Там наверху

Там наверху

— Ну вот, молодец. Экзамен ты сдала, завтра познакомишься с первым подопечным. А пока... как насчет того, чтобы отметить повышение?

— Что может леди ответить на такое предложение? Только — да, да и еще раз да!

— Тогда следуйте за мной, леди, — Тед галантным жестом предложил Эмме руку.

Над входом в бар сияющие буквы складывались в поистине оригинальное название "Райский уголок", к которому прилагались кривовато изображенные пальмы.

— Бывала здесь? — поинтересовался Тед, открывая перед дамой дверь.

— Смеешься? Куда уж простому курьеру. Да мы вообще наверх почти не поднимались, столько дел там, внизу... все доставки исключительно срочные, сам знаешь.

— Знаю, — улыбнулся Тед и тут же занудно добавил. — Вообще-то, официально твоя старая должность называлась "вестник".

— Ага, а неофициально — "ангел на побегушках", — хихикнула Эмма. — Нет, я не жалуюсь, мне там нравилось. Все эти... пророчества, видения, благие и не очень вести, они требуют изрядной доли артистизма и изобретательности при доставке. Просто хочется ведь и разнообразия.

— Ну, изобретательность тебе и на новом месте понадобится. А уж разнообразие, считай, гарантированно. И раз уж мы о работе..., — он усадил спутницу за маленький столик, скрылся за спинами посетителей у стойки и тотчас же вернулся с двумя коктейлями в руках. — Здешний фирменный — "Райское блаженство". Главное, не спрашивать, что они туда намешали. Итак... тост!

— Тост, тост! — тут же подхватили окружающие, которые еще миг назад на них внимания не обращали.

— За прекрасную Эмму, нового ангела-хранителя, да будут чисты ее крылья!

— Ура Эмме! — раздалось со всех сторон, и девушку на мгновение захлестнуло волной ободряющих возгласов, дружеских похлопываний по плечу и прочих выражений радости. Но волна схлынула так же быстро, и все вернулись на свои места.

— Обожаю это место, — Тед смаковал коктейль. — Здесь всегда получишь то, что хочешь — хоть компанию, хоть одиночество, только пожелай.

— Да, тут интересно, — Эмма, не скрывая любопытства, вертела головой, разглядывала светящиеся фигуры посетителей.

— Посиди немного, привыкни, а потом я тебя познакомлю с твоими новыми коллегами. Во-он та компания, видишь, возле музыкального автомата? Они все хранители.

— А та девушка, с краю...

— Мюриэль. Одна из самых опытных. Собственно, ей принадлежит последний рекорд — она присматривает за семнадцатью подопечными одновременно. Хм... хотя, уже за шестнадцатью.

— О... вот почему она выглядит расстроенной.

— Да. Потеряла семнадцатого только позавчера. Сегодня был суд, она защищала его до последнего, но... самоубийство...

— Ох, — Эмма взглянула на девушку-хранительницу с сочувствием. — Но почему же... почему она не остановила его?

— Остановила? Ну-ка, быстро, первое правило ангела-хранителя.

— Никаким образом не нарушать свободу воли подопечного, — выпалила Эмма как на экзамене.

— Вот именно. — Тед пригубил коктейль, покачал головой. — Она сделала все, что могла, поверь. Несколько лет возилась. Но он был упрямее.

Эмма опустила глаза, прикусила губу. Ее спутник, словно прочитав мысли, улыбнулся.

— Эй, не бойся. Ты справишься. У тебя все задатки настоящего хранителя.

— Правда? Я... мне немного страшно, — призналась девушка.

— Всем страшно, — усмехнулся Тед. — У тебя получится, вот увидишь.

Чуть успокоившись, Эмма продолжила обводить взглядом внутренности бара, а Тед тихо рассказывал ей о посетителях. Он, казалось, всех тут знал.

— Астрей, он много веков проработал хранителем, теперь молодежь учит. Вон там... Мари и Генрих, познакомились здесь, в баре, теперь их поодиночке и не видят, всегда вместе. Та компания — тоже педагоги. Группа у двери — из отдела священных артефактов. А вон тот столик, в углу, видишь? Там судейские, их ни с кем не спутаешь.

