобно говорить, поэтому мы условились встретиться после ужина у школьного забора, а пока я выдал ей информацию авансом – правильно? – он повернулся к Ребекке, и та незаметно кивнула. Незаметно – потому что аптекаршу всё ещё сковывал взгляд Лауры.

– Никакой встречи не будет, – отрезала Ретлеш, уперев руки в бока. Она подошла к Бесс почти вплотную. – Не смей лезть к ним с расспросами, поняла? Вообще не подходи к ним, – она зашептала. – То, что они… мы… все тут пережили, тебе и в кошмарном сне не снилось.

Митчелл перевёл взгляд с учительницы на аптекаршу и сплёл пальцы.

– Мне несложно, сударыня Ретлеш, я схожу.

– Я тебя отпускала? – Лаура метнула на мальчика такой строгий взгляд, что тот весь вытянулся и поджал губы. – Вы оба идёте со мной в школу и не выходите из своих комнат, пока я не разрешу.

– Нет! – Майки стала канючить, но учительница подхватила её на руки – хотя девочке было уже лет семь – и развернула свободной рукой Митчелла.

– Уходим, – скомандовала женщина.

Мальчишка кивнул Ребекке и шаркая пошёл за учительницей.

Ребекка всё же пришла к назначенному месту вечером, но, разумеется, никого там не встретила, а требовать объяснений у Лауры девушка побоялась.

***

Когда же на следующий день аптекарша собралась в город за продуктами, она обнаружила у дверей целую толпу. Злую толпу. Некоторые держали в руках косы, но главным оружием были гневные взгляды исподлобья. Бесс расправила плечи в попытке выглядеть уверенно, хотя внутри всё заклокотало. Этот город воистину был похож на кипящий котёл.

– Чем могу быть полезна? – непринуждённо начала она.

– Ничем, в том-то и дело! – крикнул мужик из передних рядов, в котором Ребекка узнала продавца змейки с праздника.

– Уходи из нашего города, – твёрдо заявил человек, появления которого Бесс ждала. Бородатый верзила. – С тех пор, как ты пришла, с нами происходят одни беды. Если не хочешь, чтобы мы и дальше страдали, уйди по-хорошему, и мы не причиним тебе вред, который ты заслужила.

– Во-первых, я не знаю, о каких бедах вы говорите: если обвиняете меня, хотя бы выражайтесь яснее. Во-вторых, никакие мои действия не могли привести к печальным последствиям – это противоречит здравому смыслу! Я доктор, и говорю это с гордостью; моё призвание – лечить людей. То, что вы так упорно держитесь за свои старые страхи, меня не касается.

Попытка источать ту же жёсткую властность, что и Александер, правитель этого города, не увенчалась успехом: толпа приблизилась к ступеням, на которых стояла Бесс, а те, кто держал косы, сильнее сжали их в руках.

– Не строй из себя всезнающую, ты всего лишь чужачка, – продолжил верзила. – Тебе никогда не понять, как устроен наш город…

– Вы такие же люди! Не нужно мне ничего понимать, чтобы делать свою работу.

– Тебя волнует хоть что-то, кроме твоей работы? С чего ты решила, что мы должны доверять тебе наши жизни лишь потому, что ты зовёшь себя доктором?

Ребекка собралась ответить грубостью, когда ей в спину ударила дверь – на улицу выбежала Нора.

– Леди Бесс приняла роды у Кайры! – крикнула девочка. – Разве вам этого мало?

– Уйди, Нора, сейчас ты должна принять правильную сторону, – строго, но без угрозы сказал верзила.

Нора заколебалась, но затем в её глазах сверкнуло твёрдое намерение, и она демонстративно сложила руки на груди. Ребекка нахмурилась.

– Нора, иди в дом, – отрезала аптекарша и, заглянув девочке в глаза, доверительно кивнула: «Я справлюсь».

Нора закусила губу, но всё же вернулась в дом, а Бесс снова обратилась к толпе.

– Пока вы гоните меня прочь, ваши соседи приходят ко мне за помощью: я облегчаю их боль, лечу недуги. Если вы сами не хотите быть здоровыми, зачем лишать такой возможности ваших близких?

– Твоё лечение не помогает, – это, к удивлению девушки, был продавец. – Мой брат попросил избавить его от кашля, а теперь его мучает жар!

– Так и должно быть. Болезнь умирает при высокой температуре, выходит вместе с потом. Без жара кашель Вашего брата не пройдёт по-настоящему.

– Ну конечно, обязательно нужно принести жертву, пострадать, – хмыкнул верзила. Люди вокруг него расступились, чтобы у зачинщика появилась «трибуна». Он с наслаждением прокрутился вокруг себя. – Почему бы лекарше не принять собственную пилюлю? Хочет травить нас – пусть заплатит!

Несколько людей возбуждённо заревели, косы взметнулись в воздух. Ребекка отошла к двери, впрочем, прятаться в доме она не собиралась – не хотела подвергать опасности ни в чём не повинную Нору, да и укроют ли хлипкие двери и окна от такой толпы? Люди тем временем наседали.

– Эй! Эй! – звонкий голос почти утонул в топоте ног и недовольном ворчании, но Ксавье Иратилим всё же успел вскочить на порог, прежде чем толпа прижала Ребекку. – Даже если лекарства доктора не действуют, да хоть делают хуже, это не повод уподобляться преступникам и чинить насилие!

– Что же, мы должны терпеть, когда нас травят? – снова подал голос продавец.

– Наш город удивителен, и всё же он живёт по законам мирового суда. Вы не можете оправдываться самообороной, если не доказали, что на вас напали первыми.

– Какие дока…

– А за законом в городе следит мой отец, Александер Иратилим! – юноша произнёс это с властностью взрослого. – Он просил напомнить, что любого, кто совершит злодеяние, ждёт соразмерное наказание. Те же, кто будет соблюдать порядок, получат в награду спокойствие на улицах. Скажи, Эш, мой отец когда-нибудь не сдерживал обещания? Не покровительствовал тем, кто исполнял его приказы?

Эшем звали бородатого верзилу, и слова Ксавье сбили с него всю спесь – похоже, он старался скрыть от товарищей, что своим высоким положением был обязан Александеру, и в то же время не хотел показывать семье Иратилим, что работа на каменоломне была нужна ему только ради собственной выгоды.

– Отец уважает ваши традиции, – продолжил Ксавье, расхаживая со сложенными за спиной руками и одаривая каждого присутствующего глубоким взглядом. – Он понимает, что город проживёт и без него, но не может подвести доверившегося ему Симеона Седона. И, если мне не изменяет память, до сих пор Александер Иратилим всегда был на вашей стороне и старался сделать вашу жизнь проще. Уважайте и вы его труд и не заставляйте разбираться со зверским убийством докторши.

– Господин Ксавье, – цивильно поднял руку продавец, – тогда и Вы пообещайте нам, что передадите отцу нашу просьбу сделать что-то с этой кровопийцей. Почему она до сих пор в городе, если два года назад…

– Я прекрасно помню, что было два года назад! Уверяю вас, градоначальник следит за леди Бесс и не позволит ей пренебрегать нашим гостеприимством. То, что эта женщина всё ещё здесь, связано с принципами моего отца – он обещал давать приют всем чужеземцам. Однако если докторша совершит доказанное злодеяние, её ждёт наказание куда хуже, чем любого из вас.

Упоминание наказания остудило людей: они стали молча переглядываться, а затем неловко уходить. Ребекка подалась вперёд и набрала воздух, чтобы поблагодарить Ксавье, но тот, не поворачиваясь, повелительно поднял ладонь:

– Мы на самом деле следим за тобой, докторша, не думай, что что-то изменилось. Нам просто невыгодна твоя смерть – только убийств нашему городу не хватало.

И, спрыгнув со ступеней, ушёл вслед за толпой.

VII

Слухи в городе разлетались, как травинки по ветру, и уже на следующий день Ребекка узнала от Норы, которая узнала от Ксавье, что на это небольшое восстание людей подбила Лаура Ретлеш, милая учительница, державшая частную школу для детишек. Хоть Ксавье и учился самостоятельно, его семья всегда поддерживала хорошие отношения с Ретлешами, потомственными учителями: тот, кто воспитывает молодое поколение, играет в городе не последнюю роль. Когда Лаура, к чести своей, слёзно раскаялась, что натравила толпу на аптекаршу, Ксавье поспешил предотвратить беспорядки.

В своём рассказе Нора обращала внимание на Ксавье: как справедливо он поступил, как беспристрастен был к другу семьи, – и, хотя Бесс умиляла симпатия девочки, сейчас она обратила весь гнев на учительницу.

– Вот же… змея! – расхаживала по комнате девушка. – Ты тоже ходишь к ней в школу, Нора?

– Нет, меня учит Сестра. Хотя хотелось бы, конечно… – девочка умолкла, когда Амварт посмотрела на неё с укоризной. – Ты же не собираешься мстить, правда?

– Ещё чего! Не хватало, чтобы Иратилимам сталавыгодна моя внезапная смерть…

Ребекке не давала покоя фраза Ксавье про убийства. Совсем недавно девушка, по сути, стала свидетелем одного: когда люди Александера – или не они, неважно – оставили умирать косаря Томаса. Стоило ли рассказать? Нет, пожалуй, теперь было поздно для обвинений, концы ушли слишком глубоко в воду.

Она и представить не могла, как близко подобралась к истине – у местных оказалось достаточно воли, чтобы совершить насилие. Не прошло недели, как по Роткетихриуму прогремела новость об убийстве женщины. Мало того, что это само по себе было противоестественно для маленького городка – да и по меркам Ребекки удар косой по шее был не самым гуманным способом, – убитой оказалась молодая мать Кайра. Отец малышки Элизабет спешно покинул город вместе с дочерью: по его словам, Кайру убили приверженцы традиций, которые теперь охотились и за её мужем. Женщина была приезжей, как Ребекка, а рожать в полях было якобы привилегией местных, что-то вроде древнего обряда. Супруг погибшей возмущался на «полевых фанатиков», ведь Кайра всегда стремилась понять обычаи города и не заслужила к себе подобного зла.

Другие – и Ребекка Амварт против собственной воли относила себя к их числу – считали, что убийство Кайры было роковой ошибкой. Женщину убили ночью, и некоторые полагали, что убийцы по темноте спутали несчастную с… аптекаршей. Косой порез на шее предназначался леди Бесс.

Тело сразу унесли в дом Александера Иратилима, по его же приказу. Начальник города был парализован случившемся и раздражён собственным бессилием: в подобных обстоятельствах человеку статуса Александера надлежало первым призвать людей к порядку, а порядка требовала прежде всего душа самого Александера. Градоначальник велел никому не выходить из домов и отправил отряды патрульных опрашивать жителей. Это, конечно же, вызвало волну недоверия: «А что, если убийцы как раз среди патрульных? С таким начальником…». Александер ничего не мог поделать с этими слухами; ему было важно как можно скорее найти убийцу. Искру в комнате с тысячью фитилей. Появление в маленьком изолированном городе человека, способного лишить жизни, не могло закончиться ничем хорошим.

Сестру, разумеется, одной из первых пригласили в дом Иратилима, чтобы осмотреть тело, однако старушка отказалась идти без Ребекки. На это Александер – после молчаливых раздумий – сказал, что найдёт «другой способ». Всё это Сестра пересказала Бесс, виновато потупив взгляд, а свои следующие слова смотрительница произнесла с большим трудом:

– Я говорила, что смерть естественна, но такая смерть – нет. В нашем городе гибли от холодов, обвалов, гнилого мяса, но не от лезвия косы. Воли другого человека недостаточно, чтобы оборвать жизнь. Так не должно быть. Поэтому я и хотела позвать тебя.

– Всё относительно, – Бесс хмыкнула: она снова пыталась скрыть тревогу за безразличием. – Мясо тоже могли отравить специально – скорее всего так и было, потому что тухлый запах сложно не заметить. Тогда получается, что все смерти от отравления тоже были волей другого человека. А смерть от открытой раны естественна не меньше, чем от обморожения: при порезе сонной артерии кровь так и хлещет, а большая кровопотеря приводит… ну да, к смерти.

– Это лишь рассуждения. Суть остаётся прежней: в нашем городе никогда не было убийц. Разве что Александер, но тот воевал – это не то же самое, что отнять жизнь по собственной прихоти.

Ребекка пожала плечами.

– Это тоже пустые рассуждения. Раньше не было, теперь появились – так бывает. Убийства в целом… свойственны человеку как виду, так что это было скорее вопросом времени.

– Снова ты ничего не понимаешь.

Бесс второй раз пожала плечами и отвела взгляд.

– А где Нора? Вот уж кому точно сложно смириться с такой суровой реальностью.

– Александер вызвал её к себе.

Глаза аптекарши округлились, а сердце бухнуло в пятки.

– Зачем?

– Она же умеет говорить с мёртвыми. Александер надеется узнать через Нору, кто убийца.

– Он с ума сошёл? Даже если это правда, нельзя так травмировать ребёнка!

Не дожидаясь ответа Сестры, Ребекка побежала к дому градоначальника.

***

Она не стала даже пытаться стучать в дом Александера: убийство обрубило последнюю нить надежды, что между аптекаршей и начальником города мог быть мир. Ребекка взбежала по пыльной лестнице и дёрнула ручку, но дверь в заброшенный дом оказалась заперта. Бесс тихо выругалась, стукнув себя по бедру.

Уже когда девушка отчаялась и отошла от двери, послышался скрип. Ребекка тут же обернулась и увидела в проёме бледное лицо Питера. Он неловко отошёл в сторону, жестом приглашая аптекаршу войти.

– Где Нора? – с порога стала наседать Бесс.

– Разговаривает с той женщиной, – Питер виновато заламывал пальцы.

– Где?

– В соседнем доме, в подвале. Когда Андерс строил город, он решил, что некоторым домам нужен подвал… не то чтобы нам есть, что хранить там, это скорее… для антуража. Общей картины.

– Александер с ней?

– Не должен быть. Вроде бы Нора всегда говорит одна. Но…

– Но что?

– Александер, как и я, слышал, что Норе тяжело даются эти разговоры. Александер не местный, он мог наплевать на традиции и пойти вместе с Норой, чтобы поддержать её.

– Как великодушно с его стороны!

Ребекка осмотрела комнату и схватила декоративный подсвечник.

– Это для самообороны, – бросила она прежде, чем Питер успел что-либо сказать. – Где вход в подвал?

– За лестницей в кабинет.

Бесс нагнулась к камину и достаточно быстро нашла кнопку, которая отодвигала панель в стене. Девушка перебралась в соседний дом и действительно обнаружила дверь в подвал – чуть кривая лестница уходила в темноту. Ребекка наскоро сбежала вниз, но там её поджидал Александер. Возникший прямо из темноты, он заставил Бесс вздрогнуть и выронить подсвечник, который мужчина тут же придавил ногой.

– Не прерывай ритуал, пожалуйста, – в голосе не было привычной повелительности. Скорее – страх.

– Это бред. Вы травмируете девочку!

Бесс пыталась заглянуть за плечо начальнику города, но тот упорно оттеснял её к выходу из подвала. Девушка увидела лишь десяток горящих свечей и белокурую макушку Норы.

– Пожила бы ты с моё в этом городе, перестала бы считать это бредом. Однако не повторяй моих ошибок: не влезай со своим неверием, не мешай. Я за это ужасно поплатился.

– Если выбор стоит между мной и ребёнком…

Ребекка резко ударила Александера коленом между ног, отчего тот, никак не ожидав подобного, согнулся пополам, и девушке не составило труда оттолкнуть его.

Она подбежала к Норе. Девочка стояла перед каменной плитой неизвестного назначения, на которой лежало тело. Хотя бы в одежде, но крупную рану на шее, из-за которой голова неестественно наклонилась набок, скрыть было невозможно. Глаза Норы, впрочем, были закрыты, а большими пальцами девочка залезла под веки умершей. Не мешкая, Ребекка одёрнула подругу за плечо, и та набрала в грудь воздуха, будто только что вынырнула из-под воды.

– Ты как? – чуть нагнувшись, чтобы их глаза оказались на одном уровне, спросила Ребекка. Она взяла руки девочки, потерев большие пальцы.

– Я не закончила ритуал, – с привычным испугом ответила Нора.

– И не нужно. Пойдём отсюда.

– Нет, – это сказал Александер, который уже стоял в дверях, преградив проход. О том, что его недавно ударили, говорило лишь то, что он переминался с ноги на ногу. – Пусть он прерван, ритуал должен быть завершён.

– Он прав, – Нора дёрнулась к трупу, но Ребекка развернула её к себе.

– Эй! Ты не обязана этого делать, если не хочешь.

– Не хочу?..

– С чего ты взяла, что она не хочет? – Александер и Нора сказали почти одновременно.

Бесс закрыла Норе уши и прижала к себе, впрочем, вряд ли это помогло девочке не слушать.

– С того, что это труп убитой женщины с открытой раной! Первое убийство за чёрт знает сколько лет, точно первое в жизни этой девочки, и к тому же Нора помогала Кайре родить! Кем нужно быть, чтобы подвергать ребёнка такому стрессу?

Иратилим лишь покачал головой и перевёл взгляд на Нору. Взгляд, в котором читался приказ. Нора снова попыталась высвободиться из хватки Ребекки, но та лишь сильнее прижала её к себе.

– А даже если вам всем тут плевать на душевное состояние, находиться близко к трупу, не то что трогать его – опасно! Инфекции так и клубятся в воздухе, а иммунитет ребёнка может попросту не справиться с такой нагрузкой! Потерять будущую смотрительницу кладбища – этого Вы добиваетесь, господин Иратилим?

Александер явно засомневался, но с места не сдвинулся. Нора обхватила подругу руками, сжимая ткань её платья.

– Я не хочу… Правда не хочу. У меня нет сил для такого, – зашептала девочка.

– Всё хорошо, Нора, больше тебя никто не заставит, – Амварт не сводила затвердевшего взгляда с градоначальника. Она уже поплатилась за своевольный удар: руки и ноги начали неметь, пробуждая страх, а за ним – звериный оскал. – Отойдите, Александер, и Вам не придётся узнать, как опасно иметь во врагах доктора. Не забывайте, что мне известно, как устроено Ваше тело. Каждая клеточка.

– А как же эта клятва, как её? – дёрнул бровью Иратилим. Ах, какое знакомое движение напускной уверенности, за которой прячется буря сомнений.

– Гиппократа. Оставьте Ваши суеверия: если я её нарушу, меня не испепелит на месте, – за это Ребекка Амварт никак не могла ручаться.

– Нора, ты узнала что-нибудь об убийстве? – нахмурившись, обратился к девочке градоначальник.

– Я… э…

– Если Вы привыкли полагаться на мнение детей, почему бы не отправить собственного сына на поиски убийцы? Где сейчас Ксавье? Явно не с патрулями.

– Не впутывай в это Ксавье! – рявкнул Александер и рванулся к девушке. Та выставила перед собой руку, будто собиралась задушить противника. Даже к её собственному удивлению, Александер застыл, хотя во взгляде всё ещё гуляло бешенство. Однако Амварт уже поняла, куда давить.

– Нет, серьёзно, где сейчас Ваш сын, Александер?

– В своей комнате, где ему ещё быть.

Бесс вопросительно качнула головой.

– Я не была бы так уверена.

– Что ты с ним сделала?

В одно движение Александер навис над аптекаршей, обжигая горячим дыханием. С той же молниеносной скоростью девушка увела Нору себе за спину и обеими руками, рёбрами ладоней что есть силы ударила мужчину в сгиб на шее, благо начальник города был немногим выше самой Бесс. Иратилим зарычал и дёргано осел на пол, хватаясь рукой за воздух. Этого секундного замешательства Ребекке хватило, чтобы вцепиться в руку Норы и выбежать из подвала, а затем из дома.

На пороге столпилось с дюжину мальчишек – Ребекка даже не знала, что в городе есть столько детей, – но сейчас аптекарше было всё равно. Мальчишки расступились перед бегущими и ничего не сказали. Возможно, к лучшему.

***

Бесс с Норой бежали, пока не оказались за чертой города, хотя, сколько Ребекка ни оборачивалась, она не видела, чтобы за ними гнались. Они ворвались в смотрительский домик и, не успев захлопнуть дверь, натолкнулись на Сестру. Старушка стояла с упёртыми в бока руками.

– И что ты сделала?

– Единственную разумную вещь, – огрызнулась Бесс, садясь на стул. Запал в груди не утихал, так что девушка не робела под гневным взглядом Сестры. – Да будет тебе известно, что трупы хоронят в земле, не потому что это традиция. От них исходят пары, которые отравляют человека. Особенно ребёнка! Научила бы Нору разговаривать с мёртвымипосле того, как их похоронят.

Смотрительница бросила суровый взгляд на свою воспитанницу, но Ребекка продолжила, не дав Сестре применить изощрённое наказание молчанием.

– И, кстати, Нора сама не хотела проводить этот ритуал – оно и понятно! Бедная девочка, иди сюда.

– Если не хотела, пусть сама скажет, – проскрипела Сестра.

– Не хотела, – ответила Нора, беря Бесс за протянутую руку. В голосе девочки впервые слышалась обида. Простая детская обида, на которую маленькая помощница имела полное право.

– Интересная ты, Сестра! – покачала головой аптекарша. – Сначала запугиваешь её, учишь безропотно слушаться старших, а потом ждёшь, что она возьмёт и даст отпор, когда ей что-то не понравится. Она сама-то не сразу поняла, что не хочет.

– Ты не станешь винить чувство голода за то, что тебе приходится принимать пищу? – устало произнесла старушка. – Нет, потому что это естественно. Так и подавление воли нужно, чтобы научиться эту волю излагать.

Бесс закатила глаза, а Сестра выглянула на улицу.

– Ты, случаем, грех на душу не взяла? Где Александер?

– У него там собрание мальчиков. А, может, дошло, что не стоит использовать ребёнка в своих целях.

Предположение Ребекки оказалось неверным: Александер Иратилим не раскаивался в содеянном, по крайней мере на словах. И всё же ни сам начальник города, ни его люди не заявились в дом смотрительницы кладбища, чтобы расправиться с Ребеккой если не за прерывание ритуала, то за насилие над Иратилимом.

Бесс думала, что это связано с расследованием убийства: новые подозреваемые появлялись каждый день, как грибы после дождя. То убийцей объявили мужа Кайры, который чересчур быстро сбежал из города; то пошли слухи, что женщину убила сама мисс Амварт, впрочем, вокруг аптекарши витал слишком сильный ореол суеверного страха, чтобы люди попытались как-то навредить ей; то преступником сделали камнелома Эша, припомнив, как его пристыдил Ксавье Иратилим, из-за чего верзила поспешил избавиться от ненавистной докторши и не заметил, как убил не ту. Каждый день кого-то приводили в дом Александера для допроса, и каждый день этот кто-то выходил оправданным.

Однако довольно скоро Ребекка поняла, что промедление было вызвано вовсе не полной некомпетентностью градоначальника. Александера Иратилима пожирали семейные проблемы: исчезновение сына Ксавье. Никто не думал, что мальчик на самом деле пропал, напротив, все были уверены, что он в городе. Ксавье лишь не появлялся в собственном доме. По слухам он обосновался в одном из «декоративных» зданий – такими местные называли дома с пустыми комнатами, фасад, нужный лишь для красоты пейзажа, – и руководил собственным расследованием. Оказывается, юноша уже несколько лет был лидером группы мальчишек, которые тайно помогали городу: поддерживали чистоту на улицах, носили еду старым и нуждающимся, даже улаживали местечковые конфликты между торговцами. Ксавье вёл себя, как настоящий правитель города, при этом не лишённый скромности и порядочности. Поговаривали, что он чуть ли не на следующий день после убийства раскрыл отцу личность преступника, но Александер наотрез отказался верить ребёнку, поэтому продолжал задерживать невиновных.

***

Атмосфера в городе сгущалась. Первый выстрел напугал жителей, и они показали оскал: вскоре на улицах начали находить побитых людей, а где побои, там и грабежи. Патрульные уставали гоняться не только за возможным убийцей, но и взломщиками, мародёрами и драчунами, и становились всё свирепее. Ходили даже слухи о самосудах, но рассказы о них были полны таких нелепых и кровожадных подробностей, что казались невозможными. Или в это просто хотелось верить.

Ребекка всё это чувствовала кожей и кровью. Пару раз к ней ещё пришли «постоянные» пациенты, но потом в доме смотрительницы стало тихо. Ребекку это устраивало: у неё всё равно не нашлось бы сил даже на то, чтобы перебинтовать палец. Недуг накатывал грохочущими волнами; иногда казалось, что ещё чуть-чуть, и он отпустит, иногда удары прилетали со всех сторон, и Бесс сомневалась, доживёт ли до утра. Виной тому, несомненно, были драки на улицах. Насилие, насилие… Искусственно полученная рана отзывалась болью не меньше обычной простуды.

Сестре с Норой перестали продавать еду в магазинах, но, к счастью, всё ограничилось только этим. Сестра стоически переносила народную немилость, видимо, привыкшая к изгнанию. На свою постоялицу она не держала зла, хотя по-прежнему не питала к ней тёплых чувств. Так, маленькая ссадина – неудобно, но терпимо. Нора всеми силами показывала, что готова смириться с косыми взглядами ради Ребекки, но аптекарша не могла не заметить красноту вокруг её глаз, будто ночами девочка долго плакала.

Ребекка понимала, что Сестра с Норой сделали для неё больше, чем она заслужила, но в какой-то момент ей стало просто плевать. На Нору, на Сестру, на тайну убийства Кайры и на весь этот покрытый туманом город. Её волновала лишь собственная, настоящая боль. Как избавиться от неё? На какой отчаянный шаг пойти? Кажется, будь это во власти Ребекки, она погрузила бы весь город под землю, лишь бы не страдать от проклятия. Город…

Погубить всех людей аптекарша не могла. Нет, не могла. Но в её силах было уйти из этого не менее проклятого города, подальше от людей и их болезней. Так просто – нет больных, нет и проклятия. И пусть это звучало даже слишком легко, леди Бесс уже была готова на всё.

Ночью, когда боль в очередной раз уползла змеем в свою нору, девушка бросила вещи в чемодан и просто ушла из дома Сестры. Что-то вело её, не давало остановиться или передумать. Аптекарша прошла вдоль кладбища, не доходя до полей. Возвращаться на запад она не рисковала – да и о каком уединении могла идти речь, если самая маленькая западная деревенька была размером с этот «город»? Уединения. Это всё, о чём просила Ребекка. По старой привычке она возводила глаза к небу, даже когда вспоминала, что смотреть следовало себе под ноги, и повторяла это слово, пока оно не ощущалось на языке горьковатым вкусом. Или это опять кровоточили дёсны.

Часть вторая. Инкубационный период. VIII

Поначалу боль и правда отступила. Ребекка Амварт питалась припасёнными (позаимствованными из дома смотрительницы) консервированными овощами, спала на земле – эта часть путешествия доставляла бы больше всего неудобств, если бы хоть немного походила на главное неудобство девушки, проклятие. По сравнению с ним жёсткая, сырая земля с колючей травой были воздушной периной.

Конечно, одиночество давило. Чтобы совсем в нём не увязнуть, Ребекка разговаривала сама с собой, вспоминала полученные в институте знания. После недавних потрясений свою собственную компанию аптекарша была готова терпеть куда дольше, чем общество жителей Роткетихриума.

Путь тянулся до скуки однообразно. Вокруг было так блёкло, что земля сливалась с небом, и горизонта не было видно. Мисс Амварт слышала о существовании ещё как минимум двух городов южных графств, но, похоже, стояли они обособленно – как таковой дороги не наблюдалось.

Затем, спустя два дня таких скитаний… боль вернулась, причём ворвалась так внезапно, словно кто-то выстрелил ею из арбалета. От неожиданности Ребекка остановилась и стала озираться по сторонам, а затем возвела взгляд к небу.

– Серьёзно? Тут же ни души! – девушка стиснула зубы и согнулась пополам. – Какого чёрта!

Хорошо, что в безлюдных полях можно было кричать во всё горло. Что это значило? Подземный город, спрятанный от глаз? Нет, это безумие даже для таких мест. Ребекка догадалась, что проклятие мутировало, подстроившись под свою носительницу: Амварт пыталась бежать от людей, и болезнь сделала так, чтобы одиночество было не менее губительно. «Не будешь лечить – силы медленно покинут тебя», – гласило проклятие, и отныне «не будешь» означало не только активный отказ, но и бездействие. По крайней мере до такого вывода дошла Ребекка. Возможно, рациональность была не лучшим принципом описания проклятия, подаренного демоном, но это было последним якорем здравомыслия девушки, пусть даже самой себе она в этом не признавалась.

Каждый час пути с проклятием за плечами тянулся дольше, чем все два дня до этого. Как назло, или, вернее, как по заказу Ребекки, в бескрайнем поле не было ни души, ни единого домика. Впрочем, перед глазами девушки уже всё плыло, так что она не могла с уверенностью сказать, что видит, а чего – нет.

Она не просила общества так же отчаянно, как прежде одиночества: далёкая от веры, мисс Амварт всё же невольно думала о том, что если бы кто-то услышал её мольбы, то непременно рассмеялся бы.

Вечность, а точнее пару часов спустя туман открыл перед аптекаршей двух… нет, трёх мужчин, стоящих в поле с каким-то треугольником. Ребекка рассмеялась так громко, что изо рта прыснула слюна. Девушка замахала руками и побежала к своим спасителям. Бежала почему-то слишком долго, они никак не приближались, а потом земля ушла вбок.

***

«Не нужно было бежать». Следующее, что увидела Ребекка – мягкое широкое лицо со светлыми волосами, карими глазами и пышными усами. Мужчина беспокойно смотрел на аптекаршу сверху вниз, и лишь теперь Бесс различила, что лежит на земле, а под головой и ногами – по рюкзаку.

– Вы как? – ласковым голосом позвал молодой мужчина с так старящими его усами. – Стивенс, дай девушке воды, будь добр.

Тут же губ Ребекки коснулось холодное горлышко фляги, и девушка с жадностью впилась в него.

– Лучше? – уже с лёгкой улыбкой спросил мужчина, когда Ребекка оторвалась от опустошённой фляги.

Аптекарша кивнула. Лицо незнакомца вдруг вытянулось; он вытащил из кармана клетчатого твидового пиджака носовой платок и протянул его Ребекке.

– У Вас кровь, – неловко, но всё ещё приветливо пояснил мужчина.

Бесс ещё раз кивнула с глупой улыбкой, а затем почувствовала на губах металлический привкус, зачем-то дотронулась до них пальцами, посмотрела на оставшийся красный след и приняла платок.

– Спасибо, Вы очень добры. Очень.

– Обычное дело. Откуда же Вы… Простите, что же я! Меня зовут Вальдемар, можно просто Деми.

– Наконец-то кто-то первым назвал своё имя! Леди Бесс, очень, очень приятно!

Аптекарша крепко пожала руку Вальдемара свободной рукой, на что тот неловко улыбнулся и даже, кажется, покраснел.

– Так откуда Вы пришли к нам, леди Бесс, в таком состоянии и расположении духа?

– Из этого идиотского города Ротке-как-его-там.

Вальдемар вмиг помрачнел, впрочем, постарался скрыть это, отводя взгляд.

– Не говорите так больше, пожалуйста… В этот раз я не придам Вашим словам значения из-за Вашего состояния, но впредь… Ладно, об этом позже. Сейчас Стивенс и Аластор отведут Вас к нашему доктору.

– Доктору! Так у Вас есть доктор!

– Ну, да… Ах, да! Да, у нас есть доктор, только в Роткетихриуме с этим проблемы, но… по своим причинам – ладно, всё! Стив, Ал, не утомляйте леди Бесс разговорами, она всё ещё бледна, как лист.

Всё, что Ребекка запомнила со слов двух мужчин – Вальдемар был исследователем. Может, они больше ни о чём не говорили, а возможно, это было единственное, что интересовало мисс Амварт.