— Да уж, — Эмма повела плечами, словно от холода. — Я никогда этот вид не забуду. Кажется вон тот, что слева, был на моем суде. Их трудно различить.

Девушка вгляделась в высокие фигуры — за сиянием почти неразличимы черты лица, детали одежд. Хотя глаза у них есть. Глаза... большие, темные, видящие тебя насквозь. Она помнила этот взгляд.

— Почему они... такие?

— Ну, они, конечно, меньше остальных похожи на людей, — согласился Тед. — Но это потому, что они старше всех, кого ты здесь видишь. В суде работают старейшины, самому молодому и то больше трех тысяч лет. Со временем все меняются, ангелы не исключение.

Стараясь не думать о бездне веков, Эмма вернулась к изучению посетителей и, наконец, ее взгляд уперся в фигуру, замершую на табурете у стойки. Сияние, более яркое, чем у большинства, не мешало, однако, разглядеть ни меч за плечом ангела, ни черные глаза на замкнутом мрачном лице, ни бутылку в руке — "Квинтэссенция бога" чистейшей дистилляции.

— А это кто? — шепотом поинтересовалась она у Теда.

— Это... Это Норманн. Судия.

— Тоже из суда? — не поняла Эмма.

— Да нет же. Он Судия. Таким как он дано право судить, карать и миловать живых. Видишь, у него меч, а под рукой, на стойке, видишь? Это весы.

— Я думала... что карающий ангел выполняет волю пославшего.

— Нет, — лицо Теда было очень серьезным. — Тот, кто осуждает, должен видеть, к чему приведет его приговор, тот, кто наказывает, не может делать это бездумно, по приказу. Судия не может ошибиться, в его руках огромная сила, одним ударом он может уничтожить человека, целую семью, город, страну...

— Ничего себе работа, — пробормотала Эмма. — Не хотела бы я вот так... решать.

— Он тоже не хотел. Никто не хочет, на самом деле. Это закон — Судией нельзя стать по своему желанию, не подойдет и тот, кто приемлет назначение охотно и с радостью. Норманн — он восемь раз отказывался, прежде чем понял. Он и сейчас рапорты пишет.

Эмма проследила, как подошедший к стойке ангел наткнулся на взгляд черных глаз и по дуге обогнул сидящего Норманна. Она обратила внимание, что, несмотря на множество народа вокруг, табуреты рядом с Судией пустуют.

— По-моему, это ужасно. Он ведь не просил об этой работе, а теперь — посмотри — его сторонятся, как больного.

— Да нет... все не так страшно. Судии вовсе не изгои, их уважают, ими восхищаются, просто... просто с ними трудно дружить, они сами для себя выбирают одиночество.

— Почему?

— Ну.... — Тед пожал плечами. — Они тут единственные, кому работа не приносит радости. И предпочитают тянуть этот груз в одиночку.

— Все равно, это... это неправильно. Нечестно! — выпалила Эмма. И нахмурилась, когда Тед рассмеялся в ответ. — Я все забываю, какая ты молодая. И девяноста нет, верно ведь?

— Восемьдесят шесть,— кивнула Эмма. — И девятнадцать земных.

Они выпили еще по коктейлю, потом Тед отвел девушку, все поглядывавшую на Норманна, к компании хранителей, представил ей всех. Эмму приняли приветливо и радостно, а Тед спокойно вернулся за столик, потягивать коктейль и улыбаться своим мыслям.

Хорошая девочка. Такая молоденькая и такой ровный яркий свет. Он сам напросился экзаменовать ее. После нескольких тяжелых дней в суде, после утверждения приговоров, ему просто необходим был кто-то вроде Эммы. Всем нужна вера. Такие, как эта девочка, помогают ему сохранять веру в то, что он не зря когда-то все это сотворил.

Первое правило

Он задумчиво вертит в руках бокал, пытается смотреть сквозь него на свет, но темная жидкость в объятиях хрупкого стекла кажется почти черной и лишь изредка отсвечивает густым красным цветом. Пригубив ее, он вздыхает и говорит, продолжая давно начатый разговор:

—Нам всем есть что вспомнить... и о чем пожалеть. Вот я, например, большую часть жизни не верил в существовании такой штуки как любовь.

— Разве так бывает? — удивленно поднимает глаза его собеседница.

— И не так уж редко, — кивает он. — Ты все-таки очень молодая, Эмма. И очень мало жила, иначе бы знала…

— Но как же тогда…

— Мне помогли, — он улыбается, и улыбка эта одновременно грустная и светлая. — Ладно, ладно... слушай.

Я работал в королевской тайной канцелярии. Не знаешь? Это то, что гораздо позже стало называться контрразведкой. Моя работа мне нравилась, да и карьеру я делал быстро, к тридцати двум годам под моим началом было уже немало народу. Работа эта, как ты понимаешь, не способствует особой доверчивости. Я и так-то был не особо открытым человеком, а после стольких лет работы верить людям перестал совершенно. А заодно перестал верить во всевозможные высокие чувства, считая их лишь инструментами для манипулирования людьми, да еще источником дохода для поэтов.

Так что, когда в кабаке, где я встречался с агентом, вдруг началась драка, и какая-то девица кинулась ко мне, моля о помощи, я сразу решил, что это подстроено. Однако девице все-таки помог — из любопытства, чтобы узнать, что будет дальше. Как я и ожидал, мне была рассказана стандартная история — сирота, приехала из провинции, денег нет, жилья нет, защитников нет. Она смотрел на меня влюбленными глазами, а меня разбирал смех. Но и тут я решил ей подыграть, мне стало интересно, кто же именно так наивно пытается ко мне подобраться.

Я снял для нее жилье, обеспечил деньгами и стал посещать по вечерам. Она каждый раз радовалась, кидалась ко мне с объятиями, забиралась ко мне на колени, целовала и твердила, что любит меня. А я наблюдал за ней, приставил шпионов следить за всеми ее перемещениями и ждал, когда же она проколется. Я занимался с ней любовью, а после рассказывал о своей работе. Она всегда слушала внимательно... подпирала голову маленьким кулачком, откинув назад волосы, смотрела на меня широко распахнутыми черными глазами... она говорила, что ей интересно все, что касается меня. Я рассказывал ей тщательно отобранные государственные тайны и ждал, где же всплывет эта информация. Я закидывал наживку и ждал, кто же клюнет. Однако время шло, а рассказанное мною нигде не всплывало. Шпионы, приставленные мной, утверждали, что моя подруга бывает только на рынке и в ближайших лавках, что она ни с кем не встречается. Я не верил. Раз не попалась — значит она не так проста, как мне показалось поначалу, значит она хитрее меня. Разумеется, этого я допустить не мог. Я разослал агентов проверить все, что она говорила о себе, я заводил с ней разговоры и пытался поймать на противоречиях — а она только улыбалась своей дурацкой улыбкой, и смотрела на меня все таким же влюбленным взглядом.

Наверное, во мне говорила профессиональная паранойя — издержки службы, что поделаешь. Но чем дольше я не мог доказать, что она работает на наших врагов, тем больше я чувствовал себя обманутым. Понимаешь, была задета моя гордость. И в конце концов я приказал арестовать ее. Я допрашивал ее сам... потом не выдержал и передал дело другим следователям... но она все отрицала, твердила, что она просто любит меня, что ей ничего от меня не нужно, что она хотела просто быть со мной рядом. И даже не плакала — только смотрела и смотрела широко распахнутыми глазами, и в них не было ни страха, ни даже обиды, только удивление и печаль.

И тогда я приказал применить к ней допрос с пристрастием. А через два дня вернулся еще один агент, которого я не стал дожидаться. Он привез неопровержимые доказательства того, что она говорила правду. Запись о ее рождении в церковной книге той самой деревни, что она называла, свидетельства соседей, показания торговца, с которым она добиралась до столицы. Рн проследил весь ее путь от дома до того кабака, и путь этот был прям, открыт и совершенно чист.