Доктором этого неизвестного места оказался долговязый старик с острым взглядом и кудрявым беспорядком на голове. Тени падали на его лицо, как родные. Увидев чуть ли не ввалившуюся к нему девушку с размазанной по щеке кровью, доктор нисколько не удивился и принялся хлопотать над больной. Его длинный загнутый нос сопел, но в отточенных движениях чувствовалось мастерство. После быстрого осмотра доктор уложил Бесс на кушетку, утёр кровь, сделал компресс и заварил чай, а затем уселся на стул рядом с кушеткой, запрокинув ногу на ногу.

– Ну?

– Что?

– Рассказывай, что случилось.

– Это… врождённое, – Ребекка закусила губу. – Ну, ещё я пешком шла из Роткетихриума, наверное, устала…

При упоминании города глаза старика на мгновение зажглись радостным ожиданием, но он тут же взял себя в руки.

– Почему пешком, а не на паровозе? Линию уже должны были починить.

– А был паровоз? – Бесс аж привстала, впрочем, тут же легла обратно, повинуясь жесту лекаря. – Я, скажем так, была не в тех обстоятельствах, чтобы тщательно выбирать путь… Я тоже доктор, господин, сударь. А в Роткетихриуме…

– Знаю, – это доктор произнёс с едва скрываемым пренебрежением. – Можешь звать меня сударь Кипс. Айзек Кипс.

– Я леди Бесс. Сударь, войдите в моё положение: нужда привела меня в эти земли, я умею только лечить людей, а мне позарез нужна работа! Возьмите меня своей помощницей. Я не доставлю Вам неудобств и буду прилежно учиться.

– Прямо уж только лечить, – усмехнулся Айзек. – Впрочем, про помощницу… Это не помешало бы, да. Руки у меня уже не те, а от пациентов отбоя нет. От обоих идут ведь.

– От обоих?

– Старшего и Младшего. Два Вальдемара, два правителя Редклэй-Майнс.

– Сколько же в городе Вальдемаров! Мне вот повстречался милый исследователь с некрасивыми усами.

– Это Младший и есть.

– Как! Разве он правит? Таким простым показался, просил звать его Деми…

– Это в нём с самого начала. Впрочем, у тебя всё впереди, ещё устанешь от местных тонкостей власти, но, надеюсь, не сбежишь, как из Рта. Пара рук мне и впрямь пригодится.

IX

Айзек Кипс был весьма гостеприимен: позволил Ребекке остаться в своём доме и дал отлежаться пару дней, а затем получше узнать город, Редклэй-Майнс. Это было относительно новое поселение – хотя как глубоко в прошлое уходила история южных графств? – построенное для шахтёров, которые прежде ездили на работы из большого города Нового Седона. Новое, но уже более обжитое, чем Роткетихриум.

И всё же сходство с городом-в-полях было налицо: в Редклэй-Майнс власть тоже странным образом делилась – между двумя представителями семьи Чиприк. Старший Вальдемар уже долгое время был начальником Шахт, а Младший занимался непосредственно городом. Где проходила грань их полномочий – оставалось загадкой, ведь Старший сам жил в Редклэе и имел над жителями-шахтёрами не меньше власти, чем сын.

Сам город был покрыт ещё более густым, как молоко, туманом, а над небом висели массивные облака. Редкие дома здесь были маленькими, с выпуклыми стенами, слепленными из красной глины, которую добывали в Шахтах. Каждый дом стоял обособленно, а между ними пролегали витиеватые тропинки, словно весь город был один большой парк. Это впечатление подкреплялось обилием пышных деревьев по всему городу. Вот, что странно: на деревьях колыхались красные, жёлтые и коричневые листья, и ими же буквально была усыпана земля, словно природа здесь застыла в кругу увядания. Ребекка поймала себя на мысли, что вообще не может представить южные графства весной, летом или зимой – только осенью.

Наконец настало время Ребекке приниматься за работу. Айзек не давал девушке серьёзных поручений: в основном аптекарша вела истории болезней и учёт лекарств. Ребекка могла бы и оскорбиться, но тёплый, почти отеческий тон – пусть и спрятанный за внешним безразличием – задурманивал разум той, что давно отчаялась получить любовь покровителей и наставников.

О самом Айзеке леди Бесс тоже имела возможность узнать больше. Он был родом из деревни, которая позже, при Андерсе Роткетихре, стала называться городом Роткетихриум. В первый день их знакомства Айзек поинтересовался у Ребекки, как поживает Лаура Ретлеш, и ему трудно было принять, что она уже взрослая женщина. А вот ни о какой Сестре сударь Кипс не слышал, хотя внешне был с ней примерно одного возраста.

Несмотря на скромное происхождение, Айзек Кипс слыл эрудированным и прекрасно воспитанным человеком, которого искренне уважали. За некую оказанную в прошлом услугу он являлся приближённым «обоих Вальдемаров», что также указывало на его особый статус.

Сам лекарь своих заслуг не признавал, зато неустанно твердил о важности разделения людей Старшего и Младшего. Ребекка этого в упор не понимала: в отличие от того же Роткетихриума, жители шахтёрского городка не делились на тайно враждующие лагери. Со временем Бесс стала заполнять карты не глядя, и такой расклад вполне устраивал её ленивую душонку. Проклятие тихо ворчало, но накинуться не могло – Ребекка всё-таки лечилалюдей.

***

Одним, как всегда, пасмурным днём спокойствие было нарушено. В приёмную лечебницы ворвался Айзек, а следом вошёл Младший Вальдемар. Лицо последнего было мрачным, и в то же время он стыдливо прятал взгляд. Войдя в комнату, мужчина сразу стал рассматривать многочисленные пузырьки лекаря. Тот мельком взглянул на правителя, вздохнул и потёр переносицу.

– Бесс, дело важное. Ты заполняла карту Роджера Грея?

– Да…

Ребекку смутил сам факт вопроса: разве вся её работа не заключалась в том, чтобы заполнять карты больных?

– Угу… У него есть аллергии на какие-либо препараты?

– Это надо смотреть, так трудно сказать.

– Смотри.

Айзек говорил медленно, но руки за спиной сцепил с молниеносной скоростью, что выдавало сильное нетерпение. Ребекка втянула воздух сквозь зубы, достала из выдвижного ящичка кипу карт и стала перебирать их, пока не нашла нужную.

– Нет, он не аллергик.

– АРичард Грей?

Бесс отложила в сторону ещё несколько карт, всё больше ощущая в груди неприятную тяжесть.

– Да. На аспирин.

– Вот-вот.

Два коротких кивка не оставили сомнений: что-то не так. Ребекка перевела взгляд на Деми, но тот лишь почесал нос и отвернулся к развешенным на стене плакатам.

– А если вспомнить как следует… – всё с большим раздражением скрежетал Кипс. – Ты уверена, что записала всё правильно?

– Ну, теперь уже нет…

– Давай подумаем вместе. Первой лежала карта?..

– Грея… Роджера.

– Значит, он был на приёме последним, потому что в таком порядке я учил тебя складывать карты. А пациент с аллергией на аспирин был в тот день… – очевидно, не найдя во взгляде Ребекки должной сообразительности, лекарь закончил сам. – Вечером. Одним из последних, Бесс.

– Леди Бесс, Вы по ошибке не указали у Роджера Грея аллергию на аспирин, – как бы сам извиняясь, наконец пояснил Вальдемар. Он закусил палец, а во взгляде читалось искреннее сочувствие.

– Конечно, – холодно заметил Кипс. – Потому что Бесси заполняет карты после приёма, по памяти, чтобы записывать всё неспеша. А потом происходит это!

– Сударь Кипс назначил Роджеру лекарство, содержащее аспирин, – продолжил Деми. – Еле успели спасти…

Айзек, всё это время пронзавший аптекаршу гневным взглядом, в один рывок оказался возле неё и постучал собранными пальцами по темечку девушки.

– Потому что нельзя относиться к нашей работе хладнокровно, когда вы наконец поймёте! Вот вам весело, а пациенты страдают, и потом начинается: «трагедия», «роковая случайность», а роковой была лишь ваша безалаберность!

Голос Айзека утих, как если бы ему резко перестало хватать воздуха. Ребекка вся сжалась, нервно тёрла запястья – какое же наказание уготовил ей разгневанный наставник?

И тут аптекаршу решительно заслонил собой Вальдемар Чиприк.

– Сударь, не стоит нарушать эту вашу клятву из-за такого пустяка. Всё ведь обошлось? Роджа мы откачали?

– В этот раз! И какой позор моему имени – ведь спросят с меня!

Судя по надрыву, с которым доктор произнёс это, испорченная репутация волновала его куда больше благополучия пациента. Несколько раз обрывисто вздохнув, Айзек махнул рукой и ушёл в свой кабинет, хлопнув дверью.

Деми ободряюще улыбнулся аптекарше.

– Не переживайте, Бесс. Повезло, что из двух однофамильцев аллергиком оказался мой человек, в противном случае отец посчитал бы это разжиганием вражды.

– Однофамильцы с похожими, чёрт возьми, именами, которые работают на разных начальников в городе, где это почему-то имеет астрономически важное значение! Вы издеваетесь?

– Мы находим это забавной иронией… – смущённо пожал плечами Младший. – Ну, с нашей стороны. Отец наверняка сейчас злорадствует… Нет, он не настолько жесток. Его заботит весь город целиком.

Кажется, в этом молодой правитель пытался убедить прежде всего самого себя. Он вообще часто говорил так, будто не замечал собеседника. Хотелось крикнуть: «Мне нет дела до твоего отца!», – но Бесс лишь процедила сквозь зубы:

– Замечательно.

А затем чеканно откланялась и чуть ли не выбежала на улицу, всколыхнув плакаты, изображавшие разные слои человеческого тела.

Каблуки увязали в рыхлой земле, но всё же отстукивали быстрый ритм. Багряные краски грели, перебрасывались с земли на небо, будто сам туман впитывал их в себя. Застывшие в увядании деревья успокаивающе шелестели листьями.

Ребекка села под ивой у небольшого пруда, поджала под себя ноги и обняла колени. Слова Айзека не задели её, не должны были задеть. Тогда почему от осознания, что девушка совершила ошибку, внутри всё скручивало? «Это не вина, не вина, не вина! – стискивала зубы Бесс. – Это проклятие. Я не могу позволить себе ошибиться из-за него». В этом Ребекка пыталась убедить разве что саму себя.

Переждав, пока приступ закончится, аптекарша думала навестить Роджера Грея и попросить прощения за огрех, однако стыд, самолюбие или и то, и другое не позволили ей этого сделать. Тогда аптекарша решила повиниться хотя бы перед наставником.

А когда вошла в кабинет, обнаружила единственного доктора Редклэй-Майнс распростёртым на кушетке.

***

– Он был стар… вот сердце и не выдержало.

Голос Деми дрожал, а в глазах застыли крупные слёзы. Медленно, словно в каком-то ритуале, он прошёлся из одного угла комнаты в другой, когда в приёмную вошёл высокий тощий человек с взъерошенными чёрными волосами и небрежной щетиной. Он не обратил внимания на начальника города, даже наоборот, казалось, специально отвернул голову и обратился прямиком к Ребекке, отделяя каждое слово.

– Лекарша Бесс. Мой начальник, Вальдемар Чиприк, он же Старший, ждёт тебя в своём доме. Поскольку до сих пор ты не была там, я провожу тебя. Прямо сейчас – такие приглашения не терпят отлагательств.

Лицо Младшего, пронзённое самой искренней болью, лишь на мгновение загрубело презрением.

Сначала Бесс приняла дом Вальдемара за театр, таким нарочито вычурным он выглядел: фрески, арочные своды, лепнина на крыше, витражные окна, позолоченные двери. В то же время чёрные, будто покрытые копотью стены навевали тревогу. И всё же настойчивый тон – не просьбы, приказа – слышался даже в простом послании слуги Старшего, так что Ребекка не могла пренебречь приглашением.

Сам Вальдемар оказался невысокого роста упитанным – как бывают упитаны от хорошей жизни – лысым мужчиной с белыми, почти бесцветными бровями. На плечах красовалась длинная рыжая шуба. Ребекка до сих пор не видела в южных графствах ни одного животного, и потому этот элемент одежды не только показывал статус своего хозяина, но и внушал некий первобытный страх – откуда… Впрочем, лучше не задавать таких вопросов.

Отец с сыном были поразительно похожи, однако те черты, что на приветливом лице Деми выглядели привлекательно, делали Вальдемара грубым и неприятным на вид.

Начальник Шахт стоял на небольшой платформе – не хватало разве что трона – и надувал губы. Перед таким человеком Ребекка поклонилась почти в пол.

– Ты пришла. Хорошо.

Хотя только что Вальдемар стоял в ожидании посреди пустого зала, он стал расхаживать по платформе с таким скучающим видом, будто Ребекка сама напросилась к нему в дом.

– Рада знакомству, сударь Чиприк.

Едва заметная самодовольная ухмылка царапнула толстое лицо мужчины.

– Меня можешь называть «господин». У меня к тебе дело, – он прочистил горло. – Как ты знаешь, из жизни ушёл наш доктор. Единственный в городе. Так уж сложилось: местные дети растут в мечтах о Шахте, а интеллектуалы из Нового Седона, напротив, воротят от неё, нашей кормилицы, нос. В своё время нам очень повезло привлечь Айзека на свою сторону. Однако теперь его нет, и быстро развивающийся город остался без лекаря. И тут появляешься ты… Уверен, твой талант уступает мастерству Айзека, но это лучше, чем ничего. Я прошу тебя занять кабинет старика и вести приём, будто ничего не изменилось. Спокойствие в городе – превыше всего.

Его даже не интересовало, готова ли Бесс к такой ответственности – этот человек привык, что одного его слова было достаточно, чтобы запустить огромный механизм. И, если бы только их мотивы не совпадали, Ребекка, разумеется, дала бы отпор или хотя бы набила себе цену, воспользовавшись положением Вальдемара.

X

То ли новость о молодой лекарше разнеслась по городу, то ли Ребекка прежде не придавала значения потоку пациентов, но каждый день народу теперь уже в её кабинет стекалось предостаточно. Отдыхать было некогда, но некогда было и предаваться страху не справиться.

Каждый пациент приносил с собой историю. О городе. О людях. О былом. Однажды в приёмную, поддерживаемый под руку Младшим Вальдемаром, ввалился пациент. Пожилой мужчина с желтоватой кожей, ломкими седыми кудрями и светлыми глазами, которые сильно выделялись из-за синеватых кругов. Мужчина прихрамывал и держался за поясницу.

Ребекка немедленно уложила его на кушетку, однако на её вопросы он не отвечал, хотя, вроде, был в сознании. Лишь стрелял взглядом в Деми, так что Бесс пришлось попросить того покинуть приёмную. Правитель неохотно послушался.

Быстрый осмотр тут же пролил свет на недуг пациента: боли в пояснице, покрасневшие суставы пальцев ног, болезненное мочеиспускание…

– Подагра, – проговорила скорее для себя аптекарша.

– Знаю, – невесело ответил человек, которого звали Густав.

– Вас лечил сударь Кипс? Подождите, я найду Вашу карту.

– Не надо, не тратьте время. Не найдёте. Я не лечился.

– Вот как? Потрясающе. И почему же, если Вы знали о болезни? Вам известно, чем чреваты осложнения при подагре?

– Да. Но я не хотел тревожить Айзека.

– Значит, ничего Вам не «известно», потому что – к сведению – своим бездействием Вы рано или поздно потревожили бы могильщика.

Густав вздохнул. Вид у него и впрямь был такой, будто он с точностью до минуты знал, когда покинет этот мир.

– Да понимаете… Айзека хоть Старший и прислал, но близок он был всё-таки с Младшим. А Младший… Вам известно, что произошло здесь семь лет назад?

– Не имею ни малейшего понятия.

«И не желаю иметь», – говорил тон аптекарши, пока та медленно клала ногу на ногу, готовясь к невнятной болтовне, так необходимой, кажется, каждому пациенту в этом городе.

– После обвала во Рту Младший отгородился от Шахт: собрал людей и начал строить свой город исследователей – таких же, как он, в основном, то бишь по местным обычаям, но со временем разные стали приезжать. Вы удивитесь, доктор, какое удовольствие получают люди ума от простого физического труда, хотя для тяжёлой работы всё равно пришлось просить помощи у шахтёров, и с этим возникли проблемы. Младший ведь обвинял и своего отца, и даже самого Седона в смерти Катрины, и так вот решил показать, что всё может быть иначе. Тихие исследования вместо добычи глины, послабления и всяческие блага от нашего сердобольного… кому такое не понравится? Ясное дело, Старшему: они с сыном уже многие годы не ладили. Суть-то в чём… Старший был щедр, очень щедр. Щедрее Младшего. И за ним стояли сильные люди. Мы – нет, некоторые из нас, – кто отстоял город для Младшего, продолжали устраивать погромы, чтобы отец мог заявиться сюда со словами: «Ну, что же ты, сынок, распустил их. Не готов ты пока править», – и остаться. А Младший… наш Деми, он ведьбылготов. Хороший он человек. Это я плохой. Нет у меня стыда! Пойти на такую подлость после того, как…

– Неужели ещё одна история?

– Нет уж, выслушайте! Это было давно, ещё когда Старший только Шахты открыл. Мы тогда совсем полоумными были, устроили невесть что: людей в страхе держали и думали, что за это заслуживаем настоящую власть. Так вот я лично госпожу Чиприк – первую, естественно – в сарае держал, пока мои дружки выдвигали Старшему условия. И плевать нам было, что маленького Деми от матери отлучили, и что он не увидит её никогда…

– Закончили? – вздёрнула белую бровь Бесс прежде, чем мозг нарисовал мрачную картину. – А теперь коротко и то, что имеет значение для меня: Вы сменили сторону в гражданской войне и теперь жалеете об этом?

Плечи Густава осунулись, он со звуком выдохнул. То ли равнодушие Бесс так осекло его, то ли силы покинули его, стоило исповеди закончиться.

– Можно и так сказать. Но лучше «продался».

– И поэтому решили схоронить себя заживо. По Вам плачет система нашего правосудия: сам согрешил, сам и умер, гениально. Вот что! Деми Вас ждёт, и я не выпущу Вас, пока не окажу должную помощь. Можете хоть голову пеплом посыпать, но наплевательски относиться к своему телу я Вам не позволю! Вы хоть представляете, сколько незримых усилий требуется, чтобы поддержать в Вас жизнь? А Вы так просто её губите!

Разумеется, Ребекка говорила это из-за проклятия – состояние несчастной мисс Амварт не зависело от того, озвучил ли больной свою проблему. Однако пламенная речь, кажется, произвела на Густава впечатление.

Аптекарша сделала пациенту припарку на ноги и дала отвар из зверобоя. Она всё ещё сомневалась, стоит ли уповать на народную медицину, сомневалась, хватит ли её неполноценных знаний, чтобы вылечить целый город. В Роткетихриуме она мечтала о почётной должности «единственного доктора в городе», но здесь осознала свою беспомощность. Айзек, конечно, тоже с уважением относился к народным методам, к фитотерапии, но надеялся и на собственные знания, которых у него было немало… чего нельзя было сказать о Ребекке – как же прав был Старший Вальдемар, указывая на разницу между леди Бесс и Айзеком. Разница была унизительная.

Унизительнее всего было то, что Бесс и правда не справлялась со своей работой: очереди в приёмной по накалу страстей почти не уступали народным недовольствам семилетней давности, о которых рассказывал Густав. Осмотры велись сквозь пальцы, лечение назначалось неэффективное. «Велись», «назначалось»… Ребекка понимала, что в ответе за всё это – она одна. Это выводило из себя. Как и многие несостоявшиеся люди, Бесс часто предавалась мечтам о жизни, которую могла бы иметь, если бы ей не помешали родственники, знакомые, преподаватели в институте и другие нехорошие люди. Когда она представляла себя заведующей престижного госпиталя, то думала, что эта роль дастся ей естественно; что своим умопомрачительным успехом она отомстит всем, кто не верил в неё, если таковые имелись. С каким же трудом девушка приняла тот факт, что не справляется с куда более элементарной задачей. Все мечты оказались прахом – у Ребекки не было скрытого потенциала, она просто была неумелым врачевателем. Даже им не была – диплома-то она не получила.

***

Поздним вечером Ребекка Амварт вышла от пациента. Она вздохнула – преуспевающий начальник шахтёрской смены выжал из неё все соки. Да, она пришла, когда его не было дома, хотя он предупреждал об этом, а потом опоздала – но зачем же кричать? Ничего с его драгоценным дитём не случилось, обычная простуда.

Бесс побрела по самому краю тропки, стараясь не свалиться в канаву. Не то чтобы дорога была настолько узкой, просто аптекарше хотелось развеяться, и она прибегла к незатейливым детским играм: не потерять равновесие, не наступить на скатанный шарик глины…

Коричневый вихрь налетел внезапно, и в следующее мгновение Ребекка почти лежала на отсыревшей земле, если бы её не поймали тёплые руки.

– Ой, ой, простите, – бормотал Младший, поднимая девушку и стряхивая с неё пыль. – Не ушиблись?

– Бывало хуже, – хмуро ответила Ребекка и продолжила свой путь. Вальдемар застыл в недоумении, а затем нагнал аптекаршу.

– У Вас всё хорошо, леди Бесс? Пациенты не сильно докучают?

– Ваши редко, а вот у Вашего отца в подчинении сплошные упыри, – и Ребекка, будто у неё сорвалась какая-то пружина, принялась жаловаться на неподатливых пациентов. Впрочем, она довольно скоро поняла, что собеседник её не слушает: то и дело поглядывает в сторону и нетерпеливо переминается с ноги на ногу. – Прошу прощения, Деми… Я Вас отвлекаю?

– Нет, нет, что Вы! Я просто, как бы это сказать, иду перекусить в нашу закусочную, «Букет вкусов», – одно упоминание этого места вызвало улыбку на лице правителя. – Хотите составить мне компанию?

– Простите, но на людные сборища у меня нет сил, а я не поверю, что любимый всеми начальник города не будет окружён за ужином своими подопечными.

– Вот это Вы выдали… Нет, окружённым я быть не собирался. А Вам, как и мне, собственно, не помешало бы сбросить напряжение. Лучшего способа, чем поесть, я не знаю, хотя, может, он и… есть.

– В таком случае не откажусь.

Улыбка сама растянулась по лицу, а ещё Бесс почувствовала жар на щеках. Она завела руки за спину и нарочито выпрямилась. Всю дорогу девушка почему-то старалась не смотреть на своего спутника или смотреть лишь украдкой.

Когда они спустились в подвал, полутёмный, но уютный, Ребекка поняла, в чём дело. Ей нравилось общество Деми, особенно сейчас, когда они сидели друг против друга. Деми сразу уткнулся в лист меню, проведя языком по нижней губе.

– Вы хотите что-то конкретное, или…

– Берите на своё усмотрение, у меня всё плохо с аппетитом с тех пор, как я оказалась в южных графствах.

– Вот как? Почему? – Младший отложил меню и подпёр щёку кулаком.

– Понятия не имею. Наверное, с непривычки. У вас тут вообще всё не как у люд… Ну, то есть необычно.

К столу подошёл официант, и Деми заказал у него «две порции фирменных фалафелей».

– Есть такое, – улыбнулся Вальдемар, непринуждённо возвращаясь к разговору. – Хотя я всё равно люблю свой город.

– Из-за Вас и мне хочется любить его. Серьёзно, Деми, Вы один из лучших мужчин, что я встречала не только в южных графствах, но и в жизни вообще.

Бесс не совсем поняла, как эти слова сорвались с языка. Сердце дрогнуло, но это волнение разлилось по телу приятным жаром. Если бы Ребекка Амварт могла отмотать время назад, она сказала бы это ещё раз.

Младший же остался совершенно спокоен: губы вытянуты в лёгкой улыбке, взгляд устремлён вдаль. На мгновение девушка подумала, что правитель знает о своей привлекательности и привык слышать подобное, но его ответ удивил аптекаршу:

– Неожиданно слышать это, учитывая, что Вы были в городе Александера Иратилима.

– Именно потому, что я знакома с этим человеком, я так и сказала, – оправившись от минутного замешательства, нашлась Ребекка.

– Чем он Вас огорчил, что Вы так невзлюбили его?

– Узколобый властолюбивый грубиян – что тут любить?

– Этот узколобый властолюбивый грубиян плакал у меня на коленях, как ребёнок, после смерти Катрины. Не слушайте, о чём ропщут старожилы – Александер не обязан был присылать мне подмогу во время нашего маленького восстания, – он вдруг заговорил с горячностью, почти злобой, на которою, оказывается, был способен. – Его положение отличается от моего, он не может открыто идти против Симеона, к тому же военное прошлое заставляет его тысячу раз подумать, прежде чем ввязываться в конфликт. Я не держу на него зла – так и сказал ему. Не знаю, как в других графствах, но мы – большая семья, иногда буквально. Я говорю о правителях городов. И все мы накрыты одним куполом – куполом долга и обстоятельств.

– Вам это не мешает быть чутким человеком…

– А тут уже каждый справляется, как может. Я вот, например, предпочитаю хорошенько поесть.

С этими словами Деми принялся за поданное блюдо, правда, уронил перед этим вилку и тихо выругался. Атмосфера за столом помрачнела, как помрачнел и сам Деми, сразу став похожим на отца и, следовательно, растеряв всю свою привлекательность. Бесс со вздохом опустила взгляд в тарелку. Фалафели оказались, пожалуй, самым вкусным, что Ребекка ела за последнее время, но настроение так и не поднялось.

Вальдемар же доел, заулыбался и попросил себе ещё порцию.

– Каждый раз думаю, что одной наемся, – стыдливо потёр бровь он. Затем, прочистив горло, обратился к Ребекке. – Так что за случай у Вас был?

– Случай? А, да так, беспокойный папаша.

– Что-то частенько у нас это встречается. Не Говард ли?

– Вроде он, – махнула рукой Ребекка.

– Да… Тут другое. Он хочет, чтобы его дочь стала второй Теей.

– Ах, Теей. Это всё объясняет.

Деми взглянул на девушку исподлобья: одновременно виновато и чуть осуждающе.

– Ну, не острите. Я иногда забываю, что не все знакомы с нашей историей, – глаза у градоначальника прямо-таки засияли. – Родители Теи были шахтёрами, погибли в одном из обвалов. Они всегда брали дочь с собой – не с кем было оставить, – и, удивительно, после того обвала на Тее не осталось ни царапинки. С тех пор она живёт прямо в Шахтах. Этакий талисман на удачу. Люди чуть ли не боготворят её.

– Ясно, а такие, как Говард, завидуют и хотят получить толику славы. Его не смущает, что для этого придётся умереть?

– А вот тут мы подходим к древу, которое стоит судить по плодам. Мой отец весьма скептичен ко всему метафизическому, если только это не помогает или, наоборот, мешает добыче глины. Его люди тоже считаются с местными традициями весьма выборочно, так что стремление Говарда не имеет под собой какой-либо глубины…

***

После таких слов Ребекка была вдвойне удивлена, когда несколько дней спустя Старший Вальдемар попросил её доехать до Шахт, осмотреть ту самую девочку Тею, а то в последнее время она стала бледная и слабая. На немой вопрос Амварт толстяк ответил, что шахтёры верят в чудесность Теи, а ему, как начальнику, важно поддерживать их боевой дух, чтобы «не смели бунтовать».

Тея оказалась обычной темноволосой девочкой со вздёрнутым носом. Разве что взгляд у неё был уж слишком мудрым для юных лет, и сидела Тея, как полагается живой легенде – высоко подняв голову и с достоинством сложив руки на коленях. Ребекка с любопытством прищурилась, глядя на этого необычного ребёнка.

– Мне передали, ты приболела, Тея. Не расскажешь, в чём дело?

– Плохое идёт, как чувствую. Потому и ослабла. А скоро со всеми будет, как со мной.

Эти слова не были похожи на разыгравшееся детское воображение – девочка вела себя, как умудрённый жизнью старец, так что скорее Ребекка чувствовала себя здесь ребёнком.

– Плохое, значит… Что же именно?

– Как я узнаю? Это же предчувствие, оно на кончиках пальцев, в самом углу комнаты.

– И часто с тобой такое бывает?

– Было, когда родители умерли. И ещё… но это про другое: каждый год тревожно в день, когда случилось восстание, даже когда я не знала, что это такое.

– Ну, это как раз объяснимо: взрослые своим настроением влияют. Жаль, конечно, что ты не можешь рассказать, что же это за «плохое» грядёт… А со слабостью твоей что делать будем? Попьёшь воду с лимоном?

– Не надо. Всё равно скоро снова болеть.

– Откуда такой пессимизм?

– Всем болеть. Тебя здесь ещё не было, но у нас зимой снег шёл – дурной знак. Всегда перед плохим идёт: два года назад было, и зимой перед восстанием, и до этого тоже.

Ребекка не придала бы этому суеверию значения, если бы не два факта. Она не сообщала девочке, что оказалась в южных графствах совсем недавно, и вряд ли взрослые стали бы вдаваться в такие подробности. Разве что Тея подслушала… В любом случае, мысль о снеге в этих местах почему-то вызывала у леди Бесс крайнее беспокойство. Наверное, потому что она по-прежнему ни при каких обстоятельствах не могла представить здешние поля заснеженными. Это казалось столь неестественным и странным, что прогнать наваждение не получалось даже твёрдыми доводами рассудка.

Девочка вдруг впала в полузабытье: всё её тело напряглось, пальцы крепко сцепились, взгляд застыл. У Бесс пробежали холодные мурашки. Она щёлкнула пальцами перед Теей, потрясла её за плечо. Малышка кивнула.

– Да. Давай воду.

Ребекке пришлось уйти, как только она дала необычной девочке воду с лимоном, недо-лекарство. Тея попросила оставить её одну, и её «свита» – шахтёры, действовавшие слаженно, будто заворожённые, – тут же выпроводила аптекаршу за дверь.

Девушка ушла с тяжёлым сердцем – болезнь Теи явно сидела на более глубинном уровне, до которого медику-недоучке было не достать. Однако невидимая хворь грызла свою носительницу изнутри, и Ребекка Амварт чувствовала, что её проклятие откликается на этот недуг.

Переполняемая тревогами, Ребекка отправилась искать Младшего, чтобы попросить лично приглядывать за Теей. «Такой добряк должен помочь хотя бы своим сочувствием».

***

Местные сказали девушке, что правитель отдыхает в клубе. Зная Деми, воображение рисовало что-то вроде музейной библиотеки – тихое, уютное место, – однако… Ребекка была до того удивлена увиденным, что даже забыла о мучивших её сомнениях.

«Клуб» представлял собой затхлое помещение с голыми стенами, где стояла старая, но богатая мебель. В углублении комнаты было некое подобие сцены, и творившееся на ней сильнее всего поразило леди Бесс: девушки в нищенских платьях (если не мешках из-под картошки), с босыми ногами, по колено покрытыми затвердевшей грязью, плясали, рьяно топая. Это было… первобытно. Вряд ли завораживающе – Ребекка не могла оторвать взгляд скорее от необъяснимого страха. Она окинула зал недоверчивым взглядом – какв таком месте мог оказаться Деми? Да мог ли? Должно быть, шахтёры пошути…

Вальдемар сидел на диване у стены и смотрел на девушек со жгучим вожделением. Вожделением, неприемлемым для столь, казалось, невинной души. Что ж, очевидно, невинность Деми лишь померещилась Ребекке. Губы сжались в тонкую полоску – подойти и молча дать градоначальнику пощёчину? И пусть взбесится проклятие – Вальдемар разочаровал Ребекку Амварт! Она была ослеплена его порядочностью и наивностью и рискнула даже надеяться на нечто… теперь уже невозможное. С мужчинами Ребекка была крайне избирательна, и даже простого похотливого взгляда простить не могла, а тут дело было не только во взгляде. Девушки на сцене выглядели унизительно – нет, униженными, – и Деми, будучи зрителем, одобрял подобное.

Бесс лишь вздохнула и ушла прочь из клуба. Говорить с Вальдемаром о Тее или о чём угодно другом разом расхотелось.

XI

В обычном для будней раздражённом настроении Ребекка Амварт вшивала в карты пациентов новые листы, когда в замочной скважине послышалось какое-то движение. Ребекка уже привыкла к самым разным посетителям, так что лишь вздохнула.

– Открыто, проходите!

В кабинет вошёл мужчина: высокий, коротко остриженный, с длинным носом и раскосыми тёмно-зелёными глазами. Он был одет в простой серый кардиган, к тому же пыльный с дороги, но выглядел столь возмущённым, будто был самым важным человеком в южных графствах.

– Почему в кабинете посторонние?

Бесс вопросительно дёрнула головой.

– У меня тот же вопрос. Вам чего?

– Объясните, кто Вы.

– Я не обязана Вам ничего объяснять. Это Вы пришли в мой кабинет, вот и расскажите, кто Вы и что Вам нужно, – и добавила совсем тихо. – Кроме, очевидно, операции на голову.

– Я Стенли Кипс, сын Айзека Кипса, и я приехал помогать отцу.

– А, сын… А до этого сын где находился?

– Вас это касается? Представьтесь, а то мы теперь не в равном положении.

– Леди Бесс. Новый доктор этого города. Назначена самим Старшим, если Вам это о чём-нибудь говорит.

– Как это Старший посмел сместить моего отца?

– Старший – никак, но у смерти свои порядки. Ваш отец умер, и меня, как единственного другого врачевателя, поставили на его место. Где в этот момент были Вы – вопрос.

– Заткнись! – бросил сквозь зубы Стенли. Его плечи напряжённо поднялись, ладони сжались в кулаки. В одночасье он стал похож на сильно переросшего ребёнка, побитого и обиженного. Ребекка лишь повела белой бровью.

– Вы бы не грубили той, кто находится на своём месте законно. Я подумывала попросить за Вас у Старшего, но с такими манерами… даже не знаю.

– Смело с Вашей стороны полагать, что моих связей не хватит, чтобы и самому место получить, и Вас сместить за Вашу язвительность. Ждите.

Последнее прозвучало как угроза, и направленный на Ребекку указательный палец добавил этого впечатления.

И, хотя Ребекка Амварт терпеть не могла подхалимов, когда речь шла о негласном соревновании с заносчивым сынком лекаря, она просто не могла не вступить в игру.

***

Леди Бесс надеялась застать Младшего Вальдемара в «Букете вкусов», но – увы. Пришлось идти к клубу. Пришлось лицезреть милого Деми, чуть ли не обнимающегося у служебного входа со смуглой полуголой танцовщицей. Зрелище было довольно абсурдное: Деми в своём твидовом пиджаке, брюках, шарфе, и эта миниатюрная девушка – в платье, едва прикрывающем колени, к тому же босиком. На улице стоял всего лишь лёгкий морозец, но кому-то из них должно было быть некомфортно. Пока что, кажется, только Ребекке.

Она как можно тише подошла к чёрному входу и уже начала различать голоса, но не слова. Первой её заметила узкоглазая танцовщица и сразу нахмурилась, а затем повернулся и Вальдемар, уже со своей фальшиво приветливой улыбкой.

– Э-э-э, здравствуйте, леди Бесс, – он вскинул подбородок, но голос слегка дрожал, выдавая волнение – ему не нужно было, чтобы кто-то видел их вдвоём.

– Здравствуйте, – и Ребекка тут же этим воспользовалась, всем видом показывая, что знает, на чьей стороне преимущество. – У меня есть к Вам разговор. Уделите минутку, или Вы слишком заняты?

Далее произошла незамысловатая игра взглядами: Бесс – на девушку, которой, очевидно, был «занят» Младший, та на Деми – оценивая, что он сделает, последний же смерил обеих добродушным взглядом.

– Сначала, леди Бесс, я хотел бы внести ясность и уменьшить градус неловкости и напряжения. Позвольте представить: Веста, моя возлюбленная, которая недавно согласилась стать моей женой, чему я до сих пор не могу поверить! – Деми с довольным видом и нежностью притянул невесту к себе за талию – к смущению и почти недовольству девушки. – Веста, кто такая леди Бесс – тебе известно. Вы, леди Бесс, относитесь к узкому кругу лиц, посвящённых в нашу тайну, и я надеюсь, из-за Вас круг не расширится. А теперь: чем могу быть полезен?

– Это очень трогательно, но я настаиваю на разговоре наедине. Дело деликатное.

Ребекка обращалась к Весте, но та лишь безразлично пожала плечами, а Деми, посмотрев на невесту, повторил её движение и пружинистой походкой ушёл вслед за Бесс.

Лёгкая улыбка пропала с лица Младшего, когда аптекарша рассказала ему о притязаниях сына Айзека на место городского лекаря.

– Поверьте, я сам не в восторге от его появления, – чего нельзя было сказать по мягкому тону мужчины, но по крайней мере мисс Амварт убедилась, что помрачнел он не от… весьма эмоционального её рассказа. – Я жуть как не люблю все эти истории о преемственности поколений – Вы сами могли догадаться… хотя ситуация у Стенли несколько иная, нежели моя. Оба сына Айзека стали докторами, но он не любил говорить ни об одном из них. Старший, насколько мне известно, ужасно справлялся со своей работой, а вот Стенли с юношества проявлял усердие и сообразительность, но… как будто стыдился отца. До сих пор он ни разу не бывал в Редклэе, даже когда господин Кипс неоднократно просил его приехать и помочь с потоком пациентов.

– Интересно, что заставило его изменить решение, – глаза Бесс сверкнули недобрым блеском. Деми покачал головой.

– Не думаю, что стоит заострять на этом внимание. Факт в том, что Стенли, очевидно, безразлична судьба нашего городка, что даёт Вам преимущество.

– Будет ли этого преимущества достаточно, когда в дело вступит Ваш отец, Деми?

– Официально городом всё же управляю я. Таково было распоряжение самого Симеона Седона, и с ним не смеет спорить даже мой отец. Конечно, он пытается упразднить мою власть, но делает это осторожно, чтобы не злить Седона. Даже если Стенли обратится к отцу, а тот отдаст свои симпатии новоприбывшему доктору, никто, кроме меня, не имеет права убрать Вас, – он поспешил добавить, – а я не собираюсь этого делать, разумеется.

– Странно, потому что, насколько я помню, именно Ваш отец «попросил» меня занять место сударя Айзека.

Младший Вальдемар отвёл взгляд и закусил губу.

– Только потому что мы с ним обсуждали, как поступить после смерти нашего лекаря. Ваше имя назвал я, но… тогда у меня не хватило сил, чтобы самому сообщить Вам об этом.

– Подумать только, а Старший строил из себя главного, да ещё, знаете, с таким криминальным авторитетом!

– Есть в нём такое, причём с детства, если верить всё тому же Симеону Седону. По крайней мере теперь у отца есть основание так себя вести – нельзя отрицать, что без его Шахт не было бы и города.

– Именно поэтому он – первый человек, от которого стоит скрывать Вашу помолвку? – хмыкнула Ребекка.

Деми ничуть не смутился, лишь решительно кивнул.

– По законам жанра отец видит для меня более «солидную» партию, хоть и не предлагает никого конкретного, спасибо и на этом. Естественное желание закрепить свой высокий статус. Но меня его стремления не касаются, как не касается и его скепсис по поводу местных традиций.

– Какое отношение это имеет к Вашей помолвке?

Тут Младший весь засветился и прибавил шаг, но, скорее, от воодушевления.

– Веста – глиняная зазывальщица. Это очень интересная часть нашей истории: в древние времена такие женщины приходили на карьер и танцевали, сильно отбивая ноги о землю, – Деми отстучал у себя на бедре простенький ритм. – После этого глина поднималась к поверхности и её можно было добывать в изобилии.

– А-га…

– Вижу, Вы разделяете мнение отца, что это пустая трата времени, – кажется, мужчина вовсе не переживал из-за этого факта.

– Пустая или нет, как доктора меня беспокоят условия, в которых этим женщинам приходится существовать. Скажите, им обязательно плясать полуголыми и босыми? В таком-то климате.

– Тут Вы правы и не правы одновременно. Как я и сказал, то было в древние времена, когда глину использовали для самовыражения: горшки, свистульки, скульптуры. Отец открыл Шахты: самовыражение уступило место производству, и всё сакральное ушло даже не на второй, а на десятый план – не приносило достаточной пользы, по мнению моего родителя. Веста – лишь потомок тех самых глиняных зазывальщиц. Многие из них живут отшельниками в откровенно удручающих условиях, но некоторых мне удалось пристроить в клуб, где они по-прежнему могут отдаваться танцу.

– Как благородно, – абсолютно безразличным тоном пробормотала Ребекка.

– Я и сам знаю, что мало помог им. Их тела привыкли к простору, к природе; стены и гладкий пол будто сковывают их. Веста хоть и не жалуется, но я вижу, как она хромает и корчится от боли. Вообще-то я хотел попросить Вас осмотреть её…

– Попросить, серьёзно? Во-первых, Деми, это моя работа, а во-вторых, Ваша работа – приказывать, а не просить.

– И независимо от того, у кого какая работа, я считаю, никто не должен давать непрошенных советов, – натянутая улыбка задержалась на лице Младшего лишь на мгновение. – Осмотрите её, не взирая на Ваше неверие.

– Да будет Вам известно, что я никогда не откажу в осмотре, особенно женщине! Надеюсь, Стенли не станет мне в этом помехой.

– Не беспокойтесь: отец, скорее всего, отправит его быть врачевателем в Шахтах – уж на это-то он имеет право.

***

С каким возмущением Ребекка вспоминала потом эти слова Младшего! Ни в какие Шахты Стенли не отправили, даже напротив: приставили к Амварт в качестве помощника, хотя она, в отличие от старшего Кипса, ни о чём подобном не просила. Девушка снова мысленно выругалась на непонятную, плавающую власть в южных графствах – приказ о назначении Стенли поступил от Деми, который так твёрдо заверял Бесс, что он на её стороне. Младший, конечно, объяснил потом, что это нужно для успокоения отца – чтобы в городе было по врачевателю от каждого Чиприка, – но с трудом верилось, что никто ненатолкнул Деми на эту мысль.

Ребекку не прельщала перспектива слежки со стороны не просто мужчины, но другого доктора… хотя в компетентности Стенли Кипса аптекарша очень скоро начала сомневаться. Местные поговаривали, что в Новом Седоне Стенли был эндокринологом: молодым, подающим надежды и пользующимся популярностью у пациентов. Ребекка Амварт не доверила бы этому идиоту и полы мыть. Он опаздывал, врывался посреди приёма, вечно переставлял лекарства (а иногда они и вовсе «таинственным» образом пропадали), но хуже всего была его манера общения с пациентами. Леди Бесс не могла назвать себя большим человеколюбцем, но от фразочек Стенли ей хотелось провалиться под землю и никогда больше не вылезать оттуда.

Особенно сильно доставалось девушкам. Младший Кипс, видимо, не знал горькую истину, что доктора из-за объёма своей работы часто остаются одинокими, и отчаянно пытался найти среди жительниц Редклэй-Майнс будущую жену. Его способы вряд ли вызвали бы подозрение у другого мужчины, но Ребекка видела, как некомфортно становилось девушкам, когда горе-эндокринолог шутил про их фигуру.

Другой большой проблемой Стенли – только не в его понимании, разумеется, – был алкоголь. Однажды этот обиженный жизнью человек явился на приём в таком состоянии, что Ребекка удивилась, как он вообще стоит на ногах. Хуже было лишь то, что в тот день предстояла непростая процедура: выяснилось, что после давней травмы у танцовщицы Весты был повторно вывихнут тазобедренный сустав. Ситуация выглядела настолько запущенной, что вправить сустав оказалось недостаточно, нужно было наложить шину и проколоть курс лекарств… наверное. Ребекка ни в чём не была уверена, но в любом случае для аптекарши-недоучки, к тому же давно не практиковавшейся, это был серьёзный вызов.

А тут этот пьяный дебошир Стенли! Накануне они с Бесс обсуждали, к чему готовиться, и Кипс заверил Амварт, что много раз проделывал подобное и поможет. Теперь Ребекке предстояло решить: рискнуть здоровьем пациентки, но снять с себя ответственность, или отстранить Стенли на день и провести операцию самой. А затем, когда выбор был сделан, выдворить Стенли из лечебницы.

***

Несколько дней спустя Ребекку нагнал на улице Младший Вальдемар. Бесс давно заметила, что для правителя целого города молодой человек двигался необыкновенно раскованно и мог спокойно пробежаться, если того требовала ситуация – что не шло ни в какое сравнение с большинством политиков, которые никогда никуда не спешили. Вот и сейчас Деми чуть ли не вприпрыжку добежал до Ребекки Амварт и коснулся её плеча.

– Доброго дня, леди Бесс. Да будет щедрой земля у Вас под ногами.

– И Вам доброго дня, но при чём тут земля?

– Это традиционное приветствие старых шахтёров, – Вальдемара ничуть не смутил холод, с которым ответила аптекарша. – Так обращались к кому-то, кого очень уважают, – мужчина улыбнулся. – Это и про вас.

– Благодарю за разъяснение, – с прежним – отсутствующим – энтузиазмом ответила леди Бесс.

– Нет, правда. Спасибо за помощь Весте. Она жалуется, как неудобно в шине и что она вообще не понимает, зачем это нужно, но я вижу по глазам, что ей легче. И что рано или поздно она впустит медицину в своё видение мира.

– От того, что кто-то не верит в солнце, оно не перестаёт светить, так что мне глубоко безразличны убеждения Вашей невесты.

Деми остановился и многозначительно поднял взгляд в небо. Затянутое полотном туч, бессолнечное небо.

– Вы сильно заняты, леди Бесс? Я хотел бы пригласить Вас к себе домой.

Тут остановилась уже Ребекка. Медленно развернулась, прокрутившись на каблуках сапог, и вскинула брови.

– Особой благодарности за помощь мне не нужно, Деми, тем более Вы почти женатый человек. Или в местных традициях ещё и гарем собирать?

– Э-э… не понимаю, о чём Вы. Я хотел познакомить Вас кое с кем.

Неужели было непонятно, что всё это время аптекарша намекала, что по-прежнему обижена на Вальдемара за Стенли? Слепое неведение начальника города даже не раздражало, а вводило в ступор своей наивностью. Девушка лишь сухо кивнула, закусив губу.

– Допустим, я не хочу ни с кем знакомиться. Что тогда? Заставите меня пойти?

– Ни в коем случае. Какой в этом смысл? У этого человека сегодня день рождения, ни к чему портить праздник угрюмыми лицами.

– Если Вы надеялись так разжалобить меня, у Вас ничего не вышло.

– Вряд ли это вообще кому-либо под силу… Простите. Я всё равно передам имениннице Ваши поздравления.

– Это девушка?

– Девоч… Ну, вообще-то да, уже девушка, – прежде, чем продолжить, Деми почему-то опасливо огляделся, а затем взял Ребекку под руку и отвёл с дороги. – Моя сестра.

Это прозвучало куда мрачнее, чем всё, что прежде говорил Вальдемар. Обречённо. Будто разбойник выдал место спрятанного сокровища. Ребекка прищурилась, всматриваясь во взволнованное лицо Деми.

– Она много слышала о Вас и хотела лично познакомиться. Но если Вы не в настроении…

– У неё сегодня день рождения? Должно быть, в вашем доме соберётся весь город. А ещё… Ваш отец. Не горю желанием его видеть.

– Я тоже! Поэтому его там не будет. Сестра сейчас живёт у меня…

Деми поморщился и махнул рукой: «Неважно».

– То есть пока Вы здесь, она сидит у Вас дома одна?

– Не смотрите на меня так – ей нравится одиночество. В любом случае я скоро к ней присоединюсь. Не переживайте насчёт отказа: познакомитесь в другой раз, всё в порядке, правда.

– Вообще-то… Ну… В общем, я думала, Вы хотите представить меня какому-нибудь своему приятелю. С Вашей сестрой я с удовольствием познакомлюсь.

– В самом деле? Тогда идёмте.

***

Дом Младшего отличался не только от дома начальника Шахт, но и в целом от многих домов в городе: почти полностью из дерева, скромных размеров, с кривоватой башенкой-чердаком. Деми указал на окно, в котором переливались оранжевые и синие огни.

– Нам туда.

Лестница, ведущая в дом, была заставлена какими-то досками, металлическими балками и прочим мусором. Поправляя всё это, чтобы освободить проход, Чиприк чуть не повалил всю конструкцию, но справился и лишь обаятельно улыбнулся Ребекке.

Внутреннее убранство дома соответствовало его наружности: аскетично обставленные, а порой и вовсе пустые комнаты, столы с толстым слоем пыли и диваны с потускневшей обивкой, чёрные полосы на полу – следы чего-то большого, что двигали через весь дом. Пёстрым исключением был тот самый чердак в кривой башенке. Стены здесь были увешаны лоскутными пледами всех цветов, на полу лежала целая груда подушек, а освещал комнату необычный фонарь с крутящимися фигурами, отбрасывающими тени.

На широком подоконнике, среди разукрашенных горшков с цветами сидела, поджав ноги, девушка. Рыжая копна кудрявых волос сразу выделялась в полумраке, а внимательный взгляд – кажется, единственное, что объединяло всех Чиприков – сразу окатил Ребекку волной странной энергии. В рыжеволосой девушке не было ни угрожающей надменности отца, ни очаровательной бодрости брата: она была самим олицетворением спокойствия, и всё же Ребекка Амварт не могла отделаться от мысли, что спокойствие это было печальным. Должно быть, смирение, с которым сестра Вальдемара сжимала запястье, выдавало в ней пленницу своего положения.

Девушка с удивительной лёгкостью спрыгнула с подоконника и поклонилась.

– Толли, сударыня.

– Простите, как? Долли?

– Толли.

– Капитолия, – пояснил Деми. В обществе сестры он совсем разнежился, невесомо поцеловал её в макушку. – Я обещал познакомить тебя с леди Бесс, огонёк – вот, сдерживаю обещание.

– Очень приятно, леди Бесс. Прошу, садитесь. Прямо на пол, если не брезгуете, или могу уступить Вам своё место.

– Пол меня вполне устраивает, – улыбнулась Бесс, садясь на подушки и расправляя полы платья. – У Вас очень уютно, Толли.

– Это брат постарался, – Толли и Деми сели на подоконник. Брат не переставая гладил сестру по плечу. – Столько возился с моими капризами, чтобы всё было в точности, как я вижу. Даже из-за границы кое-что заказал, несмотря на запрет Симеона.

– Мне это было в радость, – снова с улыбкой добавил Младший. – Обставлять комнату – не нарушать запреты Седона, конечно же. Гораздо приятнее, чем некоторые обязанности, которые есть у меня по долгу службы.

Ребекка переводила взгляд с брата на сестру. Сразу было заметно, как они держатся друг за друга: с какой нежностью Деми заботится о младшей сестре, оберегает её одним своим прикосновением, и с каким благоговением Толли смотрит на него своими большими светлыми глазами. Такие тёплые отношения кольнули Ребекку Амварт прямо в сердце, пусть и против её воли. Она вспомнила, как обошлась с собственным братом, и, пожалуй, впервые с тех пор усомнилась, стоило ли ей быть столь жестокой. Второй раз Вальдемар будил в аптекарше давно забытые чувства.

Она нахмурилась, а затем мотнула головой, прогоняя явившиеся не к месту мысли.

– Я пришла без подарка, Толли, простите. Я буквально несколько минут назад узнала о Вашем дне рождения.

«… и существовании», – закончила про себя Бесс.

– Всё в порядке. Не то чтобы я в чём-то нуждалась.

Рыжеволосая девушка хихикнула, а затем вздрогнула и сглотнула. Ребекка, хоть и заметила это, подумала, что так младшая Чиприк выражает неловкость. Разговор и впрямь застыл, и мисс Амварт решила сдвинуть его с мёртвой точки собственными силами.

– Почему Вы хотели познакомиться со мной?

– О, по многим причинам. Вы лечите людей. Должно быть, это утомляет? А ещё Вы были в Роткетихриуме, городе, где встретила смерть моя дорогая тётя.

«Моя», не «наша». Ребекка перевела взгляд на Деми, но тот, вопреки обыкновению, воздержался от подробных разъяснений, и аптекарша заключила, что у наследников были разные матери.

– Вы наверняка слышали о Катрине, леди Бесс, – только и сказал Деми, потерев большим пальцем ладонь сестры.

– Мне было бы интересно послушать, что о тёте говорят в…

Толли отвернулась и прикрыла рот рукой. Она не плакала, как могло показаться, а лишь тихо прокашлялась. Вальдемар напряжённо вытянулся и вздохнул. Он избегал взгляда аптекарши.

– Подавилась, – как ни в чём не бывало продолжила Толли. – Так Вы расскажете, леди Бесс? Нас с Катриной многое объединяет, я хотела бы знать, как сложилась её судьба. Точнее, судьба её имени.

– Близкие чтят её память, а её смерть считают трагедией, но о Катрине стараются не упоминать, будто до сих пор боятся того, что с ней случилось. Как я поняла, умерла она внезапно, так что это вполне естественная реакция.

Ребекка попыталась непринуждённо пожать плечами, но сама заметила, как скованно и резко это получилось. Её привычный холод разрушался о душевное тепло этих людей.

Толли кивнула, как-то обречённо глядя в пол, а после закашлялась так, что согнулась пополам. Деми осторожно погладил её по спине.

– Простите, леди Бесс, – бормотал он. – Недели две назад Толли жаловалась на головные боли, мы показали её Стенли. А теперь этот кашель…

– Всё было хорошо, пока я была одна, – девушка подняла опухшие слезящиеся глаза, которые говорили лишь об одном: ничего не могло быть хорошо.

– Почему повели к Стенли, а не ко мне? – только и спросила Бесс.

– Я ничего не успел сделать, отец всё решил. Толли тогда жила у него, а Стенли только приехал в город, всё внимание было приковано к нему.

– И что он сказал о головных болях госпожи Чиприк?

– Прошу, называйте меня Толли, – из-за сдавленного голоса всё, что говорила рыжеволосая девушка, звучало жалобно, хоть она и сжала кулаки. – Сударь Кипс сказал, что это часть взросления женщины. Ну, Вы понимаете, леди Бесс.

– Как скоро у Вас должна начаться менструация?

Краем глаза Ребекка видела, как неуютно поёжился Деми при этих словах – впрочем, для мужчины это была ещё вполне сдержанная реакция. Толли же молчала дольше, чем если бы просто считала.

– Вообще-то… Недели через три.

– Но об этом опытный эндокринолог Стенли Кипс, конечно же, не знал, потому что решил не спрашивать. А как давно мучает кашель?

– Да примерно столько же, но он начался уже после того, как сударь Кипс меня осмотрел.

– Какое совпадение. И почему вы не повели её ко мне? – на этот раз Бесс обратилась к Деми.

– Честно, я думал, Вы из принципа откажетесь осматривать Толли, раз мы не повели её к Вам сразу.

– Что за вздор, ни один доктор не посмеет так поступить! Я осмотрю её сейчас. Принесите лампу, тут слишком темно.

Ребекка заставила Деми держать над собой лампу, пока осматривала горло младшей сестры. Аптекарша хмурилась, кусала губы. Потом неловко положила руку на плечо девушки, разрешая закрыть рот и выпрямиться.

– Должно быть, Вас продуло, оттого и кашель. Вы ведь часто сидите у окна?

– Когда я у Деми, всегда. Это моё любимое место.

– Ну, вот. А голова и вовсе могла заболеть от общества Вашего отца – я права?

– Да, правы, – невесело кивнула Капитолия.

– Поступим вот как: придёте ко мне на приём завтра, а сегодня просто отпразднуем Ваш день рождения, хорошо? Деми, будет пирог или что-то ещё? Что за день рождения без угощений!

– Чтобы я и не позаботился о еде, ха!

Деми радостно унёсся вниз, а у Ребекки Амварт в голове крутилась лишь одна мысль: «Это надо срочно показать кому-нибудь опытному». Она пыталась скрыть беспокойство, но, взглянув на Толли, заметила, что и та догадывается о тяжести своей болезни.

XII

– Вы видели эти гнойники, Стенли? – день спустя в голосе Ребекки осталась лишь злость. – Хотите сказать, Вы их не заметили?

– Хочу сказать, что я не осматривал её горло. Она жаловалась на головные боли.

– И Вас не смутило, что это могло быть, например, симптомом простуды?

Кипс медленно развёл руками, всем видом показывая, что ему неохота вести этот разговор. Бесс это только распалило; она сложила руки на груди и стала расхаживать по кабинету.

– В этой истории меня волнует один вопрос… Капитолия сказала, что кашель у неё появился после Вашего осмотра. Так вот мне интересно, не связаны ли эти две вещи? Вы опять принимали пациентов без маски, сударь?

– Не смейте меня отчитывать, сколько раз повторять! Вы ничего не смыслите в медицине, Ваши теории смешны. Если бы не Младший, я давно занимал бы Ваше место, как и должен был с самого начала.

– Что ж, если у Вас знаний многим больше, прошу – займитесь своей пациенткой. Выясните, что это за образования, найдите способ избавиться от них. Этим, вроде, занимаются лекари? – последнюю фразу Ребекка произнесла нарочито по-глупому.

– Разберусь, – бросил Стенли и не глядя открыл один из шкафов. Потянулся за чем-то, затем нахмурился и стал судорожно бегать глазами по полкам.

– Что-то ищете?

– Вы не посмели бы выбросить мою флягу, не так ли? – проскрежетал Стенли.

– Мне давно казалось, что пора это сделать. Случай с Толли стал последней каплей. Ха. Каплей, поняли? Я не специально, само вышло.

Кипс стукнул ладонями по полке и громко выдохнул, но успокоиться это не помогло, потому что он всё же выпалил:

– Чтоб Вы сдохли.

***

На столе лежал труп. Пожилой мужчина, седые кудрявые волосы. Ребекка узнала в нём Густава, неопределившегося ветерана гражданской войны. В руках она держала карту пациента и постукивала корешком по подушечке на ладони.

– Родственники сказали, что у него были острые боли в животе. Послали за лекарем, но не успели.

Стенли тяжело вздохнул и уставился на распростёртое голое тело.

– Как давно его мучили боли?

– В карте не указано, он не обращался. Но сын сказал, что две недели назад они уже были. Чтоб мне провалиться, Стенли, в городе было спокойно, пока Вы не приехали!

– Всё ещё злитесь за госпожу Чиприк? Ну, хотите, я сделаю вскрытие.

– Конечно, Вы его сделаете.

В раздражении Бесс вышла из холодной комнаты, служившей моргом, и тут же столкнулась в дверях с пациентом.

– Что Вы тут делаете? Почему не в приёмной?

– Прошу, пойдёмте со мной, моей дочери плохо! У неё припадок!

– Успокойтесь. Приведите девочку сюда, я её осмотрю. Стенли! Не забудьте сообщить результаты вскрытия.

Ребекка равнодушно прошла мимо обеспокоенного отца, толкнув того в плечо. Мужчина так и застыл с открытым ртом, но лишь на мгновение – затем он двинулся на аптекаршу.

– Как я её приведу, она встать не может, её всю трясёт! Да пока я здесь, она уже могла задохнуться!

– Тем более опрометчиво было оставлять её в таком состоянии, – леди Бесс развернулась к гостю, но лишь потому что тот грубо схватил её за предплечье. Она посмотрела на свою руку, затем снова на наглого папашу. – А ведь я Вас узнала. Вы устроили тираду из-за того, что я пришла к Вашей хлюпающей носом дочурке чуть позже, чем Вам хотелось. Держу пари, и сейчас дело просто в Ваших капризах, Геральд.

– Говард. Послушайте, моей девочке правда плохо! У неё пена изо рта, глаза закатились, руки-ноги твёрдые, как камень.

– Вот что, Говард. Научитесь не ставить себя выше других, тогда, возможно, я Вас выслушаю.

Ребекка села за стол и стала заново перебирать сложенные карты, лишь бы не смотреть на это искажённое недоумением лицо. Говард стоял у девушки за спиной и тяжело дышал. Обдумав что-то, он кивнул.

– Ладно, хорошо, я принесу её сюда, только примите нас.

Мужчина вернулся с дочерью на руках. Ни в каких конвульсиях она не билась, её тело обмякло, а глаза были закрыты. Говард положил девочку на кушетку и сцепил ладони с такой силой, что они побелели.

– Она потеряла сознание по дороге.

Всякая грубость в нём пропала; это был раздираемый тревогой человек. Ребекка развернула мужчину за плечо.

– Ожидайте в приёмной. Только скажите, бывало ли с ней такое раньше.

Говард покачал головой и послушно вышел, до последнего не сводя глаз с дочери.

В кабинет вошёл Стенли с полотенцем в руках и встал за спиной Бесс, рассматривая девочку.

– Что с ней?

Амварт хватала ртом воздух. Рука, сжимавшая запястье маленькой пациентки, чуть тряслась.

– Пульса нет, – наклонилась ко рту. – Дыхание отсутствует.

– Ну что, делайте непрямой массаж. Мне Вам отчёт о смерти сударя Тмила в устной или письменной форме предоставить?

– Давайте не сейчас!

Ребекка сглотнула, закатала рукава платья, сложила руки на груди пациентки и начала методично надавливать на неё. Стенли бросил полотенце в раковину, искоса поглядывая на аптекаршу.

– Тридцать раз, помните?

– Замолчите!

Ребекка чуть не сбилась. Кипс облокотился на раковину и теперь уже настойчиво наблюдал за каждым движением аптекарши. Та чередовала массаж с искусственным дыханием, проверяла пульс, чертыхалась и с ещё большим рвением принималась за спасение девочки. У дочери Говарда были пыльно-русые жидкие волосы, чёлка прилипла ко лбу; в уголках губ собрались белые пузырьки пены, а вокруг глаз темнели чёрные круги. Ребекка Авмарт не прекращала попыток вернуть её к жизни.

Она не знала, сколько прошло времени, но в какой-то момент Стенли чуть ли не оттащил аптекаршу от девочки.

– Пишите время смерти, леди Бесс. Леди Бесс, всё, она умерла.

Ребекка в бессилии опустила руки. Она не могла отвести взгляд от застывшего лица пациентки. Ей было не больше восьми.

– Я Вам больше скажу, – Стенли перешёл на шёпот, наклонившись к самому уху аптекарши и положив руки ей на плечи, – она умерла ещё по дороге сюда. Вы ничего не могли сделать.

Ребекка прекрасно знала, что это была ложь. Девушка тянула время, отправила отца за дочерью, не поверила его словам. Её переполняло раздражение из-за глупости Стенли, и аптекарша решила выместить чувства на первом, кто подвернулся под руку. Это был поступок не доктора и даже не обычного человека; так вели себя психопаты.

Мисс Амварт ещё несколько раз прерывисто вздохнула, смахнула ресницами подступившие слёзы и отвернулась.

– Пока не проводите вскрытие, сударь. Нужно получить разрешение у отца девочки.

Аптекарша вышла в приёмную комнату. Проклятие разыгралось, обжигало языками боли всё выше живота, но девушка с невозмутимым видом встала напротив подскочившего со стула Говарда.

– Ваша дочь умерла, сударь. Мы сделали всё возможное.

– Чт… И Вы так спокойно об этом говорите? Что значит «сделали всё возможное»? Почему она умерла?

– Да, спокойно, потому что смерть естественна. Конечно, смерть ребёнка… ужасна – кажется ужасной, – но законы природы равны для всех. Мы… привели Вашу дочь в сознание, пытались остановить судороги, но произошла остановка сердца. Что Вы ещё спрашивали? А, да, почему… ну, думаю, и так понятно, что из-за остановки сердца.

– Какая остановка сердца в семь лет, как это возможно? Нет, объясните, как такое возможно, почему, почему так?

– Примите мои соболезнования, Говард.

Ребекка наблюдала за осевшим на пол уже-не-отцом: как он закрыл лицо руками, как стал раскачиваться из стороны в сторону, как перестал сдерживать рыдания. Лицо Ребекки не дрогнуло.

– Мы обязаны спросить, даёте ли Вы согласие на вскрытие. Это позволит точнее установить причину смерти и предотвратить подобные случаи в будущем.

– Да срать я хотел на подобные случаи, – Говард кое-как встал на ноги и вытер лицо. – Моя дочь умерла. Моя. Дочь. Понимаете?