Такое бывает—все происходит просто и банально. Настолько просто, что в это трудно поверить. Но я наконец-то поверил. В то, что она рассказывала. В то, что мы встретились случайно. И в то, что она действительно любила меня. Слишком поздно поверил.

Нет-нет, она была жива, ее даже не покалечили, у нас ведь работали профессионалы. Но я... я больше не мог смотреть ей в глаза, в эти огромные глаза, мне было настолько мучительно стыдно... и больно. Я заставил себя лично забрать ее из камеры. Я спросил, чего она хочет — она хотела уехать... уехать из столицы. Я понимал. Я помог ей собраться и проводил до пустынной развилки за городом. Там я наконец собрался с духом, чтобы посмотреть ей в лицо и попросить прощения.

"За что?", — спросила она. "За то, что не верил... в любовь", — пробормотал я. "А теперь — веришь?" Я кивнул. И она вдруг улыбнулась разбитыми губами... радостно так, и шепнула: "Получилось!"

Я хотел спросить, что именно, но в этот миг она сбросила физическое тело. Ты же знаешь, как это выглядит, да? Я увидел сияние, развернувшиеся крылья, лицо без всяких следов побоев. И как дурак не нашел ничего умнее, чем спросить, кто она такая. "Ангел. Я твой ангел-хранитель, Франсуа", — ее голос был прежним. И глаза. И взгляд тоже прежний. Это меня почему-то задело, и я выдохнул: "Значит, ты все же лгала. Играла. Это все-таки была подстава, и не важно, чья..."

— Ты правда так сказал? — не выдерживает Эмма.

— Правда-правда. Мне было больно, сам не знаю почему, и я хотел обидеть ее. Но она не обиделась, она поцеловала меня в лоб, легко-легко, и сказала, что я пойму все потом. И что ей пора идти. Что у нее закончился отпуск и ей пора возвращаться.

Эмма охает и прижимает руку к губам.

— Да, ты поняла. А я понял только гораздо позже, когда узнал, как редко у ангелов бывает отпуск. Тогда же я смотрел на место, где она растворилась в воздухе, и мне хотелось ругаться. И еще плакать, впервые за долгое время.

— А потом?

— Потом... не смотря на вредную работу я дожил до старости. У меня даже была жена. И дети. Все как положено. Ну а потом я умер... и мы увиделись снова. Она рассказывала мне о суде, а я смотрел на нее и знаешь, о чем думал? Что у нее все тот же взгляд. Правда на суде мне пришлось нелегко. Вспомнить все, что я успел сделать... ты же представляешь, я отнюдь не был праведником, да еще работа. Она защищала меня до последнего. Говорила, что я заботился о благе своей страны, о своих подчиненных, и никогда — о своем благе, что у меня хорошие принципы и доброе сердце, что я любил жену... Но все что ей удалось — остановить весы возле равновесия. И тогда она попросила дать мне испытательный срок и поручилась за меня своими крыльями.

— Как это?

— Ну просто... если бы я не справился — она перестала бы быть ангелом и тоже ушла... туда.

Эмма молчит, рассматривая собеседника, потом улыбается:

— Но ты ведь справился?

— Как видишь, — улыбается он в ответ. — Мне дали очень длинные испытательный срок, полтора века, такое редко делают... видно, очень уж сомневались. А может, давали шанс ей одуматься. Смешные…

В этот миг лицо Франсуа вдруг словно освещается, и дело вовсе не в ангельском сиянии. Он вскакивает с места и машет рукой, потом торопливо извиняется и говорит, что ему пора идти. Эмма кивает и смотрит, как он торопится к дверям бара, чтобы осторожно обнять только что вошедшую девушку с огромными черными глазами. И она еще долго провожает их взглядом, грустно улыбаясь.

— Хотел бы напомнить... так, между прочим, — раздается вдруг голос за ее плечом, — что одно из правил хранителей запрещает им во время работы заводить романы с подопечными.