– Можете подумать несколько дней, сейчас у Вас…

– Делайте ваше вскрытие, мне плевать, плевать.

Говард махнул рукой и медленно, пошаркивая, вышел из лечебницы. Ребекка услышала, как позади скрипнула половица, и обернулась. Стенли подпирал плечом дверь кабинета и мрачным взглядом смотрел туда, где ещё недавно стоял Говард.

XIII

С тех пор, как Ребекку Амварт назначили врачевателем Редклэй-Майнс, в суете дней она почти забыла о проклятии. Аптекарша принимала пациентов, искала корень их болезни, предлагала посильные способы борьбы с недугами. Всё шло своим чередом, и леди Бесс перестала обращать внимание на то возникающие, то пропадающие боли.

После смерти той девочки Ребекке захотелось побыть одной. Она закрылась в своей комнатушке, занавесила окна и села на пол. Сначала она хотела опустошить мысли. Чтобы в голове совсем ничего не осталось. Однако уже скоро в полной темноте и абсолютной тишине девушка будто лучше стала ощущать своё тело: она почувствовала жар в груди, зуд в руках, покалывание в пальцах. Это не было похоже на прежнее недомогание; каждая клеточка тела словно изнывала, двигалась, ждала чего-то. И, если за всё это время Ребекка чему и научилась, так это с осторожностью принимать изменения в правилах демонической игры, в которую попала.

***

К утру возле дверей лечебницы собралась небольшая толпа. Народу было больше, чем обычно, но не настолько, чтобы Ребекка забеспокоилась об их намерениях – памятуя о Роткетихриуме. Аптекарша в раздражении просочилась сквозь измазанных глиной шахтёров и открыла дверь. Мужчины и женщины тут же повалили в проход, и Ребекке пришлось силой отталкивать их и кричать:

– Время приёма начинается через пять минут, имейте терпение!

– Нам на работу! На работу!

– Пять минут, люди, во имя всего святого!

Бесс захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тихо выругавшись. Удивительно, но Стенли уже сидел в приёмной, пусть и занимался тем, что крутил самокрутку прямо за столом. Он скользнул взглядом по Ребекке.

– Там Вас какая-то куртизанка дожидается.

– И Вам доброе утро. Какого, простите… она дожидается меня в моём кабинете до начала моего же рабочего дня?

Стенли покачал головой.

– Я не сказал, что в кабинете. У чёрного входа, за моргом.

– Распрекрасно. Что она там забыла?

Кипс пожал плечами и больше ничего не сказал, сосредоточившись на кривой белой трубочке. Леди Бесс закатила глаза.

– Может, хоть займётесь пациентами, пока я выясню, в чём дело? Вы вообще видели, что там за дверью творится?

– Да-да, сейчас.

– Сударь, не сейчас, а прямо сейчас, пока я эту гадость не запихала Вам в такие места, которых Вы со времён врачебной практики не видели.

Несмотря на грубость этих слов, Ребекка произнесла их абсолютно спокойно, пока шла к двери морга.

На улице её ждала, накручивая чёрные волосы на палец, Веста, избранница Младшего. Возможно, её волнение было связано с тем, что шины на её ноге… не было, хотя снимать её было ещё рано. На это Ребекка лишь вскинула брови.

– Здравствуйте, Веста. Как у Вас говорят: чтобы земля под ногами была щедрая? К Вашим ногам у меня и будут вопросы. Где шина?

– И Вам не болеть, леди. Это у меня к Вам вопросы. От Вашей шины у меня синяки пошли, а теперь ещё и гной.

– Что за бред, такого не может быть.

Не отводя взгляда, Веста подняла полы и без того короткого платья, оголяя упругое бедро. Ради приличия Ребекка тут же отвернулась, но успела заметить тёмные пятна.

– Пойдёмте в кабинет, я Вас осмотрю.

– Я туда не войду. Вы рождаете там заразу.

– Это глупости. Прошу, – Бесс указала на дверь со всей вежливостью, какая у неё осталась.

– Нет.

– Дело только во мне? К Айзеку Кипсу Вы бы тоже не пошли?

– Ему не было до нас дела, и правильно. Вы пришли и всё испортили.

– Опять начинается! Послушайте, я не вправе Вас заставлять. Если на то Ваша воля – хорошо, отказывайтесь от помощи доктора. Только помните, что ответственность за Ваше решение – на Вас.

– Я не хочу идти в это здание. Вы можете осмотреть меня… в клубе, например?

– Это будет после часов приёма, вечером.

– Вечером… я выступаю. Успеете до начала представления?

Ребекка прикрыла глаза, сжала губы, медленно выдохнула и кивнула.

– Я постараюсь, Веста. А Вы постарайтесь до этого времени не напрягать ногу.

Весь день Ребекка думала о глиняной зазывальщице. Стоило ли идти у неё на поводу и соглашаться на личный осмотр? Не станет ли ей хуже за это время? После ошибки с дочерью Говарда Бесс начала тревожиться о таких вещах и даже вспомнила малышку Элизабет, которой помогла родиться на свет, но чья судьба теперь была неизвестна. Однако осмотреть Весту утром не представлялось возможным: в приёмной лечебницы творилось столпотворение, и оставлять эту беду на Стенли было бы ещё большей ошибкой.

Пациенты будто сговорились и завалили двух докторов всеми возможными жалобами: жар, нестерпимый кашель, тошнота, судороги, чесотка. Стенли Кипс едва успевал заполнять карты, а в какой-то момент, чтобы успеть принять всех торопившихся на работу, они с Ребеккой и вовсе начали проводить осмотры одновременно, а карты договорились заполнить потом. «Он заполнит. Я пойду к Весте», – поправила себя Бесс. Впрочем, сообщать об этом Стенли она не спешила.

***

Ребекка старалась не думать, что диван, на котором она осматривала Весту, мог быть когда-то местом их с Деми страстной любви. Да и стало как-то не до того, когда Амварт увидела состояние ноги танцовщицы. «Ни одна шина не могла оставить подобных следов, – засуетился внутренний, неуверенный голос. – Здесь нужна помощь кого-то опытного, я не знаю, что это такое». «Ты уже второй раз просишь найти кого-то опытного, но в этом городе никого опытнее нас нет, идиот», – отмахнулась Ребекка. Она застывшим взглядом смотрела на оголённое бедро девушки. Почти до самого колена нога была покрыта тёмно-фиолетовыми – то есть свежими – пучками синяков, а вокруг них – гнойными кровавыми ранками.

– Как, эм… Как давно это у Вас, Веста?

– Это шина, говорю Вам.

– Что, прямо только поставили, и сразу появились синяки?

– Ну, на следующий день.

– И с тех пор не проходили?

– Онивот такие с тех пор, как появились.

– А Вы… не могли получить эту травму в другом месте? Раз Вы всё ещё выступаете.

– Я лежала, пока не поняла, что нет смысла. Нога не заживает, болит ещё сильнее, начался гной. Мне надоело. Я сняла шину и сегодня первый раз выйду на сцену после этой «болезни».

– Шину сняли самостоятельно?

– Да.

– А Деми знает?

– Это имеет значение? Нет, не знает. Помогите скрыть этот ужас, если убрать его Вы не в силах.

– Вы правы, при всём желании я не могу ускорить процесс заживления до нескольких минут.

Ребекка наклонила голову набок, всматриваясь в странные раны девушки. Нахмуренный взгляд вскоре расширился и тревожно забегал: гнойные наросты выглядели точь-в-точь как гнойники на слизистой горла Капитолии Чиприк. Леди Бесс не была ни опытной, ни начитанной, но… «Так не могло быть». Противный червячок сомнений снова вгрызся в мысли Ребекки. Не было ни единого предположения, что произошло и как это лечить.

– Вы можете просто не задирать юбку так высоко?

– Не могу. Это часть танца, – процедила сквозь зубы Веста, будто разговаривала с безмозглым поленом. – У Вас бинт есть?

Бесс кивнула, достала из саквояжа рулон, ненадолго задумалась, но всё же смочила ткань в спирте и обвязала вокруг бедра зазывальщицы.

– По-моему, стало только хуже. Заметнее, – аптекарша стыдливо не поднимала взгляда.

– Это, м-м-м, как же он это называл… сценический образ, вот. А что, спирт поможет?

– Обеззаразит, не более. Я всё-таки настаиваю, чтобы Вы пришли в лечебницу, и мы с сударем Кипсом Вас осмотрели.

– Ни в жизни. Этот сударь грубый, он трогал меня.

– Доктора обязаны трогать пациентов при осмотре…

– Нет, он делал это слишком долго. Или он дурак, которому нужно столько времени, чтобы сделать свою работу.

– Или и то, и другое. Я не хочу Вас пугать, Веста, но Ваша нога меня беспокоит. Поверьте мне, шина тут ни при чём. А вот в чём дело, я понять не могу – пока не могу. Мне нужно посоветоваться со вторым доктором, понимаете?

Веста резким движением одёрнула юбку и вскочила с дивана.

– Тогда пусть всё будет по-старому. Сама справлюсь. Только не говорите Деми.

– Веста, ещё раз: проблема может быть серьёзной.

– Как и всё в этой жизни? Вас никогда не посещали мысли, что вы зря стараетесь?

«Каждый чёртов день».

– Я делаю то, что должна. Разве Вы думаете о том, танцевать Вам или нет?

– Мне всё равно, – по надрыву в голосе было понятно, что это не так. – В этом наша с Вами разница: я и такие, как я, принимаем, что миру нет до нас дела. А вы пытаетесь придать себе значимости, будто боитесь, что иначе жизнь закончится.

– Я уже спорила с человеком таких взглядов и считаю, что диалог в любом случае зайдёт в тупик. Просто знайте: если Вам нужна будет помощь, обращайтесь в лечебницу или ко мне лично. Я не лучший доктор на свете, но я хочу помочь Вам, правда.

***

На следующий день в Шахтах был объявлен «выходной»: девочка-легенда Тея… пропала. Все небезразличные шахтёры, – то есть большая часть, поскольку даже не суеверные считали, что к пропаже ребёнка стоит отнестись серьёзно, – отправились на поиски, и Старшему оставалось только позволить им это.

Однако Ребекка Амварт не имела возможности следить за развитием событий: несмотря на то, что днём ранее в её кабинете побывал чуть ли не каждый второй житель Редклэй-Майнс, сегодня пациентов было не меньше. Те же жалобы на всё и сразу, но в этот раз… Ребекка углядела в них связь. Ей так показалось.

Она незамедлительно поделилась своей догадкой со Стенли, но тот посмотрел на аптекаршу, как на умалишённую. Ещё вчера леди Бесс сама обругала бы себя за такую нелепость, но совпадений было слишком много, чтобы не задуматься о закономерности.

Гнойники. Они были у всех пациентов независимо от жалоб: на глазах, пальцах, груди, ступнях, в ушах и во рту. Одинаковые круглые наросты с кровавыми подтёками. Стенли слушал с таким спокойствием, что в какой-то момент Ребекка засомневалась, нет ли у местных особой хвори, о которой знают все, кроме неё. Что-то внутри трубило, что это не так, что девушка что-то упускает. Чувство хуже любого проклятия.

«Проклятие…». Амварт с тревогой прислушалась к телу: всего лишь лёгкая ноющая боль, но в абсолютно каждой клеточке. Болели даже волосы на руках, даже ресницы! Происходило что-то большое.

Ребекка не могла рисковать, потому что знала: она рискует всем. Что бы это ни было, оно угрожало жизни аптекарши – проклятие уже вило петлю вокруг шеи девушки.

***

Бесс выбежала из лечебницы прямо посреди дня и направилась к дому Деми. Уже по дороге она вдруг осознала, что этот энергичный человек мог быть где угодно, только не дома, но сворачивать не стала. Сердце облегчённо рухнуло, когда дверь открыл Младший. Как всегда приветливый, но в этот раз градоначальнику будто приходилось прикладывать для этого усилия.

– Что-то случилось, леди Бесс? Вы запыхались.

– Закрывайте город. Немедленно.

– В чём дело? Почему?

– В городе… эпидемия, – аптекарше просто с титаническим трудом далось это слово.

Вальдемар лишь едва вздрогнул.

– Что Вы такое говорите? Прошу, пойдёмте в дом и…

– Я не войду, – отчеканила Бесс. – Я могу быть разносчиком.

Ребекка пересказала свои доводы, стараясь придать словам как можно больше важности. Эпидемия или нет – сейчас все в городе ходили впотьмах. Неизвестная зараза могла таить сокрушающую опасность. Аптекарша настаивала на перекрытии всех дорог в город и из города, а также введении комендантского часа. В Редклэй-Майнс должен был немедленно начаться карантин.

Уже через час вокруг города и рядом с Шахтами стояли патрули, а на дорогах к Роткетихриуму и Новому Седону расставили предупреждающие знаки. Все жители получили предписания, что делать и, главное, чего не делать. Как можно чаще мыть руки. Перестирать одежду. Проверять пищу. Стараться не выходить из дома. При первых признаках болезни тут же посылать за доктором.

Пока Ребекка носилась по лечебнице, отбирая сколько-нибудь подходящие лекарства, Стенли сидел на краю стола и потирал плечо. Сейчас Ребекку это даже не раздражало – лишь бы выстоять перед лавиной, которая вот-вот обрушится на город.

Леди Бесс составила список домов, которые нужно было посетить в первую очередь. «Клуб» – проведать танцовщицу Весту и посмотреть, насколько большим рассадником будет это место. Дом Младшего – из-за Толли, и Старшего – просто по статусу.

Атмосфера в доме градоначальника изменилась. В центре комнаты стоял стол с картой города, где были отмечены маршруты патрулей и важные точки, вроде магазинов и лечебницы. Когда Ребекка вошла, Деми стоял, опершись на этот стол, и громко отчитывал патрульного. Впервые Вальдемар выглядел как начальник целого города.

– Я понимаю, сложно идти против своих же людей, но вы должны заставить их разойтись. Они не могут просто бродить по Шахтам!

– Что происходит? – Бесс положила на стол саквояж.

– Рабочие отказываются прекращать поиски Теи.

– Это плохо…

– Я знаю! – Деми резко выдохнул и снова обратился к патрульному. – Скажи, что они могут навредить Тее: разгуливая на воздухе всей толпой, они плодят заразу. Вдруг девочка заразится? И, пожалуйста, больше не бегай туда-сюда. Пошли за мной, только если обстановка совсем накалится, я сам приеду в Шахты.

– Деми, это исключено, – покачала головой Бесс.

– Пусть болезнь попробует встать у меня на пути, – мужчина махнул рукой патрульному, и тот, отдав честь, спешно вышел. – Докладывайте, как продвигаются дела в лечебнице?

– Стенли остался принимать больных; я делаю обход, помечаю заражённые дома. Также мы ищем нулевого пациента…

– Это что такое?

– Первый заразившийся. Позволите осмотреть Толли?

Вальдемар впервые оторвал взгляд от карты и посмотрел на Ребекку. На мгновение в его глазах промелькнула прежняя мягкость.

– Вы думаете, она тоже…

«Чёрт! Я же не говорила Деми о наростах».

– Её безопасность в приоритете, поэтому мне необходимо её осмотреть.

– Ладно. На меня можете не тратить время. Только скажите! Что насчёт лекарств? Их хватает?

Как сказать, что нужно быть совсем наивным, чтобы так думать? И что Ребекка не сможет сделать новые – это не то же самое, что варить отраву для пьяниц, да и подходящего оборудования в городе нет.

– Будем надеяться, вспышка угаснет прежде, чем закончатся запасы Айзека Кипса.

Деми кивнул и тем же повелительным жестом отправил аптекаршу наверх.

Толли лежала на груде подушек, неестественно подогнув ногу. Она дышала с хрипом. Кажется, она совсем не удивилась, что вошла именно Ребекка.

– Я умру? – тут же спросила девушка, медленно повернув голову к Амварт.

– Без паники, Толли, прошу Вас. Это тоже тот ещё бич. Мы пока не знаем, насколько смертельна эта болезнь и смертельна ли вообще.

Бесс достала металлический шпатель и кивнула рыжеволосой девушке. Та послушно открыла рот.

– Да… – выдохнула Ребекка. – Это оно. Но не стоит отчаиваться, я принесла Вам самые действенные лекарства, так что есть все шансы выздороветь.

Из кармана халата аптекарша протянула Капитолии горсть прозрачных таблеток.

– Пейте три… нет, лучше два раза в день…

– А как же остальные? Почему только мне?

– Толли, больных пока не так много, как Вы думаете, но Вы в их числе, поэтому к Вам отношение особое. Пожалуйста, не нужно играть в геройство и раздавать лекарства «нуждающимся». Вы не обязательно умрёте, особенно если будете соблюдать все предписания, – Бесс потрясла рукой с таблетками. – Два раза в день независимо от приёма пищи, хорошо?

Девушка кивнула и облизнула губы.

Пока Ребекка спускалась, она думала, в какой момент и как сказать Деми о болезни дорогой сестры. Лжи и так было слишком много, в нынешней ситуации это могло обернуться неожиданными проблемами.

Градоначальник вопросительно кивнул, стоило ему заметить аптекаршу, и одного его взгляда хватило, чтобы Ребекка расхотела скрывать правду.

– К сожалению, Деми, Ваша сестра заразилась. У неё наросты на горле. Она не в худшем состоянии, и я дала ей лекарства на ближайшие дни, так что всё должно обойтись.

Вальдемар лишь ещё раз кивнул, на этот раз обречённо, бегая глазами по комнате.

– Это я заразил…

– Догадки не помогут Вашей сестре. Как я сказала Толли: паника – тоже бич. Нам всем необходимо отбросить эмоции и сосредоточиться на том, что мы ещё можем сделать.

Ребекка даже удивилась, как твёрдо прозвучали эти слова, будто внутри открылся новый источник сил.

От гордости аптекаршу отвлёк грохот с заднего двора. Деми тоже его услышал. Он устало вытер лицо, скинул на спинку стула пиджак и быстрым шагом направился к двери.

– Веста? – раздалось вскоре.

Ребекка побежала на шум. Деми стоял в дверях с широко разведёнными руками, а на крыльце действительно топталась Веста. Её лицо исказилось в гримасе не то боли, не то плача; она не прекращая, почти судорожно чесала ноги.

– Нет, нет…

Танцовщица с досадой отвернула голову и шатающейся походкой пошла прочь. Вальдемар дёрнулся, чтобы остановить её, но Ребекка крикнула:

– Не трогайте её, Деми! Она тоже заразилась.

– Что? Откуда Вы знаете?

– Сейчас не до этого. Веста! Почему Вы не в клубе?

Казалось, если девушка и слышит Ребекку, то сквозь плотную пелену. Она никак не могла остановиться, но куда шла – непонятно. Сама девушка выглядела потерянной, то и дело меняла направление и будто искала что-то глазами.

– Нет… это неправильно… я не могу…

– Деми, если у Вас есть хоть капля здравого рассудка, оставайтесь дома. Не входите в комнату Толли, соблюдайте остальные меры предосторожности. Я провожу Весту до клуба, сделаю, что могу, и вернусь, чтобы осмотреть Вас.

Танцовщица не то чтобы сопротивлялась, но настойчиво продолжала сворачивать не туда, разворачиваться, то обгонять аптекаршу, то отставать от неё. Даже в клубе она не могла лежать на диване дольше пары секунд, тут же вставала и начинала ходить кругами по комнате. Впрочем, леди Бесс и без осмотра видела, что дела у Весты были плохи: наросты покрывали обе ноги от пальцев до бедра; живого места почти не осталось; где-то гной смешался с кровью – из-за того, что девушка постоянно чесалась. Аптекарша с трудом дала Весте таблетку – лекарство пришлось силой заталкивать в рот, – хотя в глубине души понимала, что это пустая трата запасов. Не могла знать наверняка, но чувствовала.

Когда девушка вернулась к Деми, тот сидел на стуле, осунувшись и перебирая волосы. Даже Ребекке стало его жаль: узнать, что и сестра, и возлюбленная заразились неизвестной и, возможно, смертельной болезнью… Было видно, что градоначальник из последних сил держится, чтобы не сорваться. Бесс была обходительна с ним при осмотре.

– Похоже, Вы не заразились, Деми. У Вас крепкий иммунитет! Продолжайте соблюдать необходимые меры… Я знаю, это может быть нелегко и из-за Вашей должности, и из-за болезни близких, но в нашем положении каждый должен заботиться прежде всего о себе. В противном случае Вы рискуете присоединиться к больным и самому стать обузой.

Вальдемар кивал невпопад, уставившись мёртвым взглядом в стену. Жаль. Именно сейчас Ребекке хотелось услышать от него что-нибудь привычно ободряющее.

Когда аптекарша вышла от Младшего, то с удивлением заметила, что почти стемнело. Визит к Старшему было решено отложить до завтра.

XIV

В какой-то момент Ребекка Амварт подумала, что придаёт всему слишком большое значение; что это не эпидемия, а всего лишь… сезонное обострение, например; что неизвестная болезнь не опасна. Что аптекарша просто испугалась свалившейся на её поддельно-докторские плечи ответственности.

Следующие три дня убедили её в обратном. К тому времени в городе не осталось незаражённых домов, а здоровых людей можно было пересчитать по пальцам. Смертельные случаи тоже появились.

Одной из первых пала Веста – в тот день после штатного осмотра Ребекка задержалась в доме Деми. «Я мечтал свозить её в Новый Седон уже в качестве жены. Чтобы она посмотрела на паровоз, изучила эту «громадину» с опаской, но тщанием… выглянула бы в окно и поразилась, как быстро движется земля. Она бы ворчала, но мило и забавно – у неё всегда так выходило. Теперь уже ничего не будет…», – почему-то Деми было важно сказать именно это; после он замолчал.

У болезни не было любимчиков: она жрала как взрослых, так и детей – Тею нашли, но слишком поздно, – стариков, женщин и крепких мужчин. Симптомов было так много, что с трудом верилось, что это одна болезнь. Только Ребекка понимала – умозрительно, конечно, – как лечить одно, тут же появлялось нечто новое и выбивало аптекаршу из колеи.

Было и то, что объединяло всех больных. Помимо гнойников на поражённых местах, своеобразно протекала последняя стадия болезни: заражённый начинал бесцельно бродить и не мог остановиться, ни на что не реагировал. Это быстро обрубало все шансы на выздоровление, потому что и без того ослабший организм подвергал себя ненужным нагрузкам – возможно, эту стадию стали считать последней именно из-за того, что любая помощь теряла смысл, а люди не хотели стараться напрасно. Улицы Редклэй-Майнс заполонили идущие в никуда люди; иногда они падали замертво прямо посреди дороги. До комендантского часа им не было дела, но патрульные не спешили их за это наказывать.

***

– Мы до сих пор не дали болезни название, – размышляла Ребекка, постукивая каблуком по полу. – Меня, честно сказать, завораживает эта особенность с ходьбой… Может, так и назовём – «ходучка»?

– Угу.

Стенли стоял у стены, запрокинув голову.

– Должна признать, Стенли, ты, – в бешеном ритме карантина они перешли на «ты», – либо большой придурок, либо действительно опытный доктор. Ты вообще не реагируешь на происходящее!

В ответ Кипс резко наклонился и в следующее мгновение залил рвотой пол кабинета. Бесс застыла с открытым ртом, но молчала. Эндокринолог сел на корточки, закрыл лицо руками и не то заплакал, не то засмеялся.

– Вот так я не реагирую! – наконец выпалил он.

День спустя Стенли начал ходить. Ребекке Амварт пришлось сделать первое в жизни вскрытие. Желудок Стенли был в ужаснейшем состоянии, наросты перешли с внутренних стенок на стенки кишечника и пищевода. Стенли Кипс болел уже очень,очень давно. Кажется, Ребекка нашла нулевого пациента.

Всё действительно вставало на свои места: после осмотра Стенли у Толли начался кашель, а нога Весты покрылась синяками. Брошенная впопыхах фраза «В городе было спокойно, пока Вы не приехали» оказалась пророческой. У Ребекки не хватало никаких слов, чтобы описать ненависть к этому… нет, даже это слово подобрать было невозможно.

Как ни ругала Ребекка своего безответственного помощника, она осталась без второй пары рук в тот самый момент, когда больше всего в них нуждалась. Заведомо мнимые надежды, что эпидемия пройдёт быстро и незаметно, увы, не сбылись: лекарств сначала стало не хватать, а потом просто не стало. Больных оставалось разве что заговаривать на выздоровление, и то лишь тех, к кому Ребекка успевала зайти. Большинство умирало без её ведома, а о том, что творилось в Шахтах – с того дня, как объявили карантин, уехавшие туда рабочие оказались отрезаны от остального мира, – аптекарша вообще не имела ни малейшего представления.

***

Дом Младшего Ребекка посещала одним из первых. Судьба Толли и её заботливого брата была… небезразлична аптекарше. Она ни в коем случае не хотела признаться себе, что привязалась к наследникам – докторам подобная слабость была недоступна, а сама леди Бесс к тому же считала себя холодным, неприступным человеком, – но выздоровление рыжеволосой девушки было для неё своеобразным ориентиром, путеводной звездой в растущем хаосе.

Путеводная звезда потухла. Одной ночью Капитолия задохнулась собственной кровью. «Как поэтично: такая мечтательная – и ушла во сне, чтобы никогда не просыпаться от своих грёз», – думала Бесс, но произнести это вслух не осмелилась. Она и уйти хотела как можно скорее, но ноги будто приросли к полу.

Смотреть, как Деми принимает смерть младшей сестры, было нестерпимо тяжело, почти физически тяжело. Казалось, всё, что было в этом человеке, разом покинуло его: он сгорбился, схватился за край стола искривлёнными пальцами, вжал голову в плечи и долго и беззвучно рыдал, только и успевая набрать в лёгкие воздух. Даже фигура градоначальника будто потеряла цвет. Ребекка не успела так хорошо узнать Капитолию и, что греха таить, самого Деми, не знала, какие горести прошлого связывают брата и сестру, какие повседневные ритуалы дороги их сердцу, и всё же сейчас она жалела, что так и не научилась утешать людей.

Ребекка решила помочь, как могла: устроила для Толли полноценные похороны, в то время как большинство людей или хоронили в братских могилах, или оставляли гнить на улицах – аптекарша неустанно повторяла, что так жители делают хуже только себе, но местным нечего было ей ответить. Они делали это не специально, не из суеверного страха, а просто потому, что не успевали хоронить всех.

К похоронам Деми так и не оправился. Он заметно исхудал, а краснота вокруг глаз выглядела по меньшей мере удручающе. Градоначальник стоял над ямой, покачиваясь, и за всё время не проронил ни слова. По его наполненным слезами глазам было видно, что он хотел, что в нём скопилось столько боли, но то, что могло её выразить, безвозвратно сломалось.

Ребекка боялась, что эта утрата скосит Младшего; в конце концов он сам потом признался, что ненавидит себя за то, что до сих пор не заразился… Однако иммунитет этого человека оказался гораздо крепче, чем могло показаться на первый взгляд. Бесс даже задумалась над тем, чтобы сделать из его крови экспериментальную сыворотку.

***

«Иммунитет – то немногое, что есть в Деми от отца», – полагала Ребекка, пока к ней в лечебницу не постучался Старший. Сам, без посыльных. К тому времени эти забитые трупами комнаты едва ли можно было назвать «лечебницей», впрочем, и сам Старший не был похож на себя прежнего: толстые щёки обвисли, утягивая за собой нижние веки, губы потрескались, на виске пульсировала вена.

– Давай мне лекарство, Бесс, я так больше не могу, – Вальдемар звучал, как испорченная временем пластинка: в ней по-прежнему угадывалась старая мелодия под названием «Власть», но то, как она исказилась, вызывало лишь жалость.

– Господин Чиприк, думаете, если бы у меня были лекарства, я стала бы их утаивать?

– Дай лекарство!

Вальдемар был слаб, но ещё в своём уме. Просто он не привык к боли и не собирался прикрываться стойкостью. Бесс устало вздохнула – хотела бы и она быть настолько прямолинейной.

– Где у Вас очаг?

– Какой очаг? У меня голова раскалывается на тысячи кусочков, мать вашу!

«Раз ещё может кричать – всё не так плохо».

– Покажите, где болит сильнее всего.

Старший указал на макушку, и от его пальца остался красный след.

– Я могу сделать Вам массаж, если хо…

– Да не помогает эта дрянь, дай мне лекарство! Ле-кар-ство!

– Все препараты закончились задолго до того, как Вы заболели. Я ничем не могу помочь.

– Смоги!Пожалуйста!

Амварт возвела взгляд к потолку. Даже если бы она хотела помочь, было ли это в её силах? Возможно – но лишь возможно, – болезнь повредила кору мозга – в таком случае чисто теоретически могла помочь трепанация… Вот только сестёр милосердия не учили столь сложным операциям. Тем более недоучившихся сестёр. Ребекка ведь до сих пор даже вскрытия делать боялась. Всё, что она умела…

– Я могу пустить Вам кровь?

– Я вылечиться хочу, а не сдохнуть без мучений, идиотка.

– Кровопускание – древний способ лечения. Конечно, Вы ощутите некоторую слабость, но в целом это не опасно. И… может хоть как-то помочь.

– Ладно, хорошо. Ладно.

Старший скинул свою рыжую шубу на подлокотник кушетки, даже не обратив внимания, что она тут же упала, сел и протянул Бесс левую руку. Аптекарша усмехнулась, когда заметила, что этот большой, страшный человек зажмурился, как ребёнок.

Ребекка поставила под руку пациента металлическую миску. Достала скальпель, задержав на нём взгляд дольше обычного. Медленно промыла инструмент водой – спирт давно кончился. Наконец, она сделала несколько мелких порезов на локтевом сгибе.

– Кровь не идёт, – задумчиво произнесла Бесс. – У Вас толстая кожа и, похоже, сильная свёртываемость.

– Мне всё равно. Помоги мне.

– Давайте попробуем разжижить кровь.

Уголки губ невольно дрогнули, когда мысль впервые пришла в голову – нет, от неё следовало немедленно отказаться! В саквояже аптекарши ещё осталась ацетилсалициловая кислота – просто потому, что ходучка и так часто приводила к обильному кровотечению, и вводить её больным не было смысла даже в качестве плацебо. И всё же Ребекка набрала полный шприц препарата и ввела его Старшему, после чего сделала более уверенный надрез.

Вальдемар недовольно пыхтел, когда Ребекка с наигранно озадаченным видом перевязывала ему руку – недостаточно плотно, потому что уже тогда аптекарша укрепилась в своём намерении.

– И толку? – рявкнул Старший. – Только время потерял.

– Знаете… есть ещё один способ.

– Так чего ты молчала, дура? Пробуй его.

– Я давно не практиковалась, да и это более рискованно.

– Сколько раз повторять? Что угодно, лишь бы помогло!

Возможно, не будь он столь напорист, Амварт бы передумала…

Что-то внутри Ребекки вскипало, бунтовало и будто пыталось отдёрнуть её руку. Это было проклятие, разумеется, это было проклятие! Пока что оно просто предупреждало свою носительницу – остановись, но Бесс и не думала этого делать. «До сих пор мне приходилось убивать лишь незнакомцев; всё, что я о них знала – их пристрастие к выпивке. Сейчас передо мной доказанно плохой человек: грубый, властолюбивый, жадный, жестокий с родными. Моих навыков хватит, чтобы избавить мир от мерзавца здесь и сейчас, собственными руками, не уповая на ненадёжный яд. Кому, как не доктору приводить приговор в исполнение? Но палач имеет право быть и судьёй, иначе он просто выполняет чужую грязную работу».

Коловорота у Ребекки Амварт, разумеется, не было, однако перед исключением из института она стащила в качестве последнего «подарка» прелюбопытный прибор – орбитокласт. Старший не поймёт разницы, а девушке был важен лишь результат. «Никто не заподозрит умышленное убийство: когда дело касается мозга, даже опытный хирург не защищён от ошибки, что уж говорить о медсестре».

После первого удара Вальдемар Чиприк истошно закричал, потянулся к голове, но Ребекка уже нанесла второй, а за ним – третий. Руки немного тряслись, но это не мешало претворять задуманное – череп Вальдемара оказался на редкость податливым.

В одночасье тело начальника Шахт безжизненно обмякло на залитой кровью кушетке.

Оглушающая боль прогремела по всему телу, из-за чего Бесс пришлось осесть на пол. Голова разрывалась от пульсации в висках, а лёгкие сжались до размера напёрстка, обжигая своей пустотой. Ещё недавно Ребекка Амварт умерла бы от такого удара… но не теперь. Уже неделю в городе бушевала страшная эпидемия – боль и так стала привычным спутником аптекарши. Так что уже вскоре девушка с белой прядью в волосах поднялась с пола и посмотрела прямо перед собой: в лицо проклятию, ставшему даром.

***

Уход Старшего остался без внимания: мысли горожан были полностью поглощены болезнью. Удивительно, каким большимхотел казаться этот человек и сколь мизерна была отдача от его смерти. Даже Деми принял кончину отца как нечто, само собой разумеющееся, и лишь взвалил на свои – и без того покосившиеся от душевного груза – плечи новый ворох обязательств. Одним словом, правосудие, которого добивалась Ребекка, идя на преступление, не наступило, хотя и не могло наступить в одночасье в нынешних гнетущих условиях.

Вопреки опасениям и надеждам Ребекки Амварт ходучка оказалась страшнейшим из бедствий. Само название теперь казалось дурацким, потому что хворь губила всех, к кому прикасалась. За восемь дней карантина не было ни одного случая выздоровления. По улицам больше не блуждали заражённые – блуждать стало некому. Некому было и останавливать нарушителей комендантского часа, ибо все патрульные давно умерли, как и добровольцы, пришедшие на их места. Да и нарушителей не находилось – даже мародёров, всегда слетавшихся на лёгкую добычу, скосила чёртова ходучка.

Редклэй-Майнс замолчал. Ребекка не удивилась бы, если бы узнала, что в городе остались лишь она и Вальдемар Чиприк – теперь Единственный. И всё же, очевидно, был кто-то ещё. Кто-то таки нашёл в себе силы для преступления: на десятый день карантина Ребекка обнаружила у себя в кабинете разбитое окно, вырванную с петель дверцу шкафчика и пропавший запасной скальпель.

Несмотря на безысходность ситуации, Ребекка решила сообщить о краже Деми. Вот только, когда аптекарша вошла в незапертый дом, она поняла, кто и зачем взял её затупленный инструмент…

Смерть Деми оставила иные чувства, нежели кончина его сестры. Там, где над Толли горевало сердце, по Вальдемару плакал разум: у градоначальника был исключительный для людей у власти ум, совмещённый с простотой и терпимостью. Имей этот добрый человек возможность править городом, не изгрызаемом эпидемией, он добился бы блистательных успехов и на долгие годы оставил пример для преемников. Это хотелось увидеть, потому его смерть казалась такой несправедливой и досадной.

Было бы лукавством сказать, что в этой эпидемии никто не выжил – была Ребекка. Да, её тело беспрестанно болело, иногда кровь шла носом, но она не заразилась. Она знала, что не заразилась, и знала, почему. Она смотрела на проклятие, теперь летавшее где-то рядом, и мысленно кивала ему в знак… уважения? По крайней мере было понятно, что проклятию по каким-то причинам было выгодно сохранять жизнь своей носительнице, так что оно, вопреки всем законам проклятий, укрывало леди Бесс от когтей ходучки. И Бесс тоже было это выгодно.

Она осталась одна. Круглые глиняные домики, размытые дорожки, «Букет вкусов» и гротескно-огромный клуб окружили своей пустотой, своим холодом. Но Ребекка Амварт знала, что не может оставаться одна. Проклятие срослось с ней не просто так; оно ждало. Бесс ощущала его предвкушение на кончиках пальцев.

Потом Бесс поняла, что проклятие не предвкушает, а указывает. Девушка стояла у окна, и у неё болели глаза, жгло грудь, а, когда она отвернулась, прошлая боль уступила место новой, и холодок пробежал по спине. Что-то тянуло Ребекку в определённую сторону, и аптекарша откликнулась на зов. В конце концов, что ей ещё оставалось?

Часть третья. Терминальная стадия. XV

Предчувствие вело Ребекку Амварт незнакомой дорогой, и это давало надежду: значит, ходучка не доползла до Роткетихриума, где всё-таки были хорошие люди.

Когда Ребекка миновала Шахты и вышла на пути для грузовых вагонеток, она поняла: её ждёт Новый Седон. Почти мифический город, о котором говорили вполголоса. Самый большой город южных графств, где живёт Симеон Седон, о котором если и говорили, то благоговейным шёпотом. Настоящий город – Ребекка не сомневалась, что это он, когда увидела вдалеке почернелые очертания, высокие каменные стены вместо тоненького заборчика посреди глуши.

У массивных железных ворот с грубой резьбой стояли двое мужчин в идеально выглаженной серо-синей форме. Завидев Ребекку, они одновременно, с удивительной точностью сделали шаг друг к другу, преграждая путь.

– Сударыня, проход в город закрыт. Вы разве не видели табличек по дороге?

– Добрый день. Не видела, я… сегодня несобранная. Почему закрыт?

– Карантин. В городе уже месяц бушует пульсус инк… инкуи…

– Пульсус инкуэтус, – закончил второй мужчина. Его товарищ сжал губы и слегка покраснел.

Ребекка, напротив, побледнела.

– И здесь карантин?

– Прошу прощения, не понимаю, о чём Вы, сударыня.

– Вы не слышали? Редклэй-Майнс… – Бесс даже не знала, как сказать, что целый город пал от болезни. – В Редклэй-Майнс тоже все заразились.

– Пульсусом? – снова вступил в разговор первый, более молодой мужчина.

– Понятия не имею, я впервые столкнулась с подобным. И о пульсусе никогда не слышала.

– Так Вы из Редклэй-Майнс?

– Вообще… Да, я пришла оттуда.

– Из заражённого города? Сюда? Не зная, что здесь тоже карантин?

– Отвечая на всё по порядку: город вымер, там никого не осталось, а я не заразилась. Да, сюда. Я не знала, что здесь карантин, но… чувствовала, что что-то не так.

– Чувствовали! Прямо как…

Мужчину прервал скрип открывающихся ворот. В узкий проход протиснулся смуглый человек в меховой жилетке поверх чёрной водолазки. Он опасливо огляделся и задержал взгляд на Бесс.

– Вы доктор?

Ребекка мотнула головой и проморгалась.

– Чт… – она искоса посмотрела на стражников. – Д-допустим?

– Отлично. Проходите. Марибель ждёт Вас.

Мисс Амварт, разумеется, не спешила никуда проходить. Южные графства были оплотом странностей, но даже здесь существовала черта, за которой вопросов становилось слишком много, чтобы доверять происходящему. К тому же стражники, кажется, были удивлены не меньше. Подозрительный мужчина опёрся рукой о створку ворот и нетерпеливо постучал по ней пальцами.

– Что? Это приказ Марибель – они всегда непредсказуемые, не надо пытаться их понять.

Двое мужчин в форме переглянулись и неохотно разошлись в стороны, потупив головы. Ребекка так и застыла на месте.

– А мне, например, непонятно, кто такая Марибель?

– Седон, так яснее? – мужчина в жилетке почесал шею.

– Жена? Дочь?

– Внучь. Пойдёмте уже внутрь, пока народ не заметил, что ворота открыли.

Ребекка перехватила чемодан и прошла мимо стражников, проводивших её любопытными, но несколько надменными взглядами. Мужчина в жилетке неспешным шагом повёл аптекаршу по просторной улице.

– Значит, Симеона Седона Вы знаете. Хорошо. Марибель – его внучка, правая рука и просто знатная госпожа нашего города. Да, кстати, добро пожаловать в Новый Седон, леди Бесс.

«Как всё изменилось! В Роткетихриуме мне пришлось самой искать начальника, в Редклэе я натолкнулась на него случайно, а тут меня уже ждут». Бесс прикусила язык, чтобы не сказать этого вслух – пока что стоило соблюдать осторожность.

– Откуда…

– Она же Седон. Всё равно что спросить художника, откуда на его картине тот или иной штрих.

– Не нужно пытаться понять её приказы, помню. Чего она хочет?

– Этого я не знаю – ещё бы Седоны начали делиться своими планами! Мне было велено лишь проводить Вас.

Они шли дальше, вглубь города, и просторная улица незаметно сузилась до размера проулка. Если Рот был жёлтым, Редклэй – красным, то Новый Седон вобрал в себя все краски чёрного. Чёрные дома, чёрная брусчатка, чёрные мосты и перила, даже вода в канале была чёрная. Но город не удручал, напротив: что-то прекрасное было в его хмурых очертаниях, будто Ребекка и впрямь бродила по нарисованной гравюре. Формы тоже придавали всему почти сказочности: к домам вели изящные винтовые лестницы, дорога то поднималась, то опускалась, и извивалась кольцами, будто устраивающийся на спячку змей. Дома стояли в самых неожиданных местах под странными углами и из-за плоских крыш иногда даже «наслаивались» друг на друга.

Аптекаршу удивило и то, что улицы пустовали: карантин, разумеется, но она ожидала увидеть обречённых «ходоков»… если, конечно, тут тоже была ходучка.

В какой-то момент навстречу двум одиноким прохожим вышел человек в белой рубашке и серебристых очках, с зализанными назад волосами.

– Вот Вы где, леди Бесс. Прошу за мной, Симеон Седон уже ждёт Вас.

Ребекка вопросительно посмотрела на своего недавнего знакомого, но тот лишь послушно отступил в сторону. Тогда девушка спросила сама:

– Мне казалось, меня ведут к Марибель Седон, – что хоть как-то укладывалось в голове. С трудом верилось, что аптекаршу хотел видеть сам градоначальник.

– Вам так сказали? О, дело, должно быть, вот в чём: иногда Симеон поручает что-то внучке, а затем всё же берётся за это сам. Уверен, Марибель хочет видеть Вас по той же причине, что и Симеон, так что можете отправляться прямо к нему.

– А я привыкла решать вопросы по мере их поступления, и человек Марибель нашёл меня раньше, – Ребекка не стала добавлять, что довольно молодой мужчина в жилетке выглядел привлекательнее, чем похожий на извращенца клерк в очках.

– Как хотите, в таком случае я вернусь к своим привычным обязанностям. Николас, если я понадоблюсь…

Николас, мужчина в жилетке, кивнул, и клерк ушёл в противоположную от них с Бесс сторону. Девушка перевела удивлённо-нахмуренный взгляд на своего проводника.

– Что, так просто?

– Вы слышали Айвара: Симеон и Марибель разделяют дела.

– Покажете потом, где дом Симеона?

– Его сложно не найти, леди Бесс. Особенно учитывая, что Седоны живут в общем доме.

***

Действительно, резиденцию Седонов было заметно издалека. Двор этого дома единственный в городе не был обнесён чёрной брусчаткой и даже имел нечто наподобие сада. Сам дом был, к тому же, непропорционально огромен – его смело можно было назвать замком.

И тем не менее здесь царила та же гнетущая пустота, что и во всём Новом Седоне – очевидно, из-за карантина. Николас проводил аптекаршу до дверей и остановился, будто перед ним выросла невидимая преграда. Перед тем, как уйти, он сказал лишь, что Марибель живёт в правом крыле.

Ребекка никогда не бывала в таких домах и не думала, что когда-нибудь побывает, потому что подобная роскошь была доступна лишь истинно богатым людям. Не сколотившим состояние за тридцать лет выходцам из простых работяг, а потомственной знати, которая прекрасно осознавала своё положение. Отделка из дорогого тёмного дерева, изысканные картины, висящие не на каждом углу, а на строго выверенном расстоянии, не стёршаяся от времени позолота на дверных ручках… Ребекка неспеша поднималась по широкой лестнице, изучая всё вокруг жадным взглядом. Ей одновременно хотелось остаться здесь навсегда и как можно скорее сбежать, потому что её пыльное дорожное платье – да и она сама – были здесь не к месту.

Правое крыло представляло собой длинный коридор с десятком дверей, но Ребекка уже знала, куда идти. В конце коридора была арка, за которой открывалась светлая стеклянная оранжерея. В окружении растений с огромными листьями стояла девушка, и её утончённая осанка сразу говорила – это та, кого искала Ребекка.

Аптекарша встала в проёме и поклонилась, хотя девушка стояла к ней спиной. В её присутствии хотелось сжаться, застыть, не дышать, потому что незнакомка будто занимала всю комнату целиком.

Она повернулась, и Ребекка невольно вздохнула от удивления: девушка была необычайно красива. Густые чёрные локоны, бледная кожа, большие тёмные глаза и тонкие черты лица. Девушка слегка дёрнула уголком острых губ.

– Вы, должно быть, леди Бесс. Марибель Седон.

Она говорила ласково, приветливо и в то же время повелительно. Бесс не сразу заметила, что откровенно любуется ей и молчит.

– Да, здравствуйте. Я тоже. Я Бесс, да.

Слова вылетали нелепыми обрубками, но Марибель или не обращала внимания, или привыкла к подобному впечатлению. Она настороженно прищурилась.

– Вы только что из Редклэй-Майнс, верно? Какие оттуда новости? Мы совсем отрезаны от мира…

– Не знаю, с чего начать. Айзек Кипс ушёл из жизни… приехал его сынок. Потом все заразились неизвестной болезнью и стремительно умерли. Теперь город пустует.

Марибель старалась выглядеть невозмутимой, но Ребекка успела заметить, как скользнули вверх её брови и помрачнел взгляд прекрасных раскосых глаз. Госпожа набрала в грудь побольше воздуха.

– Так, значит, в Редклэе тоже эпидемия? Нам ничего об этом не известно. Как давно?

– Если позволите, у меня есть свои догадки на этот счёт.

Марибель подняла руку в дозволительном жесте.

– Точнее, у меня были догадки, пока я не узнала, что и здесь эпидемия. Моя теория заключалась в том, что нулевой пациент – Стенли Кипс, сын Айзека. С его приезда прошло около… около месяца, но первые признаки болезни появились две недели назад. Да, и первые заражённые были на осмотре у Кипса, после чего как раз начали проявляться симптомы.

– М, – ответ не двузначно намекал, что госпожа успела потерять интерес. – Вы говорили, город вымер. Там что, совсем никого не осталось?

– К сожалению, да, госпожа. Я была единственным доктором в городе: при всём желании не в моих силах было остановить эпидемию.

– Конечно, я понимаю. И всё же Вы сейчас здесь.

– Поверьте, я сама удивлена. Я заботилась о себе не больше, чем о пациентах, а то и меньше. Видимо, у меня сильный иммунитет.

– Для доктора это полезно. Зачем Вы пришли в Новый Седон? Услышали об эпидемии?

– Нет, госпожа. Мы – ну, то есть жители Редклэй-Майнс, – думали, что вы видели предупреждающие знаки, потому и не везёте товар.

– А мы, в свою очередь, думали, что Редклэй перестал привозить глину, потому что видел наше объявление о карантине. Похоже, оба города не подозревали о развивающихся почти одновременно эпидемиях… – Марибель постучала пальцем по подбородку. Её руки были в чёрных кожаных перчатках. – Так почему же Вы всё-таки здесь, леди Бесс?

– Это прозвучит глупо, наверное… но я почувствовала, что мне нужно в Новый Седон. Судьба, если хотите.

– Почему же, вовсе не глупо. Мой дед и я тоже чувствуем разное, и из-за нашего положения люди вынуждены нам верить. Очень удобно, – повела бровью госпожа Седон. Выждав немного, она продолжила более вкрадчиво. – Но, оказывается, мы не можем доверять друг другу – за тем я и позвала Вас. Мне кажется, Симеон заразился. Он отрицает, говорит, что прекрасно себя чувствует, но мне что-то тревожно. Я устрою Вас доктором в госпиталь и обещаю мою полную поддержку, но у меня будет к Вам просьба: осмотрите Симеона. Он будет сопротивляться – уговаривайте, настаивайте, требуйте. Пристально наблюдайте его и, если мои опасения подтвердятся, сделайте всё, чтобы сохранить жизнь хотя бы ему.

– При всём уважении, госпожа Седон, доктор не имеет права отдавать предпочтение кому-либо из пациентов.

Следовало бы добавить: «… кроме тех случаев, когда ему самому это удобно».

Марибель посмотрела на Ребекку исподлобья, почти сердито, и следующие слова прогремели по комнате, сотрясая окна, хотя хозяйка не повышала голос.

– Это не предпочтения, а необходимость. Вы не из Нового Седона, но должны понимать: мой дед – особенный. Он живёт городом, а город – им, и эта связь нерушима. Умрёт Симеон – город обречён.

– Да-а-а. Конечно, – Бесс стиснула зубы. И на что она надеялась?

– Не говорите ему, что я Вас подослала. Просто делайте свою работу.

– Насчёт этого можете не беспокоиться.

Марибель удовлетворённо кивнула.

– Уже нашли, где остановиться?

– Нет, я сразу отправилась к Вам.

– Это видно. Тогда советую заброшенную фабрику игрушек. Огромный короб на другом берегу реки, наследие Старого Седона. Снаружи – великое убожество, но в сторожевой рубке можно неплохо устроиться. Я предложила бы ночлежку «Все стороны», но там сейчас расположили заражённых пульсус инкуэтусом.

– Изолятор? Это уже прогресс! Фабрика так фабрика – в последнее время я стала не слишком-то разборчива в ночлеге.

– Хорошо. Устраивайтесь, – девушка одарила аптекаршу взглядом сверху вниз, призывая прежде всего сменить платье, – и возвращайтесь ко мне: поведу Вас знакомиться с нашими докторами. Теми, что остались.

– Поверьте, если их больше одного – я уже не верю своему счастью.

***

Ребекка не спешила в новое жилище – всё ещё оставалось загадкой, зачем аптекаршу хотел видеть Симеон Седон, потому что, очевидно, Марибель пригласила её втайне от деда.

То и дело оглядываясь, будто её присутствие стало чем-то запретным, леди Бесс перешла в левое крыло резиденции, где, по логике, должен был жить начальник города. Эта часть дома отличалась более грубой архитектурой, а немногочисленные украшения выглядели внушительно: каменные скульптуры неизвестных форм, гладкий деревянный шар, металлическая капля, подвешенная в воздухе на тончайшей леске. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что здесь живёт не просто начальник города, а человек почти всемогущий. «Или возомнивший себя таковым», – поспешила добавить Ребекка, отмахиваясь от внутреннего трепета.

Из-под дальней двери сочилась узкая полоса света. Холодного, тусклого – работать при таком было бы невозможно. Ребекка постучала и заглянула внутрь.

– Войдите! – донеслось откуда-то справа, и девушка увидела сидящего за громоздким столом старика, точнее, его спину.

– Я леди Бесс, господин.

– Угу, – старик что-то размашисто писал и не спешил отвлекаться от своего занятия. – Я ждал Вы.

– Мне передали. Чем могу… гм. То есть чем я удостоена такой чести? – со странностями или без, перед ней был человек, чьё слово могло повернуть жизнь Бесс в неожиданное русло.

– Тем, что Вы выжили.

Ребекка вскинула брови. По спине пробежал неприятный холодок. Только теперь девушка прошла вглубь кабинета, не сводя глаз с седого затылка Симеона.

– Стенли поддерживал со мной связь, – продолжил тот. – Да, это янаправил его в Редклэй-Майнс, чтобы он врачевал там, – старик наконец развернулся. Он выглядел весьма поджарым, особенно выделялся пронзительный взгляд тёмных, как у внучки, глаз. Только седина и испещрявшие лицо морщины выдавали истинный возраст этого человека. – Впервые за свою жизнь я рад, что ошибся. Впрочем, я и не знал Вас. Вы не из наших краёв, верно?

– Честно признаться, я не уверена, стоит ли мне отвечать на этот вопрос.

– Этого достаточно. Обычно я не спешу принимать помощь извне, но в нынешнем положении нет ничего обычного. Возможно, именно взгляд со стороны поможет нам преодолеть болезнь.

– Мне тоже хочется в это верить, господин, но я прошу не возлагать на меня больших надежд. Я не имею ни малейшего понятия, почему не заразилась, а мои попытки излечить больных до сих пор терпели полный крах.

– Возможно, дело было в людях, – для главы не только города, но и, кажется, всего графства это прозвучало слишком жестоко. – К тому же запасы Айзека Кипса не идут ни в какое сравнение с тем, что есть у нас.

– И вы боретесь с эпидемией уже месяц. Не могу не спросить: удалось выяснить… хоть что-нибудь? Конкретно Вам что известно?

– Мне известно, что болезнь сорвала мои планы. Я готовился стать герцогом южных графств, когда нас постигла эта беда.

– Вы хотели сказать «графом»?

– Герцогом. Это покажет, что моя власть шире; она не о деньгах и не о ресурсах, она о связях между людьми.

– Были бы люди, которых связывать… – Ребекка постаралась сказать это как можно тише, но старик всё равно услышал. Впрочем, казалось, ничто не могло поколебать его спокойствие. Или безразличие.

– Поэтому я и пустил Вас в город. Наши доктора едва справляются – что неудивительно, конечно. Их стараниями город всё ещё не вымер, однако нужен толчок, который поставит его на ноги, а не просто остановит неминуемое.

– Вы считаете, этим толчком должна стать я?

– Весь город. Даже сейчас он по-прежнему единый организм, который сам направляет свою судьбу. Но да, водоём оживляется от свежего потока.

«Клянусь, ещё одна фраза-загадка, и я сама заражу его, чего бы мне это ни стоило».

– Я так понимаю, это означает, что мне пора приступать к своим обязанностям?

– Да, – Симеон равнодушно вернулся к бумагам. Он не собирался ни хлопотать о жилье для Ребекки, ни представлять её докторам, будто всё это должно было решиться само – по его незримому повелению, разумеется.

– В таком случае я должна осмотреть Вас, господин Седон.

Старик оторвал взгляд от стола и пробуравил им стену, а затем повернулся к Ребекке с таким выражением лица, будто она сказала что-то на неизвестном языке.

– Не будем торопить события. Вы осмотрите нашу семью, когда придёт время, и начнёте с Виктора, потому что он уже болен. Пока Вы не готовы.

Девушка в который раз открыла рот, не в силах подобрать слов.

– О каком, прошу прощения, Викторе идёт речь?

– Мой сын. Наследник. Отец Марибель. Он поддался болезни и разрушил мою теорию, что наша кровь не может заразиться. Впрочем, может, и нет.

– В данный момент кто-то уже занимается его лечением?

– Он должен сам побороть то, что впустил в себя, или хотя бы попытаться. Возможно, именно Вас я ждал, чтобы дать ему второй шанс. Но Вы не готовы. Лечите простых больных – тогда сможете приблизиться к нашей семье. Идите.

Ребекка Амварт покинула кабинет, даже не поклонившись – словно кто-то толкнул её.

***

Голова разрывалась от вопросов и догадок. Оказывается, в Новом Седоне был хотя бы один человек, который знал об эпидемии в соседнем городе. Но почему Симеон держал это в секрете даже от собственной внучки?

Впрочем, секреты были, по-видимому, вторым именем этой чудаковатой семейки. Как и предсказывала Марибель, Симеон рьяно отрицал даже вероятность своего заражения. Зачем, неужели мечта о «герцогстве» настолько поглотила его? Хотя какой смысл скрывать признаки болезни, если наверняка знаешь, что она убивает носителя? Смысл… как будто в поступках южан стоило искать нечто хоть отдалённо напоминающее смысл.

Марибель мало чем отличалась от своего деда. Как она могла умолчать о болезни отца? Что уж там, сам дом с двумя, а не тремя крыльями словно скрывал существование некого Виктора Седона. Два правителя и фигура, которую старательно прячут… южные города были похожи между собой в весьма неожиданных местах. Что же до Марибель – она могла утаить недуг родителя корысти ради, чтобы стать прямой наследницей. Жестоко, но не ново, и в чём-то Ребекка даже её понимала. К тому же ещё предстояло выяснить, что за человек этот Виктор – с отцами в южных графствах явно были проблемы.

В любом случае доверять Седонам следовало с огромной осторожностью, а пока действительно сосредоточиться на лечении заражённых. И предстоящем знакомстве с докторами.

Ребекку пробивала дрожь от одной мысли, что ей снова придётся оказаться среди других медиков. Южане, конечно, часто вели себя непредсказуемо, но аптекарша не могла отделаться от страха, что здешние врачеватели тоже начнут глумиться над ней лишь из-за того, что она девушка, у неё другое образование, у неё заведомо ничего не получится… В последний раз совместная работа привела к тому, что «учёные мужи» буквально сделали своей целью унижение Ребекки. Только теперь ей было некуда бежать.

XVI

Когда Марибель упомянула заброшенную фабрику игрушек, это не вызвало у Ребекки никакой тревоги. Когда же аптекарша, обойдя громоздкое здание, вошла через чёрный ход, она сразу ощутила неуютный холод. Зелёная краска облезла рваными кусками, оголяя длинные трещины; масляные лампы слегка покачивались, а в узкой полосе света с улицы было видно, как в воздухе витают пылинки.

Однако самым пугающим зрелищем была… стена. Её опутывала металлическая проволока, к которой были привязаны бракованные игрушки: одноногий солдатик, принцесса с тремя глазами, полностью зелёный машинист паровоза… Должно быть, когда-то рабочие сочли это до одури смешным, но теперь стена напоминала скорее место публичной казни.

Не давая глупому страху взять над собой верх, Ребекка Амварт отодвинула металлическую калитку и заглянула в сторожевую рубку. «Окно выходит на эту игрушечную стену позора. Замечательно. Спасибо, что оно мутное, и будем надеяться, что мне не придётся проводить здесь много времени».

Рубка была тёмным и тесным помещением. У окна – стол с расцарапанными ножками и такой же стул; у противоположной стены – металлическая кушетка с провисшим дном и грязным матрасом. Когда Ребекка бросила саквояж на кушетку, та со скрипом закачалась.

Девушка переоделась в своё лучшее платье и поспешила обратно в резиденцию Седонов.

***

По дороге к госпиталю Марибель упрекнула аптекаршу в простоте наряда и тут же поинтересовалась, что леди Бесс думает о фабрике. Ребекка была достаточно сообразительна, чтобы ответить с холодной вежливостью, на что госпожа Седон – то ли почувствовав фальшь, то ли по какой-то другой причине – закусила губу и больше не проронила ни слова.

Размеры госпиталя внушали надежду: это было длинное трёхэтажное здание с красивым фасадом из красного кирпича – должно быть, из Редклэй-Майнс, – чтобы его было заметно в любой части города.

Из-за двери одного из кабинетов доносились громкие мужские голоса. «Неужели они с таким рвением спорят о лекарстве…», – подумала Ребекка, лишь бы не обращать внимания на ноющее чувство в низу живота.

– Вот! Тут ничего нет. Как я и говорил.

– Ты не туда смотришь – ближе к углу.

Один мужчина, и без того ненормально высокий, стоял на стуле и искал что-то на подвесных шкафчиках. Другой – низкий брюнет в чёрном халате – стоял рядом: достаточно близко, чтобы показать, что он готов прийти на помощь товарищу, и в то же время со сложенными на груди руками, будто руководя процессом.

Марибель жестом показала Ребекке остановиться, приложила палец к губам и стала наблюдать за происходящим.

– Я сейчас скину на твою просветлённую голову всё, что тут навалено, и будешь сам искать то, чего нет! – огрызнулся высокий мужчина.

– Попробуй, и в следующий раз пей свою деревенскую бурду с осторожностью.

Марибель взяла с тумбы металлическую миску и с грохотом уронила её на пол. Стоявший на стуле мужчина пошатнулся, схватился за шкафчик и прямо так повернул голову к двери. Низкорослый лишь вжал плечи, но по его прищуренным глазам было понятно, что шум напугал и его.

Высокий первым признал Марибель и тут же вопросительно перевёл взгляд на другого. Тот прочистил горло и сдержанно кивнул.

– Добрый день, госпожа Седон.

Ребекку будто не замечали.

– Добрый, Дэниель, – причмокнула градоначальница. – Артур, слезайте оттуда. Мне надо представить вам кое-кого.

Когда Артур встал рядом с Дэниелем, их разница в росте стала просто смехотворной. Доктора виновато смотрели в пол, Дэниель кусал внутреннюю сторону щёк.

– Господа, это леди Бесс. Доктор, которая пришла к нам из Редклэй-Майнс. Похоже, там разразилась та же болезнь, что у нас – или не та же, это вам предстоит выяснить, – а леди Бесс пережила её и теперь будет помогать нам. Точнее, вам. Я назначаю её третьим доктором Нового Седона и даю те же полномочия, что и вам.

С этими словами черноволосая девушка достала из шали свёрнутый вдвое лист бумаги и со звуком положила его на тумбу, для уверенности постучав по нему пальцем.

– Это – мой приказ. Осмелитесь ослушаться – знаете, какими будут последствия. Леди Бесс, если эти «просветлённые головы» будут надоедать Вам – сразу сообщайте мне. А чтобы Вы знали, кого обвинять: Дэниель Окнад, – Марибель указала на низкого мужчину с невероятно бледной кожей, густыми бровями и широко посаженными карими глазами, – иммунолог, учился заграницей. Артур Кипс, – и на высокого, широкоплечего, загорелого мужчину, – с семьёй которого Вы уже имели честь познакомиться. Впрочем, Артур не похож на своего отца или брата. И не обращайте внимания на грозную внешность – он всего лишь дантист. Остальное, я уверена, наши дорогие доктора с удовольствием поведают сами. Знакомьтесь и приступайте к работе. Как можно скорее.

Марибель порывисто вышла, оставив после себя аромат вишни и табака. Ребекка перевела обречённый взгляд с прикрытой двери на своих новых коллег. Артур с убийственным гневом смотрел прямо перед собой, а Дэниель старательно избегал взгляда аптекарши.

Силясь найти что-нибудь, за что можно уцепиться и начать разговор, Ребекка подняла с пола миску.

– Что вы искали? Может, я помогу?

Доктора переглянулись и, будто безмолвно сговорившись, принялись заниматься самыми бесполезными делами, которые только можно было выдумать: протирать пробирки и перебирать инструменты.

Ребекка вздохнула и сделала всего шаг, когда Дэниель прикрикнул на нее:

– Нет! Сначала наденьте халат! – и указал на дверь, развернув запястье так, будто халаты находились прямо за ней.

Бесс скривила губы и вышла.

«Разумеется, сейчас они быстро решат, что со мной делать». В шкафу, действительно стоявшем прямо за дверью, аптекарша взяла мятый халат, а также шапочку, перчатки и маску – чтобы впечатлить докторов, – после чего вернулась.

Дэниель и Артур всё ещё изображали бурную деятельность. Мисс Амварт не решалась подходить ни к одному из них, поэтому просто сцепила руки за спиной и перекатывалась с пятки на носок. Вскоре она заметила, что Артур был более напряжён и то и дело бросал косые взгляды на свалившуюся на их головы девушку. «Ещё бы, он ведь Кипс». Аптекарша ухмыльнулась на одну сторону.

– Не хотите узнать, как дела у семьи, Артур?

– Для Вас – господин Кипс, – это, неожиданно, буркнул Дэниель, теперь проверявший что-то в микроскопе.

– Не хочу, – пророкотал Артур. Кажется, ему стоило огромных усилий сдержаться, не подойти к Ребекке и не проломить ей череп. – Если они ничего не передавали...

– Для этого пришлось бы проводить спиритический сеанс. Вы же слышали, что сказала госпожа Седон про эпидемию. Ваши отец и брат умерли, господин Кипс.

На мгновение Артур застыл. Он тяжело дышал, немигающим взглядом уставился в стену, а затем пожал плечами и вернулся к бессмысленной полировке скальпеля. Ах, как бы леди Бесс хотела, чтобы у него в руках оказалось что-нибудь менее острое.

– Да упокоятся их души.

Послышался глубокий вздох Дэниеля.

– А вы не были близки, правда? – Бесс решила идти до конца. Злоба на Стенли, из-за которого началась целая, чтоб её, эпидемия, перекинулась на его братца.

– Не были, – передразнил высоким голосом Артур.

– И про то, что именно Стенли принёс в соседний город смертельную болезнь, тоже ничего не знаете?

На это Кипс с грохотом положил инструменты и повернулся к Ребекке. Во взгляде читалась раздражённая усталость, впрочем, это могло быть обычное выражение лица дантиста.

– Я просто заметила, что первые заражённые в Редклэе появились именно после приезда Вашего брата. Не хотите объяснить?

– Следите за языком, леди как-Вас-там, – снова вмешался Дэниель. Он совсем отвлекся от своего микроскопа. – Вы в чём-то обвиняете Артура? В таком случае, где доказательства?

– Его брат совершенно неожиданно заявился ко мне месяц назад и сразу начал возмущаться: мол, на должности главного лекаря должен находиться он. Говорил, его попросил приехать господин Айзек… Теперь я припоминаю, что он был очень нервным, будто в нетерпении. Всё это подозрительно похоже на семейный сговор: отец всё подготовил и пригласил сына-разносчика, пока второй покрывал его здесь. Хотите сказать, Вы не заметили, что Ваш брат пропал, Артур? Только вот вашему плану не суждено было сбыться: Айзек Кипс умер, так и не дождавшись своего отпрыска, и на его место назначили меня.

– Во-первых… это бред, просто лишённый логики бред. Во-вторых, я не знал, что отец звал к себе Стенли – мы не общаемся, а почему – не Ваше дело! И что этот идиот покинул город, нарушив карантин, и привёз заразу в Редклэй, я тоже не знал, потому что тогда, уж поверьте, я сломал бы ему ноги, – в подтверждение своих слов Артур хрустнул костяшками. – Так что меня в это не впутывайте: если сговор и был, я в нём, как всегда, не участвовал.

Дэниель не сводил внимательного взгляда с дантиста. Ему будто было неловко, что он не может ничего добавить. Наконец, иммунолог нашёлся:

– К тому же мы впервые слышим, что в городе шахтёров тоже свирепствует эпидемия. Какие симптомы?

– Легче сказать, каких симптомов нет. Из общего: гнойные наросты на поражённой области и… эм… В общем, больные начинают ходить по кругу, когда им уже невозможно помочь. Я назвала эту хворь «ходучкой».

Двое докторов снова переглянулись, стараясь скрыть беспокойство.

– Без сомнений, это то же заболевание, что у нас, – почесал подбородок Окнад. Он задумался, несколько раз открыл рот, чтобы продолжить, и таки решился. – Только я – мы с господином Кипсом – дали ему название «пульсус инкуэтос». Это от латинского: беспокойный импульс. У больных есть и другие навязчивые идеи помимо ходьбы, и проявляются они именно в симптомах. Например, если у человека чесотка, он будет расчёсывать руки до крови, если рвота – то непременно до желудочного сока, и так далее.

Иммунолог говорил с такой важностью, что у Ребекки тоже возник импульс:

– А я-то думала, при чём тут «коитус».

По дёрнувшемуся глазу Дэниеля было понятно, что леди Бесс кольнула, куда надо, но доктор тут же равнодушно махнул рукой.

– Ваша необразованность – не моя проблема.

Артур же вдруг округлил глаза и раскатисто рассмеялся.

– Вообще-то и правда похоже, Дэн. А я понять не мог, почему звучит знакомо.

Окнад одарил приятеля таким суровым взглядом, что в пору было бы и испугаться, если бы не разница в росте.

– Мы закончили? А то у нас тут эпидемия, которая угрожает уничтожить весь город – не первый, кстати. Как насчёт заняться ей? Леди…

– Бесс.

– Именно, Бесс. С нетерпением жду подробностей о Вашем опыте в Редклэй-Майнс. Вы вели записи? Если, конечно, Вы умеете писать.

XVII

Если бы совместную работу с Окнадом и Кипсом пришлось сравнить с каким-либо звуком, это был бы звук скрежета мела по доске: раздражающий, неприятный, но терпимый в небольших количествах.

Иммунолог Дэниель был самым дотошным человеком из всех, кого знала Ребекка, и к тому же горделивым до жути. Он всегда одевался с иголочки и укладывал волосы по последней моде, так что даже не выглядел, как доктор – скорее, как аристократ. Грубость Артура Кипса была сопоставима с его гигантским ростом и хмурой наружностью. Он был немногословен, но, когда всё же заговаривал, позволял себе выражения, которых любой уважающий себя учёный человек постеснялся бы.

Ребекка не понимала, как столь разные люди не просто работали вместе, но, кажется, были самыми близкими друзьями. Впрочем, многое было непонятно Ребекке: например, Дэниель целыми днями «работал», и работа его, видимо, заключалась в том, чтобы сидеть с важным видом и иногда записывать что-то в свой блокнот. А чем мог помочь в борьбе с эпидемией дантист? Артур, этот великан, выполнял для Окнада мелкие поручения, носясь по заражённому городу без какого-либо страха. Конечно, когда не отвлекал иммунолога нелепыми занятиями: карты, перекусы, чтение газетёнок… Формально Дэниель занимал должность главного доктора в госпитале и, следовательно, в городе, но он никак не препятствовал подобному, а значит, одобрял безделие.

Тем не менее налаженность работы в госпитале Нового Седона не шла ни в какое сравнение с двумя другими городами: куда меньше времени уходило на форс-мажоры, и можно было полностью посвятить себя изучению болезни. Даже забота о пациентах в какой-то мере доставляла удовольствие. Их приходило немного – большинство справлялись самостоятельно благодаря чётким инструкциям, составленным Окнадом – командовать людьми он умел и любил, этого не отнять. Те же, кто оставался в больнице, были словно оглушённые: крайне послушные и до ужаса неразговорчивые – какие там истории о городе, они боялись произнести лишнее слово.

Мисс Амварт самостоятельно осматривала заразившихся, проводила вскрытия, экспериментировала с содержимым лаборатории – здесь была даже своя фармакологическая лаборатория! Такая в чём-то монотонная работа позволяла усмирять проклятие и не расходовать силы ещё и на преодоление боли. Пусть толку от этих опытов было как от паруса в штиль, мерное «снятие слоёв» болезни, дабы проникнуть в её недра, завораживало само по себе. Ребекка перестала видеть свою миссию в навязчивом исцелении всех и каждого, что, как ей теперь казалось, сильно тормозило её в Редклэе. Проклятие напоминало, что миссия эта никуда не испарилась, однако исследовательский азарт помогал на время забыть об этой давящей ноше, и даже боль не мучила, а подстёгивала работать быстрее, усерднее.

Коллеги норовили отстранить аптекаршу от дел, но леди Бесс была готова отбиваться. Закрыли двери – она откроет силой; не слушают – разобьёт пару склянок, чтобы заметили. Девушка не прибегала к помощи Марибель Седон – не хотела оставаться должницей загадочной госпожи, – но одно осознание, что она могла это сделать, придавало сил, чтобы бороться дальше.

***

Со временем Ребекка заметила, что борется сама с собой. Дэниель и Артур пытались скрыть вовсе не плоды своей работы, а её отсутствие. Похоже, за месяц поиска ответов они потеряли всякую надежду. Сдались.

Однажды Ребекка Амварт спешно вошла в архив, где двое докторов читали или делали вид, что читают. Не говоря ни слова, Бесс стала искать что-то в шкафчиках, но, так и не найдя, со вздохом спросила:

– Где карта сударя Неввела? – это был один из первых заболевших. Давно умер, но его «дело» продолжали изучать в поисках отгадок.

Не отрываясь от старого учебника, Окнад указал куда-то наверх. Проследив за его рукой, аптекарша обнаружила потрёпанную тетрадь с новыми вшитыми страницами. Стоило Ребекке открыть тетрадь, к ногам упал лист. Амварт подняла его и цинично вскинула брови.

– «Понедельник – Кипс – сто. Вторник – Кипс – двести. Среда…», – иными словами: карточные долги.

Дэниель в один рывок оказался у Ребекки и выхватил лист. Свернул его в трубочку, подошёл к Артуру и стукнул его по голове.

– Сколько раз просил убрать… – прошипел иммунолог, всё ещё избегая взгляда девушки.

Тогда Ребекка Амварт и поняла, что двое докторов Нового Седона, над которыми не висело проклятие, давно потеряли интерес к смертельной болезни.

***

Осознание пришло неожиданно, среди ночи. Слова детей из Роткетихриума – из тех времён, когда южные графства казались просто диковинкой, а не оплотом страха и страданий. «Два ворона: один злой, другой хотел казаться злым…». И как Ребекка сразу не вспомнила, где слышала странное сочетание «иммунолог и дантист»!

Она начала с малого: обратилась к Артуру Кипсу «Здоровяк». И он, и Дэниель заметно напряглись, только Артур пытался не показывать пробудившуюся боль, а Дэн будто стыдился даже чувствовать её. «Аптекарша не может знать этого, не нужно вызывать подозрений», – говорили они своим молчанием. Или же Бесс видела эту мысль в их глазах, потому что всё знала.

– Массовое отравление в Роткетихриуме вы двое тоже лечили так вяло? – наконец спросила девушка.

В комнате повисло ещё более напряжённое молчание; врачеватели даже пошевелиться боялись. Аптекарша не останавливалась:

– Получается, из-за вас город меня не принимал? Из-за вашей глупости?

В словах не было злости, лишь высокомерная издёвка, и она, будто пощёчина, отрезвила Окнада:

– Откуда знаешь? – безразличие, очевидно, было напускным, почти ершистым.

– Так, вспомнила рассказ одного мальчика. Забавный – и рассказ, и мальчик. Он с таким важным видом тянул «иммуно-о-олог». И всё твердил о каком-то Здоровяке.

Кипс в одно мгновение сорвался с места и навис над аптекаршей.

– Артур! – встревоженно вскрикнул Дэниель, когда дантист уже занёс кулак над головой Ребекки.

Та даже не дёрнулась. Она хладнокровно взглянула на дрожащий кулак, затем Артуру в глаза.

– Пусть попробует. Думаете, с вами невыносимо? – она нарочито громко усмехнулась. – Я бывала в местах и похуже.

– Просвети нас: где же? – закатил глаза Дэн.

В ответ Ребекка пристально посмотрела на него, скрестила по два пальца на каждой руке наподобие решётки и подняла их на уровень глаз. Снова повисло молчание, и Ребекка ушла, не забыв толкнуть Дэниеля в плечо.

В следующие дни Окнад проявлял к девушке особый интерес, но занимала его всего одна вещь: за что леди Бесс посадили за решётку. Девушка отвечала одной цифрой: номер статьи в Конституции, по которой шло судебное дело Ребекки Амварт. Блистательному уму Дэниеля потребовалась неделя, чтобы разгадать этот ребус.

Он ворвался в лабораторию, распахнув двери так, что они ударились о стены.

– Убийство? – голос неестественно взвизгнул.

Аптекарша не сразу поняла, что он имел в виду, но, когда поняла, непринуждённо кивнула. Лицо Окнада так и скривилось.

– Ты же доктор!

– Формально – нет.

– Но присягу давала.

– Может, это будет для тебя открытием, но никто на самом деле не следит, исполняешь ли ты её, – главным открытием для Ребекки был тот факт, что кто-то всё-таки следит.

– Это халатность!

– От кого я это слышу? От иммунолога, который заперся в своём госпитале и читает книжки вместо того, чтобы бороться с эпидемией.

– Всё не так просто, – Дэниель устало потёр переносицу.

– Могу ответить то же! – девушка вернулась к расклеиванию этикеток на пробирках. – Бардак…

***

А ещё говорят, что женщины не способны править! Всего пара уловок, и двое зазнавшихся докторов перестали отлынивать от работы. В госпитале Нового Седона воцарилась та самая атмосфера горячих споров: о симптомах, о факторах риска, о патогенезе… В лучшие времена в институте Ребекка Амварт не могла мечтать о подобном. Однако учитывая, что те самые времена в институте продлились недолго, вскоре всплыло то, что Ребекка была самым бесполезным звеном в медицинской цепи города. По крайней мере, так считали её коллеги.

Артур молча вскидывал брови и пропускал теории аптекарши-самоучки мимо ушей, а вот Дэниель не мог удержаться от язвительных замечаний. Особенно его волновало увлечение мисс Амварт народной медициной.

– Умоляю, Бесс! Давай ещё вместо анализов будем пробовать кровь пациентов на вкус!

Леди Бесс как раз держала в руке пробирку с кровью мужчины, пришедшего утром с чесоткой. «Что мне будет? Проклятие на моей стороне. Может, оно даже хочет, чтобы я заставила этого выскочку замолчать».

Не сводя взгляд с иммунолога, Ребекка пролила значительное количество крови себе на ладонь и медленно слизала её, а затем нарочито громко проглотила и даже закрыла глаза, показывая, что наслаждается вкусом.

Лицо Окнада нужно было видеть: его перекосило так, будто это он проглотил заражённую кровь и готов был вытошнить её.

– Идиотка…

Это был первый раз, когда ругательство слетело с уст Дэниеля. Он махнул рукой и ушёл, видимо, за тряпкой. Артур, стоявший здесь же, одобрительно кивнул Ребекке. Он, более закалённый житель глубинки, нашёл эту выходку скорее забавной.

С неделю доктора делали вид, что их нерадивой коллеги больше не существует – к такому исходу они и готовились, – но потом осознали, что Амварт выпила кровь заражённого и каким-то образом осталась нетронута ходучкой. Расспросы были ни к чему, Дэниель сразу предложил – гораздо вежливее, чем обычно, – сделать на основе крови Ребекки экспериментальную сыворотку.

Идея показалась леди Бесс сносной – почему она сама до этого не додумалась? Возможно, проклятие было дано ей, чтобы с его помощью лечить людей… буквально. Что-то вроде избранности – единственная, кто не могла заразиться, должна была стать спасением для всех. Непонятно только, кто и зачем избрал Ребекку для этой цели.

***

Девушка стойко перенесла процедуру забора крови – она была привыкшая и к неприятным ощущениям, и к виду этой самой крови. Дэниель Окнад занимался необычной пациенткой с не свойственной ему до сих пор обходительностью: беседовал, помогая оставаться в сознании, и, хотя ему требовались значительные объёмы крови, так искусно управлялся с иглой, что леди Бесс даже не почувствовала её. Не знай Ребекка, как кичится Окнад своим статусом, подумала бы, что перед ней крайне талантливый медбрат.

Не дав себе времени отдохнуть, а проклятию – возможности упрекнуть хозяйку в бездействии, Ребекка вернулась к работе, вопреки предостережениям Артура и Дэниеля. Что они могли знать о постоянной ноющей боли во всём теле, по сравнению с которой слабость от потери крови была дуновением летнего ветра?

На следующий день усталость накатила с такой силой, будто девушка не спала уже год. Это было недалеко от истины: ночью не всегда удавалось заснуть из-за тисков проклятия, да и сколько уже леди Бесс бродит по южным графствам в поисках… А чего? С какой целью она пришла сюда и планирует ли вообще покидать эти странные места, или они уже стали для неё… родными? Что-то внутри сопротивлялось этой мысли:нет, девушка была полна амбиций, когда угодила в коварную ловушку судьбы, она гналась за чем-то… или это за ней гнались? Прошлая жизнь отошла на второй план, будто и вовсе не была жизнью Ребекки Амварт.

Симеон Седон стоял в своём кабинете, ещё более тёмном, чем в прошлый раз, и что-то говорил: о лекарстве, о доказательстве, о Викторе… Ребекка не могла разобрать слов. Она будто проникала прямо в мысли старика и видела… образы. Должно быть, она пришла за наставлением…

Седон резко исчез, а на его месте возникло бледное лицо Дэниеля – какого чёрта он опять мешает! Запах нашатырного спирта защекотал ноздри. Ребекка поморщилась, попыталась встать.

– Не надо.

Холодная рука иммунолога опустилась на плечо; Бесс легла обратно. Легла? Девушка осмотрелась: она лежала на кушетке в процедурной.

– Помнишь, что случилось? – Дэн снова поднёс к носу Ребекки смоченную в нашатыре ватку.

– Я… А-а-а… Я заполняла общую таблицу симптомов, и меня покосило.

– Ты упала.

Ребекка ещё раз многозначительно оглянулась.

– Но сейчас я не на полу.

На это Окнад лишь закатил глаза.

– Как себя чувствуешь?

– Лучше. Как будто выспалась.

– Ты была в обмороке почти пять минут, я… уже думал, что придётся добавлять в свой опыт столь неудачную попытку спасения.

– Не дождёшься. Но… Здесь, случайно, не было Симеона Седона?

– Ни разу не видел его в госпитале, – Дэниель впервые выглядел действительно обеспокоенным. – Тебе привиделось?

– Ну, очевидно, что да, хотя видение было довольно правдоподобным.

– И что он… говорил тебе?

– Хочешь сказать, здесь это нормальное явление, что градоначальник – простите, будущий герцог – роется в мыслях горожан?

– Если ты опять язвишь, значит, тебе правда лучше.

– Я хотела бы получить ответ на свой вопрос. В южных графствах возможно всё.

– Нет, по крайней мере я ни о чём подобном не знаю. Но… – иммунолог поджал губы.

– Но?

Тут в комнату заглянул Артур. Заметив бодрствующую Ребекку, он подошёл к ней и протянул чашку с горячей жёлтой жидкостью, после чего неловко похлопал девушку по плечу и вышел, почёсывая шею. Видимо, не хотел участвовать в непростом разговоре, и Бесс не могла его в этом винить. Дэн задержал печально-отстранённый взгляд на закрывшейся за дантистом двери, а затем кивнул на чашку.

– Пей, тебе это сейчас нужно. Так вот, у меня… у нас был похожий опыт. С Артуром.

– Значит, Симеон является только докторам или вроде того?

– Да не в его эзотерических способностях дело! Подумай: твоё подсознание выбралоего из всего разнообразия образов, которые можно было увидеть в пограничном состоянии. Почему? Однажды мы с Артуром увязли в деле, о котором знали… что оно безнадёжно. И знали мы это благодаря – совсем не подходящее слово! – Симеону.

Дэниель резко выдохнул, показывая, что даже эти слова дались ему с большим трудом. Бесс покрутила в руках чашку, по-прежнему наполненную до краёв.

– М-м-м. Отравление?

– Да. Я хочу лишь сказать: Симеон бывает напорист. Очень. А его мотивы почти всегда туманны, потому так сложно следовать его приказам. Порой кажется, ты творишь чушь, а он убеждает тебя, что так и нужно.

– Будто…

Ребекка округлила глаза и села на кушетке. Содержимое чашки вылилось на платье, но сейчас это не имело значения. Слабость испарилась, осталось только озарение. Он ведь почти собственными словами в этом признался…

– Мне кажется, Симеон…

Дэниель закрыл рот аптекарши рукой и опасливо оглянулся.

– Как насчёт встретиться сегодня вечером у меня дома? Поднаберёшься сил за ужином. Из больницы нужно выйти к реке и пойти направо – пока она не сделает крюк. Там и будет мой дом, круглый такой.

Ребекка похлопала глазами и убрала пропахшую нашатырём руку доктора от своих губ.

– Я думала, вы с Артуром спите прямо в госпитале.

– С чего бы нам с Артуром… Я родом отсюда, разумеется, у меня есть дом! Но и Артур не совсем пропащий – нашёл себе жилище. Никто не спит в госпитале, это же дико неудобно.

XVIII

Одного взгляда на дом Дэниеля хватило, чтобы понять, почему этот человек назвал сон в тихом и чистом госпитале «дико неудобным». Как и его хозяин, дом иммунолога мало чем походил на дом… собственно, иммунолога, да и любого другого доктора. К нему вёл высокий мост с изящными коваными перилами, который плавно перетекал в винтовую лестницу… которая обвивала сам дом, словно плющ. Высокие рельефные стены, длинные, но узкие витражные окна, колонны у входа довершали эту картину тщеславия.

Ребекка была удивлена, когда ей открыла девушка. Светловолосая, круглолицая, с голубыми, грустно опущенными глазами, в облегающем вязаном платье до колен. Она не была похожа на служанку, хотя это было единственное предположение, как в доме холодного и высокомерного Окнада оказалась девушка.

Незнакомка успела лишь улыбнуться леди Бесс, когда в дверях показался Дэниель: во фраке, с бутоньеркой в петлице. В глаза сразу бросилась перемена в лице доктора – оно смягчилось из-за тёплой улыбки. Этот человек умел улыбаться?

Дэн коснулся ладонью лопаток светловолосой девушки, кивнул ей, и та пружинистой походкой ушла вглубь дома. Иммунолог шире открыл дверь и отошёл в сторону.

– Проходи, Бесс.

Конечно, зачем нужны ответы!

Внутри было темно, но уютно – во многом благодаря бесчисленным картинам. Тут были и старинные карты звёздного неба, и балетные афиши, и анатомические рисунки. Если всё это принадлежало Дэниелю… В коридоре показалась ещё одна девушка, тоже со светлыми волосами, но более грязного оттенка, с вытянутым зернистым лицом. В выглаженной рубашке, клетчатой юбке и таком же жилете – похожа на учёную. Девушка смотрела в пол и почти натолкнулась на Ребекку, если бы не Дэниель. Незнакомка тут же отрешённо кивнула и выдавила вежливую улыбку.

– Здравствуйте.

Она взметнулась по лестнице на второй этаж.

– Мои сожительницы, – соизволил объяснить Дэн. – У дверей была Джанна, а это Жюли. Не выходят из дома с начала карантина, а я всё тут обрабатываю по три раза в день, так что они не должны заразиться.

Окнад с нажимом произнёс последние слова.

– Я могу с ними…

– Нет.

Дэниель отдёрнул пёструю шторку с кисточками, и двое докторов прошли на кухню, совмещённую со столовой. У гарнитура по-хозяйски нарезал овощи Артур – он лишь посмотрел из-за плеча и кивнул. Дэниель сел за стол, Ребекка неуверенно сделала то же.

– Я правильно понимаю, мы скрываемся от вездесущих ушей Симеона? – она поправила складку на скатерти.

Иммунолог кивнул. Постучал пальцами по столу, задумчиво наблюдая за Артуром.

– Говори, что хотела.

– Что? Ах, да… В общем, мне кажется, эту болезнь создал Симеон.

Предположение, которое Ребекка Амварт считала титанически смелым, нисколько не удивило Дэниеля, не говоря уже о его друге. Иммунолог лишь покачал головой не то с разочарованием, не то с досадой.

– Подобное пришло нам в голову в прошлый раз – я имею в виду во Рту, – но мы, гм, отмели эту теорию, – он почему-то судорожно коснулся левой щеки, и Ребекка могла поклясться, что в этот момент в его глазах промелькнул страх. Даже Артур на мгновение застыл, обернувшись на приятеля. Однако Дэниель с завидной молниеносностью вернул самообладание. – Пришлось отмести, и я советую тебе поступить так же, пока не стало хуже. В начале эпидемии нас уже обвинили в том, что зараза пошла из госпиталя, от врачевателей. С трудом удалось вернуть себе доброе имя, и я не хотел бы снова оказаться в опале по твоей милости.

– Даже за правду?

– Этоне правда. Симеон, как и все Седоны, талантливый управленец с неординарным умом, но он не может обладать такими познаниями в медицине. Не хочу себя нахваливать, но даже мне неизвестно, как искусственно вырастить подобный вирус и распространить его среди людей. Ладно, со второй частью всё более или менее понятно, но «создать» болезнь со столь… нетипичными симптомами человеку не под силу.

«То есть ты пригласил меня, чтобы втоптать мою теорию в грязь? Ведь сразу понял, что я хотела сказать в госпитале!», – Ребекка немигающим взглядом смотрела на Дэниеля и даже не заметила, как Артур поставил миску с салатом, тарелки и приборы и сел рядом с приятелем, тут же принявшись за еду.

– А у тебя есть идеи? – девушка сцепила пальцы.

– Я не отрицаю, что ходучка как-то завязана на крови. Крови Седонов в частности. Может, останки предшественников Симеона и Грегора отравили землю. Быть может, все мы – те из нас, кто из Нового или Старого Седона, по крайней мере, – носим в себе частичку правящей семьи, и теперь эта часть каким-то образом пробуждается.

– Звучит поразительно правдоподобно, – закивала Ребекка.

– Ни подтвердить, ни опровергнуть эту теорию не получится, пока мы не добудем образцы крови каждого из Седонов, а этого не предвидится. Симеон… презирает нас с Артуром за провал в Роткетихриуме.

Окнад выглядел не столько опечаленным, сколько разочарованном в себе, и это сразу напомнило, что он, хоть и самый опытный из присутствующих, всё же был ещё молод и не так твёрд в своих поступках. Ребекке стало почти жаль его. Почти.

– Вам повезло: в скором времени я должна буду осмотреть Виктора – таков приказ. Марибель выглядит достаточно благоразумной, чтобы позволить взять у себя кровь. У Симеона не останется выбора. Так что образцы скоро будут у вас.

В один миг на кухне повисла абсолютная тишина. Оба доктора застыли, Артур – с вилкой, поднесённой ко рту.

– Не надо так о Симеоне, – очнулся Дэн, проморгавшись. – Ты же не думаешь, что до тебя он не просил никого осмотреть своего несчастного сына? А, как ты помнишь, в его приказах всегда есть скрытый смысл, так что на твоём месте я бы так не радовался. Впрочем, чего тебя сравнивать с нами, к тебе явно отношение особое… Может, оно и к лучшему – не пришлось просить тебя об услуге.

– Это не значит, что я не потребую что-нибудь взамен на образцы. Ответы, например. Грегор? Честно, я уже устала от новых имён.

– Брат-близнец Симеона. Наст… Нет, основатель Нового Седона. Город, как он есть: улочки, лестницы, мосты, дома – даже этот – его заслуга; он нашёл братьев Роткетихра и поручил Андерсу спроектировать город.

– То есть город назывался «Новым» ещё до Симеона?

– Именно, хоть нынешний правитель и пытается доказать обратное, – Дэниель размял пальцы. – Смерть Грегора повлияла на всех по-разному. Всё-таки он был… да, настоящим управленцем: полностью посвятил себя городу, даже семейные узы не связывали его. Симеон не показывает этого, но многие замечают его попытки хотя бы сравняться с братом. Это невозможно.

Артур скучающе вздохнул: «Политика…». Бесс и сама пожалела, что задала этот вопрос – кто же знал, что господин Окнад окажется таким осознанным гражданином своего города.

– И после этого вы не уверены, что болезнь началась с него? Или, по крайней мере, что он стоит за отравлением мяса в Роткетихриуме? Это было первое, о чём я подумала – кто-то подстроил, кому-то было выгодно. Не могли пропустить целую партию испорченных консервов, хотя бы из-за запаха… А вы, кажется, прибыли в город незадолго до того, как всё началось?

Доктора в который раз переглянулись. Каждый раз, когда они так делали, между ними словно происходил маленький диалог. Удивительно, как тесно связывает людей общая беда.

– Да, – снова заговорил Дэниель. – Меня отправил на испытательный срок институт, в котором я собирался работать, а Артур проходил учебную практику.

– Институт… заграницей?

Дэн невесело кивнул.

– И после всего случившегося тебя, разумеется, не приняли?

Кипс с напряжением чиркнул вилкой по тарелке – раздался противный скрип.

– К чему глумиться? – ершисто отмахнулся Дэниель. – Это было предсказуемо.

– Я не глумлюсь, просто это подозрительно похоже на умышленный саботаж – Симеон сделал всё, чтобы не отпускать своего подданного.

– Тогда при чём здесь я? – впервые подал голос Артур. – И весь город?

Ребекка закусила губу.

– А, ты же из Роткетихриума, да, Артур?

– Ещё нет, э… то есть тогда никто его так не называл. Не суть. Я провёл там раннее детство, потом родители переехали в… сюда, – дантист подпёр щёку кулаком – лишь бы показать, что эта тема ему безразлична, когда, очевидно, это было не так.

– Значит, ты не застал трагедию с Катриной, но наверняка слышал о ней. Ио слухах, что Симеон был в этом как-то замешан. Я хочу сказать… если я правильно помню, два года назад Александер пытался наладить связь с соседними графствами – это могло не понравиться Симеону, и тут из-за границы так удобно приходит партия отравленного мяса… Получается уже двойная выгода. А ты… – она бессильно пожала плечами. – Возможно, ты просто оказался не в том месте в неправильное время, так же бывает?

– Из-за Иратилима родители и уехали, – кивнул Кипс, пропустив последнюю реплику мимо ушей – нарочно или в сильной задумчивости. – Он чудак, но это не значит, что город должен страдать из-за его распрей с Седоном.

И почему-то Артур посмотрел на своего друга, который под этим взглядом совсем смутился и потёр шею, будто это он рассорил правителей двух городов.

– Это уже конспирология, – пробубнил иммунолог.

Амварт сощурила глаза.

– А ты, значит, родом отсюда, Дэниель?

– Отсюда-отсюда, только что это меняет… – последнее черноволосый доктор явно хотел произнести тише, чтобы его не услышали, но что-то озлобленное заставило его, наоборот, повысить голос. Дэн вздохнул. – Я, Джанна, Жюли – мы из приюта, понятно, какого. «Наследие Старого Седона», – передразнил он кого-то.

Ребекка уже слышала это выражение…

– При Грегоре было лучше, – нахмурился Дэниель. – Он обещал пристроить нас, но не успел, а у Симеона были уже другие планы…

Доктор посмотрел на шторку. По одному взгляду было понятно, что – точнее, кто – занимал сейчас его мысли. Однако обычно самолюбивый Дэниель Окнад не стал рассказывать, как бескорыстно приютил у себя двух девушек, которым не так повезло найти своё место в мире.

Артур сжал кулаки – ему передалось настроение приятеля. Он долгое время пытался что-то сказать, открывая и закрывая рот, и наконец решился:

– Того мальчика звали Митчелл?

Когда мисс Амварт поняла, о ком он, её лицо в удивлении вытянулось.

– Да.

– А девочка с ним была?

– Майки, да.

– Угу. Как они?

– Выглядели неплохо: играли, учились. Только Майки была уж очень легко одета.

Что-то наподобие улыбки зародилось в уголках губ дантиста, когда он отвёл взгляд, погружаясь в воспоминания.

– Это нормально. А… Лаура?

– Что Лаура?

– Ничего, забудь.

Артур едва слышно прорычал, встал из-за стола и вышел; хлопнула входная дверь. Ребекка даже не успела крикнуть вслед: «Мне кажется, она уже простила тебя… за что бы то ни было».

Окнад проводил друга обеспокоенным взглядом и уставился в стол, сложив руки перед собой.

– Он принял неудачу слишком близко к сердцу – родное поселение всё-таки. Родителей Митчелла и Майки не удалось спасти от отравления, и Артур стал присматривать за ними. Правда, с собой не взял – это было слишком опасно, учитывая, что на нас ополчились оба города. Возможно, из-за этого они и поссорились с Лаурой, хотя в это я уже не лез.

На некоторое время каждый из врачевателей задумался о своём, и во всём доме повисло молчание. Лишь с верхнего этажа доносились звуки гитары и совсем слабый скрежет пера о бумагу. Затем Ребекка всё же заговорила, но скорее так, продолжая рассуждать вслух.

– У вас прямо семья…

Дэниель с любопытством наклонил голову. Кажется, он был готов уцепиться за любую тему, лишь бы отбросить нависшую тоску о прошлом.

– Мы с Артуром поделились своими секретами – спрошу у него завтра, что за сыворотку правды он приготовил. Твоя очередь для откровений. Тюрьма… кого ты убила?

Ребекка облизнула губы и задумчиво отвела взгляд. Был ли смысл молчать, если она уже проговорилась?

– Б-брата… сводного.

– Он что-то натворил? – Дэн пытался говорить спокойно, хотя его брови уже поползли вверх.

– Вообще-то нет. Но мог. Наверное… Просто нужно было проучить кое-кого.

– «Просто»… убить невиновного назло другому? Это жестоко.

– Справедливости ради, он мог отбиться, если бы не выпил. В этом и была суть: показать, что алкоголь – главный бич и нашего, и всех прошлых и будущих времён.

Дэниель пожал плечами, и что-то внутри Ребекки дрогнуло: неужели и этот интеллигентный человек слаб перед бутылкой?

– Бороться с ним бесполезно, армия противника слишком велика.

– Мухи тоже слетаются на гов…

– Я не говорю, что в пристрастии к спиртному есть что-то хорошее – я всё-таки доктор! Просто это слишком укоренившаяся… традиция, что ли? Что бы это ни говорило о нас, как об обществе…

Ребекка поднялась со стула. Она окинула взглядом стол: большая миска салата, теперь пустая, на том месте, где сидел Артур, чуть ли не вылизанная у Дэниеля и полная – у неё, у леди Бесс. Девушка скривила рот. Когда в последний раз у неё был аппетит?

– Пойду я. Спасибо за приглашение и содержательную беседу, но работа не ждёт.

«И проклятие тоже». Оно могло играть в дружелюбие, защищая от болезни, но никуда не отступало и постоянно напоминало о себе, своей силе. Лучше не злить его.

XIX

Пару дней спустя Симеон Седон вызвал аптекаршу-самоучку к себе. Посыльный бесцеремонно пришёл поздним вечером – Симеон ожидал, что его волю исполнят в любой момент. После рассказа Дэниеля о брате градоначальника эти попытки играть в бога стали казаться не только глупыми, но и забавными.

Ожидаемо, Ребекка доказала право осмотреть Виктора Седона. Девушка поправила Симеона: речь шла об осмотре всей семьи. Замечание Ребекки, казалось, лишь слегка раздражило старика – как грязь под ногтями.

– Сначала Виктора. Я помню всё, что говорил.

Леди Бесс вывели на задний двор. Здесь, поодаль от главной резиденции, стоял ещё один дом: поменьше, но также пышущий богатством. Между домами пролегала ровная линия цемента, будто раньше это был один дом, но затем коридор между крыльями вырвали с корнем.

Виктор сидел в кресле, свесившись на левую сторону. Ему было запрещено покидать спальню, однако для удобства наблюдения за больным в стене наскоро проделали окна и даже вставили стёкла. Напрягающее зрелище – Виктор всё-таки был человеком, а не каким-нибудь зверьком.

Это был высокий мужчина, ещё достаточно молодой, с чёрными взъерошенными волосами, правильными чертами лица – разве что линия челюсти была слишком уж острой – и глубокими синими глазами. На нём была простая рубашка, выправленная с одной стороны и расстёгнутая на две пуговицы, но Бесс предположила, что это «больничная» одежда. Даже сквозь стекло было слышно, с каким трудом и хрипом Седон дышит. Когда он увидел доктора, то приподнялся и открыл рот, но тут же зашёлся в таком приступе кашля, что едва не повалился на пол.

Ребекка быстро омыла руки в спирте и вошла в изолятор. Приложила ладонь к спине больного, чтобы понять, насколько глубоким был кашель. Виктор ещё пару раз пытался заговорить, но всё не мог набрать воздуха. Аптекарша не теряла времени, осмотрела его носовой платок. «Тут запёкшиеся пятна крови, но он завёрнут таким образом, чтобы их не было видно. Зачем?».

Глаза Седона слезились, а сам он дрожал от напряжения, когда наконец смог заговорить:

– Виктор. Рад знакомству.

– Поберегите дыхание, – Амварт достала стетоскоп.

Помимо хрипа Виктор дышал как будто с опаской, сдерживаясь.

– Отвечайте только «да» или «нет». Боль в груди?

– Да.

– Боль в горле?

– М-м-м… нет.

– Горло чешется?

– Да, да.

– Как давно? Две недели?

– Нет.

– Три?

– Почти.

Ребекка невесело кивнула, поджав губы.

– Отдыхаете достаточно? – в сущности это был единственный вопрос, который имел значение. Если Виктор ответит «нет», его уже не спасти.

– Да. Я не хочу ходить. Хочу только ка…

Седон снова раскашлялся. Красноречиво. Ребекка понаблюдала за ним внимательнее: мужчина долго не набирал воздух, а затем громко вдыхал, будто хотел задохнуться, но в последний момент что-то останавливало его.

– Невозможно… – просипел Виктор и помутившимся взглядом посмотрел на лежавшую на тумбе курительную трубку. Ребекка сделала вид, что не заметила этого – лишь из почтения к пациенту. Будь перед ней человек попроще, отчитала бы его за одну мысль о курении при таком кашле.

– Часто Вам вот так не хватает воздуха?

Он лишь кивнул, снова жадно открывая рот.

– Позвольте взять у Вас кровь.

– Мне уже не помочь, – с горькой усмешкой Виктор отдёрнул руку.

– Это для изучения болезни. Чтобы помочь другим.

Не колеблясь ни секунды, мужчина протянул руку обратно и даже попытался сам закатать рукав, но кашель вновь одолел его. Ребекка тем временем подготовила шприц и занесла его над предплечьем пациента.

– Постарайтесь сдерживать позывы, чтобы не пораниться.

Она дождалась, пока Виктор придёт в себя, и быстро забрала кровь.

– Благодарю. Вы отлично справились, Виктор. У Вас есть подсвечник?

Сын градоначальника указал куда-то позади себя и обессиленно облокотился на подлокотник кресла.

– Прямо здесь… анализ? – в комнате было много книг: Виктор явно обладал острым умом, однако ходучка заставляла его говорить обрывистыми фразами, как слабоумный. От этого было не по себе.

– Нет. Хочу порекомендовать Вам упражнение: по очереди зажигайте и задувайте свечи. Сначала медленно, потом быстрее. Лучше делать это с кем-то – на всякий случай. Меня больше всего беспокоят Ваши лёгкие, они явно страдают от неравномерного дыхания. Это упражнение должно выровнять его.

– Есть смысл?

Виктор с иронией обвёл себя рукой, говоря: «Я и так труп». Ребекка собрала инструменты и покачала головой.

– Вы единственный заразились в своей семье, это так, но Вы уже продержались дольше большинства, если не всех больных. Я не исключаю возможности, что Вы станете первым человеком, пережившим болезнь.

Уходя из комнаты, Ребекка Амварт услышала тихое: «Сомневаюсь…». Она не поняла, был ли это её внутренний голос или всё-таки голос Виктора.

***

Симеон велел сразу вернуться к нему с докладом, но у дверей в главный дом аптекаршу поджидала внучка градоначальника. Она стояла с поднятой головой, как всегда в горделивом спокойствии, но беспрерывно теребила в руке подвеску.

– Как он? – в голосе тоже слышалось напряжение.

– Ваш дед совершил ужаснейшую глупость, предоставив Виктора самому себе. За всё время эпидемии я впервые вижу настолько запущенный случай – из-за кашля он почти не может говорить!

Марибель отвела взгляд и нахмурилась, но затем мотнула головой и произнесла следующие слова с куда большей твёрдостью, чем до этого:

– Симеон не способен на глупости.

«Значит, он умышленно губит собственного сына», – хотела сказать Ребекка, но лишь закатила глаза.

– Из хороших новостей, если их можно назвать таковыми: на данный момент Ваш отец болеет ходучкой дольше остальных.

– Что это даёт?

– Не хочу ничего обещать, но, возможно, его иммунитета хватит, чтобы вылечиться от болезни. Это будет прорыв.

Госпожа Седон кивнула так быстро, будто только и ждала этих слов. Она даже прошептала что-то одними губами, но что именно – Бесс не расслышала.

– Чтобы лучше разобраться, кого затрагивает болезнь, – осторожно начала аптекарша, – мне необходимы образцы…

– А, да, конечно. Я уже взяла у себя кровь. Слуга передаст Вам пробирку, когда будете уходить.

– У себя? – аптекарша встряхнула головой. – Простите, госпожа, я не могу использовать образец, если не видела, как он был взят. Не поймите неправильно, но там может быть чья угодно кровь или не кровь вовсе… Всякое бывало.

Марибель несколько секунд пристально смотрела на Бесс, а затем рассмеялась. Смех у неё был настолько ровный, что казался неправильным, особенно учитывая тяжёлое состояние её отца.

– Ну, хорошо. Тогда возвращайтесь ко мне после разговора с Симеоном.

– Благодарю. Не подскажете… Как убедить Вашего деда, что ему тоже необходимо сдать кровь?

– Можете использовать ту же лесть, что на мне, – пожала плечами девушка. – Уникальность нашей семьи всегда завораживала его.

Ребекка медленно кивнула. Даже Марибель, очаровательная Марибель порой говорила загадками, что её вовсе не красило, к досаде аптекарши.

– Взяв его кровь, как думаете, сможете понять, заразился ли он? – будто прочитав мысли девушки, госпожа Седон вмиг сделалась серьёзной и сосредоточенной.

– В этом суть анализа… Хотя Ваш дед не выглядит больным. У ходучки очень выраженные симптомы – взгляните хотя бы на своего отца. Кстати, как он заразился? Господин Симеон скрыл от меня эту деталь.

– По-Вашему, мы нуждались бы в докторах, если бы могли сами определять такие вещи? Отец заразился одним из первых в городе – это всё, что мне известно. А учитывая, что он больше и охотнее нас общается с подчинёнными, круг подозреваемых – как Вы их назвали? «Нулевые пациенты»? – не сужается.

Мисс Амварт кивнула, нахмурившись от растущего клубка тайн, и уже собралась уходить, когда госпожа окликнула её – слишком громко для столь небольшого расстояния.

– Леди Бесс! Я могу рассказать отцу…

– Что?

Марибель что, замялась? Потупила взгляд, не могла подобрать слов?

– Про… Про Редклэй? Он до сих пор не знает.

– Думаете, его это встревожит?

– Его – да! Из-за кашля Вы не смогли узнать отца, так что не Вам его судить! Но одно дело город… Деми…

Это имя она произнесла совсем тихо, неподобающе тихо для своего высокого статуса. И сильнее сжала подвеску, будто пыталась выжать из неё внутренние силы. Пожалуй, когда речь шла о таком человеке, как Вальдемар, горевать было не стыдно даже члену семьи Седон.

– Он тоже до последнего не поддавался, – Ребекка решила скрыть ужасающую правду о том, что во время вспышки смертельной болезни незаражённый Деми лишил себя жизни сам.

– Ещё бы. Он часть нашей семьи. Мой милый кузен, – Марибель положила руку на грудь и оставила подвеску в покое. Она говорила о Деми с гордостью, но без привычного высокомерия, а просто, по-домашнему. – Иногда мне казалось, папа любит… любил его даже больше меня.

– В таком случае я бы повременила с печальными новостями. Господин Виктор держится, но о выздоровлении говорить пока рано. Сильное потрясение может усугубить его состояние. Во время эпидемий приходится принимать такие непростые, порой бессердечные решения, Марибель…

Сама того не заметив, Ребекка потянулась к руке влиятельной госпожи и крепко сжала её. От ладони до плеча пробежался ток. А ведь они с Седон были чем-то похожи: амбициозные девушки, запертые в клетке обстоятельств… Хорошо, что градоначальница не слышала этих мыслей.

XX

Симеону отчего-то пришлась по нраву идея с дыхательными упражнениями, но навещать Виктора и тем более пробовать на нём лекарства градоначальник строжайше запретил. Без объяснений, но и по тону было понятно, что благородную плоть Седонов не смеет осквернять простая смертная. «Правильно, пусть это сделает болезнь», – Виктор, видимо, и впрямь обладал особенной душой, потому что Ребекке впервые стало совестно за подобные мысли.

Леди Бесс зашла в тупик: целые дни исследований проходили безрезультатно. Кровь Седонов ничем не отличалась от крови других жителей города – разумеется, на что ещё можно было надеяться? Более того, в крови Виктора по сравнению с остальной семьёй не нашлось ничего особенного, что подсказало бы, почему заразился именно он. Ходучка с оскалом пряталась от докторов, как одичавший ребёнок.

«У Виктора единственного в семье светлые глаза… И Толли тоже была светлоглазая, а Деми со своими тёмными бусинами не заразился – или попросту не успел, такой чувствительный! Ведь невеста его вполне поддалась заболеванию. Да бред это! Не может болезнь выбирать по цвету глаз, иначе не вымер бы весь город».

В своих размышлениях Ребекка заходила всё глубже. Она предполагала даже, что заразность зависит от характера, настроения человека, хотя это, конечно, были уже бредовые идеи. Не хотелось и отпускать догадку о причастности к этому делу Симеона. Да, он не смыслит в медицине – и что? Человек, не умеющий обращаться с оружием, с бомбой в руках становится опаснее опытного бойца, так что незнание Седона говорило лишь в пользу его возможной вины.

Дэниель иногда прерывал рассуждения Бесс своим присутствием, но этим непременно раздражал аптекаршу. Он приходил с чашкой чая, предлагал «сделать перерыв», переводил тему разговора на что-то незначительное – то есть на что угодно, кроме пожирающей город эпидемии. Когда Ребекка огрызалась на доктора, тот смотрел на неё так, словно ему была открыта главная истина в жизни, но задетая гордость брала верх, и Окнад лишь пожимал плечами и уходил.

Утренние вскрытия превратились из пугающего события в скучную рутину: в госпиталь круглые сутки приносили умерших, будто выздоровление города зависело только от этого. Может, и зависело… Может, во всём этом был какой-то скрытый смысл, который упорно ускользал от аптекарши.

***

Тело на столе было настолько большое, что его пришлось накрыть двумя простынями, но лодыжки всё равно свешивались с края – это напомнило Ребекке об Артуре. Давно не появлявшемся в больнице Артуре.

Это было неестественно. Огромный Артур Кипс, Здоровяк, который подобно каменной скале не поддавался никаким преградам и волнениям, лежал… не мёртвым, язык не поворачивался его так назвать – безжизненным. Он сразу стал слабым, уязвлённым, будто только и ждал, чтобы его пожалели. Обыкновенно хмурое лицо слегка покосилось от боли – лишь слегка… возможно, так было даже хуже.

Будто из ниоткуда позади Ребекки возник Дэниель – девушка услышала резкий вздох. Иммунолог смотрел с таким страхом, будто на столе лежало что-то, способное в одночасье уничтожить не только город, но и весь мир. Доктор отвёл взгляд, забегал глазами по комнате – как ни скрывал, было видно, что он не знает и даже не представляет, что должен сейчас чувствовать. Затем он проморгался, закусил губу и стремительно вышел из морга.

Ребекке Амварт тоже было не по себе, но не от скорби. Все трое докторов подвергались особому риску, проводя столько времени среди больных; лишь в обществе друг друга они могли ощутить хотя бы видимость безопасности. То, что среди них оказался заражённый, было недобрым знаком.

Тем не менее рука аптекарши не дрогнула, когда она делала вскрытие недавнему знакомому. Безрезультатно: характерных гнойников не было ни в желудке, ни в лёгких, ни в мышцах. «Может, это была не ходучка? – трусливо высунулась надежда. – Все так помешались на этой заразе, что и забыли: раньше люди тоже умирали». Как и иногда просыпающуюся тревогу, надежду Ребекка поспешно затолкала обратно на затворки сознания – её время давно прошло.

Леди Бесс вышла на порог госпиталя. Дэн стоял одной ногой на земле, будто застыл, уходя, облокотился на перила и закрыл лицо ладонью. Его плечи – обычно гордо расправленные, теперь же ссутуленные – изредка вздрагивали. Ребекка закрыла дверь: трудно было в это поверить, но сейчас опытный иммунолог Дэниель Окнад мог справиться со вскрытием хуже, чем самоучка Бесс.

Девушка вернулась к трупу и выдохнула. Вгляделась в побелевшее тело, в открытые органы, в застывшее лицо. Вдруг её посетила мысль… Аптекарша осмотрела зубы умершего, и действительно: отдалённо это напоминало кариес, но больше было похоже, что изнутри зубы уже превратились в пыль и почернели. Ребекка проверила свою теорию, разрезав – не без труда – предплечье. «Уже и на костях?», – такое она видела впервые, и это пугало до оцепенения. Значит, ходучка развивалась, искала новые пути к больным.

Должно быть, в последнее время каждое движение давалось Артуру с огромной болью, а он не мог ничего сделать и даже сказать… В каком-то смысле ходучка тоже была проклятием: вряд ли дантист утаивал симптомы намеренно – болезнь заставляла так поступать, внушала, что даже попытка лечения приведёт к ещё большим страданиям. Таково было предположение мисс Амварт, ведь правду узнать было уже невозможно.

***

Ребекка знала, что Дэниель собирается хоронить друга как положено, что, несмотря на эпидемию, он нашёл каменщика и заказал простое, но качественное надгробие, и исписал не один лист, подбирая эпитафию. Даже странным казалось такое внимание к смерти: разве доктор не должен быть к ней равнодушен? Возможно, поэтому девушка и пропустила похороны Кипса.

Впрочем, вряд ли Окнад держал на неё за это обиду – когда они вновь встретились в госпитале, он был вполне спокоен… Насколько мог быть «спокойным» скорбящий человек, а не было никаких сомнений, что доктор-циник действительно скорбел. Глаза его совсем потемнели от красноты, и он безразлично смотрел вдаль, когда Ребекка брала у него кровь – теперь доктора следили за своим здоровьем ещё пристальнее.

– Если всё закончится, доеду до Рта и заберу Митча с Майки, – неожиданно сказал Дэниель с непонятно откуда взявшейся решимостью в голосе. Или это была даже пресловутая надежда?

– Если, – передразнила Бесс, за что тут же получила осуждающий взгляд.

– Обязательно было это говорить?

Ребекка пожала плечами.

– Я видела, что случилось в Редклэе, а у тебя достаточно опыта, чтобы знать, какой исход наиболее вероятен.

– Вероятность зависит не только от сухих фактов! Человеческий настрой, каким бы эфемерным он ни был, тоже влияет…

Бесс равнодушно скривила рот, хотя сказанное серьёзно удивило её.

– От тебя не ожидаешь такое услышать.

На это Дэниель вздохнул и потёр лоб, на котором за последнее время углубились морщины.

– Потому что не я должен это говорить, – в возникшем молчании отчётливо слышалось имя «Артур». – Но кому-то теперь придётся.

Дэниель не просто работал усерднее; он стал жить изучением ходучки, будто всё остальное потеряло смысл – что было вдвойне странно, учитывая его прежнюю апатию. Он не ел, не вставал из-за стола – да что там, иногда вовсе не шевелился, – пачкался в чернилах и засыпал, уткнувшись в карты больных. Однажды Бесс услышала звук разбившегося стекла и, когда пришла на шум, увидела следующую картину: Дэн сидел, протянув руку в сторону стола Артура. Во взгляде застыла усталая боль, а на полу лежали осколки любимой чашки доктора.

Теперь уже Ребекке приходилось отвлекать коллегу разговорами о далёком, но тщетно: иммунолог даже не смотрел на неё, лишь изредка отмахивался, как от мухи. Дэниель запрещал выбрасывать медицинские принадлежности Артура, причём делал это с таким будничным видом, будто Кипс вышел за продуктами и скоро вернётся. Впрочем, один только халат не мог сдержать безрассудный трудоголизм учёного… Теперь стало ясно, что на это был способен лишь Артур.

***

Ребекке было боязно оставлять Дэна в госпитале одного, и всё же долг звал её. Точнее, её звала Марибель. Короткая записка, присланная с каким-то мальчишкой: «Отцу хуже».

Ни в главном доме, ни во флигеле Виктора аптекаршу никто не встретил – она даже засомневалась, не пустовал ли дом вовсе. Не ловушка ли… Невольно вспомнилась неосторожная фраза: «Пусть тогда болезнь осквернит тело Виктора», – брошенная впопыхах, за которую тут же стало стыдно. И всё же… Могли ли Седоны читать мысли, и, что куда важнее, могла ли Ребекка повлиять на течение ходучки – из-за проклятия, из-за «избранности»? На стороннее расследование, увы, не было времени; леди Бесс поспешила к изолятору.

На вид Виктору не было хуже: он так же сидел в своём полосатом кресле, подпирая подбородок кулаком. В глазах даже таилась какая-то мысль.

– Добрый вечер, Виктор.

– Здрав…

Минутный проблеск затуманился приступом кашля. Он тоже остался прежним, но лишь потому, что хуже стать уже не мог. Седон впился пальцами в подлокотник и уронил голову на колени, пытаясь вдохнуть хоть сколько-нибудь воздуха. Ребекка участливо похлопала его по спине – что ещё оставалось делать с обречённым человеком? «Почему обречённым? – обиделась надежда. – Ещё недавно ты верила, что он может стать прорывом в лечении ходучки».

«Ошиблась», – отмахнулась Бесс. Ей определённо не нравилось, что голоса в голове стали чувствовать себя, как дома.

– Я… делал… упр… – кое-как прохрипел Виктор.

– Отлично. Как успехи?

Седон помотал головой и закашлялся так, что чуть не опорожнил желудок. После этого ему как будто стало легче, и бледный мужчина откинулся на спинку, возведя взгляд к потолку. Он не молился и не боялся неизбежного, а будто спрашивал разрешения пока оставить всё, как есть.

Сейчас, несмотря на его жутко болезненный вид, было заметно, сколько в этом человеке внутренней силы – в движениях, и душевного тепла – во взгляде. А ведь он не мог связать и двух слов. Позади него на стене висели многочисленные эскизы: на каждом Виктор обнимал кого-то. Некоторых людей Ребекка узнала – это были представители правящих семей. Тем не менее это были не пафосные фамильные портреты, а всего лишь наброски, будто наследнику Нового Седона было неловко отнимать время у этих людей и даже у художника. Марибель была права: из-за кашля ни один незнакомец не мог узнать Виктора Седона как следует.

Бесс сглотнула, прогоняя эти мысли. Она доктор – ей и не нужно узнавать пациентов.

– Вы делали упражнение вместе с дочерью, да?

Виктор кивнул и слабо улыбнулся, борясь на этот раз со слабым приступом. Его взгляд просиял, видимо, от одной мысли о семье.

– Она заботится о Вас, правда?

– Как я о ней. Как её м…

Затишье кончилось. Надрывный, гаркающий кашель снова заполнил комнату.

– Нет. Я понял.

Мужчина резко встал. Так резко, как не мог встать ослабленный болезнью человек. С абсолютно ясным взглядом, даже не пошатнувшись, он пошёл к другому концу комнаты. Нет, он пошёл. Внутри Ребекки всё оледенело – она впервые видела, как это начиналось.

Однако не успел Виктор дойти до книжных полок, как свалился так же резко, как до этого поднялся с кресла. Аптекарша поспешила к нему, но, когда взяла его руку, пульса уже не было.

***

Возвращаться в главный дом было как никогда страшно. Девушка знала, что не могла остановить столь стремительную смерть – нет, не она повелевала ходучкой, что за глупое высокомерие её одолело! да и неугодна ей была такая жертва, – однако Седоны видели мир иначе и могли отреагировать самым неожиданным образом.

В доме было тихо, слишком тихо. Ни слуг, ни скрипа половиц, ни тиканья часов. Мисс Амварт поднялась на второй этаж, но и здесь даже не горел свет – хотя время было непозднее, за окном уже стемнело. «Может, ради своих великих свершений правящие умы должны просыпаться до первого рассветного луча, так что и ложатся раньше малюток?». Будто в опровержение этих насмешливых слов откуда-то справа послышался приглушённый стук.

Ребекка знала, что входит в спальню теперь уже прямой наследницы. На мгновение что-то внутри затрепетало, но девушка напомнила себе, что всего лишь идёт сообщать Марибель печальную весть.

Градоначальница сидела в кресле ровно так же, как ещё недавно сидел её отец – свесившись набок. Она не спала, но взгляд был абсолютно застывший, а дыхание – размеренное, точь-в-точь как у спящей.

Ребекка сделала ещё шаг, и что-то покатилось от её ноги, звякнув о неровный пол. Бесс прищурилась, привыкая к почти абсолютной темноте: это была бутылка. Бесспорно, бутылка, и нет, не от молока или минеральной воды. Это была прозрачная бутылка, какие леди Бесс видела ещё будучи «мистером Шмидтом» у самых «творческих» своих пациентов. И откуда такое пойло взялось в закрытом от всего мира городе?

– Б-бесс… – бормотала Марибель, даже не пытаясь встать. А хотела ли вообще пытаться? Могла ли? – Ну, что-о... Вот и нет моего папочки, да. Нет, нет, нет. Вот т-так… бывает… чувствуешь…

Госпожа Седон занесла бутылку над губами, простонала, потрясла её и, театрально вздохнув, кинула себе под ноги. Раздался оглушительный треск – сколько же она выпила?

Ребекка скривила губы.

– Марибель...

Нет, какой смысл что-то говорить, вразумлять? Она уже уподобилась этим бесхребетным калекам, которые ползли к бутылке, стоило мрачным мыслям коснуться их разума. Не пытаясь справиться с горем самостоятельно – да что там, даже не осознавая его, – сразу утопить и эти чувства, и себя самого в мерзком пойле. Самоубийцы и те имели больше воли, чем пьяницы.

Ребекка с резкой горячностью вышла из комнаты, но, стоило ей закрыть дверь, новый прилив неведомой прежде смелости одолел её. Прилив, который невозможно было сдержать секундным колебанием разума. Возможно, аптекарша просто надышалась парами спиртного.

Сейчас Ребекка Амварт решилась на то, что собиралась сделать ещё с прибытия в Новый Седон. Воспользоваться слабостью властной и такой притягательной градоначальницы… Напряжение копилось в девушке так давно, что теперь должно было вырваться наружу.

Сначала Марибель, конечно же, не поняла, что происходит. Потом она, по-видимому, проснулась – лениво заёрзала, нахмурилась. Её дыхание сбилось. В какой-то момент она подалась вперёд, попыталась схватиться за плечо аптекарши, но рука предательски соскользнула. Седон вздрогнула и издала приглушённый визг. Может быть, она и пришла в сознание, но Ребекке было уже глубоко всё равно – даже лучше, если пришла, значит, усвоит урок… если хоть что-то запомнит.

XXI

Ребекка выскользнула из резиденции Седонов в темноту ночи. Девушка не дождалась кульминации, прервалась раньше – удовольствие было так велико, что аптекарша усомнилась, заслужила ли она подобное. В своём расшатанном состоянии – в кои-то веки это было вызвано не проклятием… наверное – Бесс добралась до фабрики и даже умудрилась переодеться в сорочку, после чего рухнула на кровать и… не смогла уснуть. Сердце колотилось до головной боли, хотя усталость накатывала бушующими волнами. Кое-как удалось провалиться лишь в полудрёму.

По ощущениям прошло не больше минуты, когда всё здание загудело. Ещё не до конца бодрствуя, аптекарша подскочила с кровати и инстинктивно потянулась к чемодану. Фабрика что, собиралась обрушиться на неё? За то, что она сделала? Нет, этого не может быть. Гудело не само здание… что-то снаружи заставляло сотрясаться стены, пол, окна, дверную ручку. Монотонный протяжный гул.

Ребекка Амварт наскоро накинула шаль и выскочила на улицу. Гудело со стороны реки, и, уже оббегая здание фабрики, аптекарша увидела источник звука – патрульный катер. Он будто был склеен из неаккуратных листов металла. Но… разве по этой реке хоть когда-нибудь ходили суда?

Бесс следовала за катером по берегу. У ворот фабрики столпились люди, хотя была уже глубокая ночь. Толпу зевак возглавлял… да, это был Симеон Седон. В своём старомодном грубом костюме, скрестив руки на груди. Он смотрел на пришвартовывающийся катер… странно: неотрывно, неподвижно.

На берег сошла женщина в полностью чёрном платье с высоким воротом. Угольно-чёрные волосы были собраны в низкий пучок и зализаны назад. На лице незнакомки покоилось выражение скуки. Она подошла к Симеону Седону, вышедшему ей навстречу, и… протянула руку. Вот так просто, будто главный человек южных графств был ей давним приятелем. Ещё удивительнее было то, что Симеон пожал руку, хоть и скривил губы.

– Мы приветствуем тебя, Агнет, и рады твоему возвращению.

– Знаю, что своевременному, – Агнет обернулась на зевак, всматриваясь в измождённые болезнью лица. Взгляд у неё был до пугающего проницательный. – На этот раз я вернулась не по своей воле – вы привлекли внимание моего начальства, Симеон. Оно считает, вы не справляетесь. Настолько, что прислало меня. Я уже чувствую, как дрожит воздух… Теперь я помогу вам.

Ко всеобщему удивлению Симеон покорно склонил голову перед незнакомой дамой.

– Завтра. Собери тех, кто за это ответственен, – женщина в чёрном обвела пальцем воздух и, не говоря больше ни слова, вернулась на своё судно.

Симеон повернулся к Ребекке, и лишь теперь она заметила, что рядом стоит Дэниель – как давно он здесь? Иммунолог затаил дыхание, смотря на уходящую женщину с приоткрытым ртом и нежным благоговением в глазах. Симеон же ткнул пальцем сначала в леди Бесс, потом в Окнада, а затем указал в сторону своего дома. Толпа расступилась, давая градоначальнику уйти на мост.

Бесс повернулась к коллеге.

– Ты её знаешь?

Дэниель аж подскочил от неожиданности – то ли увлёкся собственными мыслями, то ли его настолько поразил вопрос Ребекки.

– Ты её незнаешь? – он тут же осёкся, нервно улыбнувшись. – Впрочем, чего удивляться: не всем так повезло с образованием, как мне. Увидимся завтра.

***

Ребекка Амварт не могла уснуть. Она ворочалась и думала, что скажет этой влиятельнейшей Агнет. Очевидно, она знала об эпидемии и о том, что доктора не продвинулись в изучении и тем более исцелении болезни. А ещё Агнет явно была вправе наказать лекарей за провал. Была вправе, была обязана, может, даже была в предвкушении. Как оправдать себя? Обвинить Дэниеля, сослаться на своевольный нрав местных? Ах, если бы можно было рассказать этой женщине о проклятии! Хотя, может, она знала уже и об этом …

Аптекарше не удалось ни поспать, ни обдумать план действий. Кое-как приведя себя в порядок, она направилась в резиденцию Седонов, а в мыслях был лишь столь желанный сон.

Симеон и Дэниель уже ждали её в кабинете. Ребекка чуть не подавилась от вида иммунолога: идеально причёсанные волосы, начищенные до блеска ботинки, выглаженный халат с… это что, розочка в петлице? Сам Дэниель стоял чуть ли не с гвардейской выправкой. «Подонок, не мог предупредить, что нужно разодеться, как на парад?». Ребекка встала рядом с иммунологом, подавила зевок и поправила выбившуюся белую прядь. Дэниель скривил губы и слегка отстранился от неё. «Подонок».

Стали ждать. Аптекарша шмыгнула носом. Открыла было рот, но Симеон, стоявший перед докторами, строго приложил палец к губам. Тут же послышался стук двери, градоначальник суетливо отошёл в сторону, и через мгновение в комнату вошла Агнет. При свете было заметно, что у неё были яркие, неестественного огненного оттенка глаза, обрамлённые тёмными кругами, выдающиеся скулы и потрескавшиеся пухлые губы. Да и вообще её лицо было удивительно… геометрично.

Она обвела взглядом докторов, задержавшись на Ребекке. Аптекарше, разумеется, показалось, что на неё смотрят с осуждением, но она лишь слегка поклонилась. Агнет резко указала пальцем на Дэниеля.

– Имя?

– Дэниель Окнад, госпожа. Из…

– Я не спрашивала, – палец указал на Ребекку. – Имя?

– Леди Бесс. Госпожа.

– Что это значит?

– Я предпочитаю, чтобы меня называли именно так, – пожала плечами Бесс. Рядом громко вздохнул Дэниель.

Агнет слегка наклонила голову и приблизилась к девушке. Она долго молчала, изучая лицо аптекарши, а затем снова задала вопрос:

– Ты не отсюда, верно? Не из южных графств.

Ребекка быстро, судорожно кивнула. Заглянув в глаза таинственной незнакомке, она нашла в них отблеск… чего-то вроде ностальгии. Наверное – трудно было сказать. Агнет улыбнулась одними губами.

– И меня, стало быть, не знаешь?

– Скажем так, никто не соизволил заранее представить Вас.

Дэн устало потёр переносицу.

– Госпожа Иратилим, она всего лишь медсестра-недоучка, не стоит…

– Я всем уделю время, Дэниель. Хотя тебя я помню. Институт… Только вот сейчас ты стоишь здесь, рядом с «медсестрой-недоучкой», а не в институте.

Окнад неловко замолчал – Ребекка впервые увидела его с опущенной головой. Агнет стала расхаживать по комнате, деловито сложив руки за спиной. «Тук-тук», – позвякивали каблуки. Или это было похоже на «тик-так»?

– Я говорю – вы поправляете, если я не права…

Она пересказала события последних двух месяцев с фотографической точностью, будто сама была и здесь, и в Редклэе. Или у неё повсюду были глаза и уши – Ребекка по-прежнему не знала, кто стоял перед ней. Незнакомка заметила сконфуженный взгляд аптекарши и тихо усмехнулась.

– Я так и не представилась «ле-ди Бесс», – она как будто смаковала это имя. – Агнет Р. Иратилим. Миссионер. Тоже родом не отсюда, но меня и моего брата пригласил Симеон, – она по-свойски улыбнулась градоначальнику. – Работа вынуждает меня часто покидать южные графства, так что я появляюсь только в крайних случаях.

– Где-то я уже слышала эту фамилию. Хм, её сложно забыть…

– Возможно, ты была в городе моего брата, Александера. В отличие от меня он обосновался здесь окончательно. Правит, растит сына, присматривает за зятем… Идиллия, одним словом.

– А, теперь вспомнила! «Р»… Это ведь Роткетихра? Питер?

– Это не имеет отношения к разговору, но да, он мой муж – и ни слова про противоположности! Скажи, Дэниель, – она резко повернулась к заскучавшему иммунологу, и он тут же вытянулся. – Да тише, из института тебя уже никто не выгонит. Как думаешь, из-за чего началась эпидемия?

– Я полагаю…

– Нет, как с ней бороться?

Дэн выждал несколько мгновений, чтобы Агнет определилась с вопросом. Она молчала.

– Мной был выбран…

– На самом деле я хотела посоветоваться с вами обоими. Я думаю устроить званый ужин в честь моего приезда. Дэниель, мысли?

Иммунолог так и застыл с открытым ртом; лишь нервно дёрнулась бровь.

– Званый ужин, я не ослышался? В разгар эпидемии, когда город на строжайшем карантине?

– Леди Бесс, мысли?

Ребекка переглянулась с Окнадом – в его тёмных глазах уже закипала ярость. В ночи, когда аптекарше почти удалось уснуть, её посетили безумные от утомления мысли: «А может, бросить всё? Не лечить. Никого. Вот будет смешно, если болезнь этого и ждёт… да, я славно посмеюсь». Теперь, когда кто-то другой выразил эту точку зрения, Бесс окончательно укрепилась в ней. Она горделиво повела плечами.

– Я поддерживаю эту идею, госпожа. Несмотря на болезнь… нет, вопреки ей нужно напомнить людям о радостях жизни. Возможно, до сих пор мы слишком консервативно подходили к лечению ходучки и потому терпели неудачу.

– Вижу, мой приезд уже даёт плоды, – удовлетворённо кивнула Иратилим. – Симеон, какое помещение предложишь для этого повода?

– Госпожа, это абсурд! – не выдержал Дэн. – Каждый второй человек в городе – разносчик, каждый третий – больной. Толпа в закрытом пространстве… это крушение последнего шанса на спасение.

– Ты, Дэниель, тоже приглашён, несмотря на твой тон.

В отчаянии доктор перевёл взгляд на Симеона, но тот лишь равнодушно отвернулся.

– Я бы предложил старую фабрику игрушек: просторно, и там сейчас никого не бывает, кроме леди Бесс.

Ребекка охотно закивала – может, взглянув на состояние фабрики собственными глазами, градоначальник решит её отреставрировать? Дэниель стукнул каблуками ботинок.

– Я не приду.

– Дэниель! – сейчас голос Симеона был наполнен куда большей пылкостью, чем обычно. – Ты уже промахнулся однажды – дай хоть одну причину, почему мы должны слушать тебя теперь?

Стоя спиной к Седону, Агнет подняла ладонь и отшагнула к нему.

– Не надо, Симеон. Он такой человек. Дэниель, мы пригласим на ужин лишь тех, кто докажет, что благоразумен. Ты думаешь, это первый такой случай? Мой братец мог бы рассказать тебе, что и во время войн устраивают танцы и ставят пьесы.

Иммунолог пробормотал что-то совсем уж невнятное и вылетел из кабинета, хлопнув дверью. Симеон покачал головой, но под пристальным взглядом госпожи Иратилим так ничего и не сказал.

***

Подготовка к званому ужину не затронула Ребекку: по размеру фабрика походила на маленький город, так что из сторожевой рубки аптекарша не видела и не слышала, как облагораживают центральный цех. Все хлопоты взяла на себя Агнет, леди Бесс оставалось лишь выбрать платье, в котором она пойдёт на, пожалуй, самое неожиданное событие эпидемии. Как бы мрачно это ни звучало само по себе, девушка была в предвкушении; она и не догадывалась, что уже долгое время хотела не думать о ходучке хотя бы один вечер.

Украшенный к празднику цех выглядел… уютно, насколько это было возможно. У дальней стены сдвинули столы в виде буквы «П», отдельно стояли подносы с закусками и напитками – то, что в городе всё ещё хватало еды на такое пиршество, не могло не обнадёживать; были и игральные столы, а центральную часть «зала» расчистили под танцевальную площадку. Удивительно, как Агнет сумела в такой короткий срок организовать всё и, главное, всех.

Публики было не так много, как опасался Дэниель – места хватало, даже чтобы посплетничать без лишних ушей. Если было с кем. И о чём.

Разумеется, даже в своём лучшем платье Ребекка не могла перещеголять педанта Дэниеля – оставалось чистейшей загадкой, откуда у него столько изысканных костюмов. Впрочем, наряд господина Окнада едва ли сочетался с его угрюмейшим выражением лица… глаз. Обязательным требованием для всех гостей было ношение маски, но не как на знаменитых карнавалах, а простой медицинской. Некоторые, тем не менее, подошли к вопросу творчески и украсили свои тряпичные маски бусинами или нитками. Кто-то даже сделал нечто наподобие маски чумного доктора. Если подумать, в этом был свой шарм.

Дэн стоял у стены и отпугивал гостей хмурым видом. Всех, кроме Ребекки, которая привыкла к его высокомерным замашкам. Она завела руки за спину и прислонилась к стене, перекатываясь с пятки на носок. Девушка весёлым взглядом обвела зал, затем повернула голову к иммунологу, на что тот лишь неодобрительно покачал головой. Аптекарша вздохнула и закатила глаза.

– Не ведают, что творят, да?

– Даже не пытайся – я прекрасно помню, что ты поддержала это безумие.

Теперь девушка развернулась к доктору всем телом.

– Может, это знак? Сама судьба намекает, что пора меняться: всё это время мы не слушали друг друга, пытались доказать каждый своё, добиться расположения Седонов, – Ребекка более суетно оббежала глазами зал, но так и не нашла стройную черноволосую фигуру. – Нам хоть что-то это дало?

– Я потешил свою несоразмерно высокую самооценку.

Дэниель произнёс это с таким серьёзным выражением, что до Ребекки не сразу дошло, что это был шутка. Шутка! Из уст человека, который был похож на кладбищенского ворона. Такие волшебные «плоды» давал приезд Агнет?

Бесс рассмеялась, уронив голову на грудь. Именно в этот момент к ним подошла Агнет Иратилим, которую сегодня называли «хозяйкой вечера». Её глаза были дружелюбно сощурены, но из-за маски нельзя было понять, улыбалась ли она на самом деле – Ребекке почему-то казалось, что нет. Оба доктора моментально отстранились друг от друга, Дэниель прочистил горло.

– Итак, все собрались, – Агнет оглядела зал, подёргивая пальцем в воздухе, будто пересчитывала гостей, – можем начинать вечер. Танцем, разумеется.

Миссионер впилась взглядом в докторов, те переглянулись между собой. В глазах Дэна мелькнуло если не отвращение, то страх, Ребекка же просто фыркнула.

– Вы специально подобрали наряды под цвет жидкостей ходучки? – Иратилим кивнула на их одежды.

Врачеватели ещё раз осмотрели друг друга, почти одинаково опуская и поднимая головы. Действительно: Ребекка была в тёмно-бордовом платье с фатиновыми вставками и поддельными рубинами – как кровь, а фрак Дэниеля с узорами из пайеток на плечах был не его любимого чёрного, а бежевого цвета. Как гной. Это было смешно на грани нелепости.

– Ни в коем случае, – буркнул Окнад.

– Но совпадение красивое, так что вы будете открывающей парой.

– Нет! – одновременно выпалили Ребекка и Дэниель.

– Вы доктора. На вас смотрят с надеждой – не только сегодня, но и каждый день. Ваша задача на вечер – настроить людей на праздник, отвлечь от беды, – Агнет с весьма угрожающим видом кивнула в сторону танцплощадки.

В знак протеста Амварт сложила руки на груди, а вот предатель Дэниель задумчиво почесал подбородок, после чего подставил локоть аптекарше. Та подозрительно покосилась на него.

– Ты вообще не хотел идти, а теперь танцевать рвёшься?

– Мы должны подать людям пример – это так. По-моему, госпожа Иратилим лишь намекает, что пора меняться.

– И где Вы были раньше, госпожа Иратилим!

Ребекка совершенно неохотно положила ладонь на локоть своего «партнёра» и тихо простонала. Агнет кивнула и чеканящим шагом ушла к граммофону.

– Ты танцевать хоть умеешь, доктор медицинских наук? – бросила Бесс.

– В институте были ежегодные балы. Я куда больше беспокоюсь за тебя.

– Меня по балам таскал муж матери.

Приглушённые звуки музыки эхом отскакивали от стен завода. Мелодия была отдалённо знакома Ребекке, но она всё равно позволила Дэниелю вести танец. Благо, докторам было удобно танцевать друг с другом из-за одинакового роста.

– Вальс – не лучший выбор для вечера, на котором у половины гостей кашель или другие проблемы с дыханием, – протянул Окнад и тут же, чуть не сбившись, продолжил вполголоса отсчитывать такт.

Он двигался решительно, но скованно. Со стороны вряд ли смотрелось красиво. Ребекка, напротив, добавляла в танец мелких деталей вроде красиво изогнутой кисти, но не могла поймать общую картину. Наверное, тоже выглядело так себе… Хорошо, что публика сегодня была невзыскательная.

Бесс перевела взгляд на притихшего Дэна. Он перестал считать вслух, но не сбивался. Его тело будто двигалось отдельно от разума, а разум занимали мысли невесёлые, судя по глазам – маски ещё и подчёркивали малейшие изменения во взгляде.

Когда холодная рука в перчатке – с этим медицинским атрибутом Дэниель не смог расстаться даже сегодня – сжала ладонь Ребекки до боли, она не выдержала:

– Эй!

– М? Прости.

– О чём задумался?

– Что сказал бы Артур на это сборище…

Ребекка кое-как пожала плечами.

– Что-то вроде «параша, у нас в деревне лучше»?

Дэниель покачал головой, но в уголках глаз собрались морщинки, которые говорили о том, что иммунолог улыбнулся.

– Онненавидел, когда его называли деревенским, но да, так бы он и сказал.

Бесс думала, что на этом их «светская» беседа кончится, но Дэн вдруг продолжил:

– Мне непривычно без… авторитета, – у него то и дело перехватывало дыхание от танца, но он не замолкал. – Сначала приют, потом институт, потом… Артур чаще повторял, что нам нужно держаться вместе, но, думаю, для меня это было на самом деле важно.

– Вряд ли ты хочешь, чтобы я тебя пожалела…

– Мне просто нужно было сказать это вслух.

– Джанна и Жюли?

– Мы слишком тесно общаемся – они и так обо всём догадываются. Мне нужны были… гм… новые уши.

– Я в таком возрасте, что к новизне моих ушей могут возникнуть вопросы.

– Ты младше меня!

– Я женщина. Если мы не разрешаемся потомством в ту же секунду, как становимся на это способны, – нас записывают в старухи.

– Жаль, конечно, что медицина отстаёт в вопросе… уф… изучения женской физиологии в сравнении с мужской.

– Ах, где же я это слышала!

Они на какое-то время замолчали, чтобы перевести дыхание, а, когда Ребекка снова захотела кое о чём спросить Дэна, музыка стихла. Они с иммунологом тут же разошлись, аптекарша потёрла ладони и облизнула высохшие губы. Она знала, что вальс способствует сближению танцующих, и потому воспринимала желание остаться в компании Дэниеля со скепсисом – в конце концов, из всех гостей именно с ним девушка была наиболее близка, так что желание это было вполне разумным.

За главным столом Дэн и Бесс снова оказались рядом, к тому же на почётных местах в центре. Кто-то, впрочем, не дождался окончания танца и уже приступил к еде. И не только.

Дэниель легонько толкнул Ребекку локтем в бок и кивнул в сторону.

– По крайней мере, они дезинфицируют желудочно-кишечный тракт.

Двое гостей выпивали из рюмок и держались – да, тоже оба – за горлышко пузатой прозрачной бутылки.

Ребекка лишь цокнула языком. Она всматривалась в лица сидящих за столом женщин, несколько раз цепляясь взглядом за чёрные локоны Агнет Иратилим. От иммунолога не укрылся этот жест, и тогда девушка наскоро спросила:

– Джанну с Жюли ты, разумеется, оставил дома?

– Даже без карантина они не пришли бы сюда по собственной воле. Джанна не любит танцевать на публику, а Жюли становится плохо в обществе.

– Понимаю, почему вы живёте вместе.

Однако мысли Ребекки Амварт занимала другая. Потеряв всякое терпение – она уже правда начала волноваться, – аптекарша решила узнать напрямую:

– А что с Марибель? Я не видела её со смерти отца – она не зарази…

В этот момент над докторами нависла Агнет. Она напоминала учительницу, следящую, чтобы класс не списывал во время самостоятельной работы.

– Я вас отвлеку: леди Бесс, тебе просили передать.

Она изящно протянула возникшую словно из ниоткуда записку. Окнад бросил на неё незаинтересованный взгляд и тут же отвернулся.

– Как вам вечер? – Агнет переводила взгляд с иммунолога на его коллегу. – Дэниель, уже убедился, что в этой затее не было ничего дурного?

– Дурное и хорошее можно найти в любом предмете, но именно поэтому сейчас я не в полном упадке духа.

– Философично. Леди Бесс, Марибель не пришла, потому что носит траур по отцу… если ты интересуешься. У Симеона такой роскоши нет.

«Траура или возможности носить его в уединении?».

Когда Иратилим ушла проверить остальных гостей, Ребекка нетерпеливо развернула записку, не особо стараясь скрыть содержание от Дэна: по размеру это была почти визитка, вряд ли можно было что-то разглядеть с соседнего места.

Красными чернилами было выведено короткое послание:

«Уже догадалась?

– Ди».

Вот теперь Ребекка нарочито быстро и громко положила записку на стол содержимым вниз и выдохнула через щёлочку губ. Дэниель лишь на мгновение задержал на девушке вопросительный взгляд.

Остаток вечера мисс Амварт не помнила, потому что мысли занимала подозрительная – нет, подозрительнейшая – записка.

***

Откуда Агнет знала Ди и что она о нём знала? А может, стоило спросить себя, кем на самом деле являлась Агнет Иратилим? Или она передала это послание «вслепую», не подозревая, с кем имеет дело?

Вопросов копилось всё больше, и они никуда не исчезли, когда на следующий день миссионер Иратилим объявила во всеуслышанье, что приглашает Ребекку Амварт в своё первое настоящее жилище в Новом Седоне. Если говорить словами самой Агнет, она «выбрала» Ребекку для этого визита. Не нужно было иметь институтское образование, чтобы понять, что выбор стоял между аптекаршей и Дэниелем Окнадом, поэтому с ним Бесс решила обсудить эту новость в первую очередь.

Дэниель встретил Ребекку на удивление спокойно, что, впрочем, посеяло только больше сомнений: совсем недавно иммунолог из кожи вон лез, чтобы выслужиться перед Агнет, почему же не был взбешён теперь, когда она отдала предпочтение медсестре-недоучке?

– Я считаю, это логично, что она выбрала тебя, – говорил Дэн, облокотившись на перила винтовой лестницы.

Позади них распахнулось окно, и Жюли стала размашистыми движениями выгонять на улицу дым.

– Неудачные вычисления, – смущённо пояснила девушка.

Дэниель улыбнулся ей и снова подставил лицо холодному бризу.

– Вы с ней спелись… Вот же, это не должно было прозвучать так ядовито! Но правда, вы смотрите на болезнь одинаково, так что естественно, что она тобой заинтересовалась.

– Да, ещё и эта записка…

– Какая записка?

– Я ценю твою воспитанность, но ты буквально сидел рядом, когда она вручила её мне.

Дэн в недоумении нахмурился и покачал головой.

– Не понимаю о чём ты, но ладно.

– Дэниель, хватит шутить, пожалуйста. Ты смотрел на записку собственными глазами. В этом нет ничего дурного. Просто хватит это отрицать, мне и так сложно.

– Хорошо, допустим, только не волнуйся. Агнет имеет такое влияние на людей. Именно поэтому если кто и способен избавить нас от болезни, то она.

Леди Бесс встряхнула головой, прогоняя навязчивые мысли о записке. Вряд ли она играла в этом деле решающую роль.

– Избегать ответственности, конечно, здорово, но это уже слишком.

– Нет, ты не понимаешь: вся суть работы Агнет в том, что она появляется в критические моменты, в дни хаоса, во время бедствий и меняет курс событий. Проминает реальность по собственному разумению. Она на это способна, и таков её долг. Потому её так ценят… и боятся.

– А, это не избегание – очередная магия южных графств.

– Напомню, что большую часть времени Агнет проводит заграницей.

– Тем более! Откуда вы знаете, что она не врёт вам, подпитывая своё мрачное миссионерское эго, – Ребекка произнесла это нарочито низким, глубинным голосом. – Что ж, ты меня убедил: стоит зайти к ней, хотя бы чтобы вывести на чистую воду.

Леди Бесс уже отстранилась от перил, когда вдруг задержала взгляд на иммунологе. Её не покидало чувство, что эпидемия и впрямь скоро закончится. Совсем! Жизнь изменится, придётся привыкать к чему-то новому. Вместе с надеждой эти мысли пробуждали… грусть?

– А ты? – вопрос прозвучал с куда большей заботой, чем Ребекке этого хотелось. – Что будешь делать?

– В смысле? – спокойное лицо Дэниеля подёрнулось от напряжения.

– Когда… – она обвела руками воздух.

– А… Про Митча с Майки ты знаешь – и плевать я хотел на твоё мнение. Потом… – уголки его губ дрогнули – похоже, долгие годы доктору не приходилось заглядывать так далеко в будущее. – Чувствую, нас ждут большие перемены. С Агнет или без – после смертельной угрозы людям свойственно пересматривать взгляды на жизнь. Дальше уже мои спекуляции, но, мне кажется, в свои права вступят наследники – те из них, кто останется жив, разумеется. Правящие семьи далеки от нас, простых смертных, но их сплочённости между собой можно только позавидовать. Особенно дружны младшие; пару раз я видел издалека, как горячо они приветствуют друг друга на семейных собраниях. Так что – кто знает! – возможно, нас ждёт эпоха объединения городов. Может, и ко мне обратятся за советом… для восстановления медицинской структуры Рта, например. Я возражать не стану.

«Словом, лишь бы Артур гордился. Ты действительно не можешь без авторитета, Дэниель», – но вслух Ребекка этого, разумеется, не сказала. А доктор вдруг рассмеялся, покачав головой.

– Но до этого ещё слишком далеко. Для начала не помереть бы нам всем от ходучки, а тебе справится с визитом к Агнет. Не думай, что это будет легко, что бы я ни говорил про «спелись».

XXII

Указания, которые дала Агнет, оказались не нужны: не заметить… дом миссионера было невозможно: на самой окраине города возвышались громадные каменные плиты мертвенно-серого цвета. Они образовывали странную геометрическую фигуру, внутри которой, скорее всего, и располагались жилые комнаты. Вся конструкция была построена гораздо позже остального города, – как давно она здесь? почему аптекарша не замечала её прежде? – и её чужеродность резала глаз.

Ребекка нашла место, где соединялись два узких постамента, и прошла внутрь. Свет не проникал в открывшийся одинокий коридор, но и темно здесь не было. В противовес домам влиятельных южан с их коллекциями картин – голые стены, уходящие далеко ввысь. Да что там – в коридоре вообще не было мебели.

– Агнет? – в вопросе – сомнение на грани со страхом. Ребекка не слышала даже звука собственных шагов.

– Я спускаюсь. Иди прямо, встретимся на балконе.

Другого пути, кроме «прямо», всё равно не было, так что аптекарша нерешительно двинулась по коридору. Вскоре она заметила на полу у стены красные пилюли. С каждым шагом их становилось всё больше.

– Это займёт некоторое время, – виновато усмехнулась Агнет. – Скажи пока, отчего возникла болезнь? Как ты думаешь?

Бесс потёрла руки, косясь на пилюли. Целую красную гору.

– Честно, я думаю, это нечто… ну, не метафизическое. И не из области нейрохирургии…

– Что-то душевное, да?

– Если предположить, что такая материя, как душа, действительно существует, то да, болезнь как будто связана с волнениями этой самой души.

– Чьей души?

– Больного?

– Одного ли? Или…

– Коллективный разум! Было столько разговоров о живых городах и тянущихся связях – конечно, речь о коллективном разуме.

– Значит, это нечто масштабнее, чем переживания отдельного человека.

Ребекка остановилась и повернулась туда, откуда пришла. На мгновение ей захотелось вернуться – доказать что-то? Аптекарша мотнула головой и пошла вперёд. Вдалеке уже показался свет.

– Даже у коллективного разума есть нечто вроде предводителя.

– Вот именно: «нечто». Как быть, если предводитель – не человек? – вкрадчиво спросила Агнет.

– А что же тогда?

– Явление. По долгу службы я тонко чувствую настроения не только толпы, но и места, события. Что есть суть эпидемии?

– Боль? Страдания? Смерть?

– Всё это последствия. Они ничтожно малы по сравнению с целым. Что есть суть эпидемии?

– Простите, Агнет, где этот Ваш балкон и как долго Вам ещё спускаться? Когда мы сможем нормально поговорить?

Всё это время голос госпожи Иратилим раздавался где-то в пространстве и нигде одновременно.

– Что есть суть эпидемии, леди Бесс? На третий раз должно повезти.

– Суть, суть, суть…

«С Агнет или без…», – в воспоминаниях всплыло бледное, но наконец-то спокойное лицо Дэниеля, его слова о будущем южных графств.

– Перемены, – осенило Бесс.

– Верно. Метаморфозы. Весь город входит в эпидемию одним и выходит другим. Но какая взаимосвязь: бич – это оформившееся изменение, или изменение по природе своей – бич?

– Как будто разговоры помогут побороть эпидемию! И без реальной угрозы под боком я устала от пустословия, а теперь просто ищу лекарство. Остальное – приложится; нет – не очень-то оно было важно.

Ребекка Амварт заметила на полу лужицы воды; стены тоже стали влажными. Говорить об этом аптекарша не стала, чтобы разговор не свернул совсем уж в бессвязное русло.

– Ты была гораздо ближе к разгадке, когда я приехала.

– И уж точно до этого разговора… – пробормотала Бесс, прокрутившись вокруг себя – даже снаружи это здание не выглядело таким огромным.

– Зачем тогда нужен был званый ужин? Почему ты согласилась на него?

– От отчаяния – сейчас все руководствуются им, если Вы не заметили, – не услышав ответа, Ребекка вздохнула и продолжила. – Я решила пустить всё на самотёк.

– Я слышу в твоих словах осуждение. Это неправильно. Как я уже сказала, тогда ты меньше заблуждалась. Ходучка – это изменение, обрётшее форму; переломный момент сам по себе, без груза прошлого и бремени будущих решений.

– Выходит, болезнь отбирает достойных эти изменения пережить? Так, что ли?

– Отбирают хлеб у нищего. Ты почти пришла, я слышу. Я чуть задержусь. Когда войдёшь, полюбуйся видом на реку, а затем зажги керосиновую лампу – на улице уже темнеет.

На глазах у Ребекки свет впереди преобразился в проход на открытую лоджию. Каменный пласт с большими грязными лужами, придававшими всему небрежности – просторно, но пусто. Однако вид действительно завораживал: река без имени делала крутую дугу. Поверхность воды слегка подрагивала, выдавая в глубине бурный поток. Вместо перил был длинный низкий жёлоб, на котором покоилась старая керосиновая лампа и коробок спичек. Ребекка чиркнула спичкой, поднесла огонь к лампе, и…

Пламя в один миг разнеслось по жёлобу, перекинулось на лужи и отрезало Ребекку от единственного выхода. «Керосин!». Девушка затопала ногами, боясь, что коварная жидкость осталась на сапогах, но огонь не приближался.

Стоило аптекарше подумать, что теперь Агнет не сможет пройти на балкон, как из пламени, взмахнув рукой, вышла Иратилим. Целая и невредимая.

– Агнет, хватит. Я понимаю: загадочность и мистицизм, но это… Это уже слишком, – под напором черноволосой девушки, идущей прямо на неё, Ребекка отступила ближе к краю, пока не запнулась о жёлоб. Сердце пропустило удар – на мгновение показалось, что сейчас аптекарша потеряет равновесие и полетит в чёрную воду.

– Отбирают хлеб у нищего, леди Бесс. Болезни нет дела до людей, она нацелена на город как явление. Начав свой марш, она не остановится, как само время, которое, как известно, нельзя повернуть вспять. Лекарства не существует, уберечь здоровых – не выйдет. Единственный возможный исход – конец всего. Ведь что есть эпидемия, если не олицетворение переломного момента? Сломать всё до основания, чтобы построить новое.

– Естественное желание человека если не предотвратить подобное, то хотя бы отсрочить, – Ребекка поёжилась. Иратилим подошла к ней вплотную.

– Тут ты права, и ваши попытки найти панацею стали той ещё костью в горле. Но… – женщина впервые улыбнулась во все зубы. – Ты исключительная.

Она ткнула Ребекку в грудь, и в том месте аптекаршу пронзила такая боль, что та впервые взвыла в голос. Боль, которую невозможно было спутать – проклятие. Оно замолкло, стоило мисс Амварт войти в этот странный дом, причём замолкло не примирительно, а испуганно и резко, что не могло не напрягать – после всех этих дней гораздо привычнее было с проклятием, чем без него. Теперь в груди жгло с тошнотворной силой, но и это напоминало скорее извивания загнанного зверя.

– Твоя исключительность вызывает у меня любопытство, – Агнет с умилением наклонила голову. – Поэтому, вопреки данным мне указаниям, я предложу тебе выбор. Твоя жизнь будет спасена, ты сможешь навсегда покинуть южные графства. Одно условие: все люди до единого, даже в нетронутом городе, сию же секунду погибнут – у меня есть на то распоряжение. Зато ты будешь жить! В противном случае, – ещё одно прикосновение – в плечо. И такая же всепоглощающая боль, – мне придётся от тебя избавиться. Конечно, тогда город продолжит какое-то время бесцельно существовать, но он обречён, так что ты лишь отсрочишь его исчезновение и продлишь страдания жителей.

– Не очень-то это похоже на выбор, если ты склоняешь меня на одну из сторон.

– Последнее слово за тобой.

Вырваться из южных графств и избавить землю от этих безумцев! Несколько месяцев назад Ребекка не раздумывая согласилась бы, зачем она вообще стала возражать? Да потому что от одной мысли о мгновенной смерти всех этих людей сердце защемило, и эта боль не была похожа на проклятие – она шла от души.

Южные графства незаметно перестали будить в Ребекке отвращение, потому что стали частью неё самой; в местные законы хотелось верить, какими бы абсурдными они ни казались; в странном городе хотелось… да, остаться. Аптекарша провела столько времени, исцеляя или хотя бы пытаясь исцелить эксцентричных жителей, и их состояние теперь было плодом трудов леди Бесс. Да, она делала это, спасая собственную жизнь, но в конце концов проклятие стало ниточкой, связывающей Ребекку Амварт и три города южных графств. Так что выбор, представленный с таким очевидным перевесом одной чаши весов, был сделан в пользу другой.

Ребекка уже открыла рот, чтобы озвучить своё решение, когда в мысли закралось недоверие, будто перед девушкой стоял шарлатан. Агнет убьёт аптекаршу – что дальше? Где гарантия, что затем она не претворит свои планы по уничтожению южных графств? Только теперь не будет никого, кто мог бы её остановить, потому что единственный такой человек стоял сейчас напротив миссионера и боролся с болью в плече. Ребекка вполне могла быть избранной из-за проклятия: само нутро ходучки открылось ей и никому больше, и, если она принесёт себя в жертву, это знание исчезнет навсегда. Но… Возможно, южане смогут выжить из чистого упрямства. Им нужен был лишь шанс.

Не говоря ни слова, Ребекка обхватила Агнет за талию, сцепила руки в замок и что есть силы прогнулась в спине. На мгновение лёгкость падения пересилила грызущую теперь уже всё тело боль.

В последний раз мелькнули всполохи пламени, каменные глыбы, чёрная земля и затянувшееся облаками небо. Рядом беззвучно кричала Агнет, а в ушах свистел ветер.

Эпилог

Лишь несясь в беспросветную пропасть, Ребекка всё поняла. Река никак не приближалась. Да не было никакой реки… Несясь в бесконечную пропасть, Ребекка Амварт поняла, что имел в виду мистер Ди.

Она была мертва. Давно. Что же стало причиной? Должно быть, месть родственников умерших пациентов «мистера Шмидта». Неблагодарные, заразившиеся идиотизмом своих близких слабаки!

Она была мертва с тех пор, как пересекла границу южных графств. Да не было никаких «южных графств», никогда не существовало! Ни Роткетихриума, ни Редклэй-Майнс, ни Нового Седона; ни Иратилимов, ни Чиприков, ни Марибель. Трагедии прошлого, о которых до сих пор горевали, и амбиции будущего, которые с таким жаром обсуждал Дэниель, были пустым звуком. Напрасно Ребекка заставляла себя поверить в странность, почти сказочность происходящего, привыкала к нелогичным законам. Главное: зря проникалась судьбами призраков, боролась за спасение эфемерных жизней.

Всё это было лишь плодом её рассудка, бьющегося в предсмертной агонии. Неизвестно, сколько времени прошло на самом деле, но Ребекка провела месяцыв южных графствах – она чувствовала, что «прожила» это время, и не могла поверить, что его не существовало! Вот, что представляла из себя настоящая адская пытка.

Ребекка будет вечность жалеть о своём заблуждении. Это была ложь. Столько месяцев… впустую.

Когда Агнет с Ребеккой полетели в пропасть, никто не заметил маленькую записку, вывалившуюся из кармана строгого чёрного платья миссионера:

«Эй, ты, по ту сторону. Знаю, Ребекка догадалась, хоть и поздно, но она неправильно догадалась. Она умерла задолго, задолго до того, как бежала на юг. Вся эта история с мистером Шмидтом… Её тоже не существовало, предсмертная вспышка сознания породила и эту небылицу. Серьёзно: годами травить людей, натягивая мужские портки, и оставаться неуловимой? Я знаю сказочки и поинтереснее.

Ребекка Амварт умерла в тюрьме, куда попала – благодаря ходатайству своего отчима – после неуклюжего убийства сводного брата. Причина? Простая пневмония, до которой тюремному доктору не было дела – тут Ребекка права, среди них уйма жестоких людей. А все эти мечты об аптекаре-самоучке, о серийных убийствах пьяниц были именно что мечтами человека, прожившего настоящую жизнь впустую. Как унизительно, не находишь?

Но ты не скажешь ей об этом, правда? Не нужно. Урок, который я преподнёс ей на блюдце с жёлтой, красной и чёрной каёмочкой, она не усвоила, так что страдать ей теперь вечность не по своей трагедии».