— Я помню, — Эмма поворачивается к неслышно подошедшему Теду и кивает. — Романы запрещены. Но скажи-ка мне, разве там сказано, что хранителям запрещено любить?

И они вместе смеются. Это ведь действительно смешная мысль — запретить любить ангелам. Все равно, что запретить солнцу светить.

Весна

Там, внизу снова наступила весна, и Эмма снова потеряла покой. Каждый год при виде тонких веток, напряженно тянущихся ко вдруг посиневшему небу, нежной зеленой дымки вокруг белых стволов, набухших весенними соками почек, когда воздух наполнялся запахом влажной земли, решительными криками грачей и неуловимым, тонким, звенящим напряжением, Эмму охватывало это чувство. Не тоска, не сожаление и не грусть, а странное чувство, словно что-то только что промелькнуло мимо, совсем рядом, у твоего плеча, но ты не успел его разглядеть и теперь никогда уже не сможешь узнать, что это было. Не понимая, что с ней, и не зная, как с этим справиться, девушка торопилась поскорее выполнить все дела и, убедившись, что с подопечными все в порядке, вернуться наверх, прочь от весенних звуков, и запахов, и чувств.

Устроившись на высоком стуле возле бара и попросив у улыбающегося Теда "Седьмое небо", Эмма мимоходом посмеялась над привычкой, заставляющей называть свою работу "наверху", хотя ей прекрасно было известно, что место, где она теперь обитала, вряд ли описывается обычными геометрическими и географическими понятиям. И все же большинство ее знакомых пользовалось именно этими словами. Не считая Эрика, конечно, который упрямо именовал свое окружение Нижним миром.

На стул рядом с Эммой кто-то опустился. Не желая пока никакой компании, она не подняла глаз от своего бокала, однако почувствовала, как пробежал по коже холодок. Глубокий тихий голос буркнул: "Как обычно", на стойке появилась бутылка непрозрачного синего стекла, тут же почти спрятавшаяся в большой и сильной на вид руке. Проснувшееся некстати любопытство заставило девушку все же взглянуть на соседа. Светлые волосы, темные глаза, сгорбленные плечи и сияющая рукоять меча за ними. Норманн, вспомнила она. Норманн-Судия.

Несколько лет назад, впервые приведя ее в бар, Тед показывал ей карающего ангела и объяснял суть его работы. Потом она еще несколько раз видела высокую фигуру возле стойки, всегда одну, словно его окружала невидимая граница. Раньше и она, как остальные завсегдатаи бара, обходила Норманна стороной, уважая его подчеркнутую нелюдимость, но сегодня что-то не дало ей отвернуться. Что-то в виде соседа было не так. Почему она раньше не замечала, какое интересное у него лицо: не красивое, но с очень яркими чертами, молодое, но с глубоко залегшими складками вокруг рта? Почему она раньше этого не видела?

О... Эмма даже выпрямилась на стуле. Ну конечно, раньше яркое сияние не позволяло разглядеть деталей, черт лица. Теперь же самым ярким пятном оставался меч, сам же ангел почти не сиял. Эмма задумчиво сощурилась... да, вот и крылья его были устало опущены за спиной, светясь лишь кончиками перьев.

Девушка покачала головой, вздохнула, мысленно отругала себя... и, наклонившись к мрачному соседу, кивнула в сторону бутылки и с улыбкой произнесла:

— Это, конечно, не мое дело, но по-моему тебе сейчас нужно что-то более легкое. Что-нибудь вроде "Благодати", солнечное и светлое. Позволишь тебя угостить?

Не обращая внимания на изумленный взгляд собеседника и не очень вежливое "Серьезно?", она махнула рукой бармену. Уточнять заказ не пришлось — тот каким-то образом всегда знал, что нужно посетителю.

Когда перед ними появились два бокала радостно-желтого напитка, она пригубила свой и повернулась к Судие. Тот все еще смотрел на нее удивленно. Девушка сделала еще глоток, почувствовала, как расползается по телу золотистое нежное тепло, коснулась покалывающими кончиками пальцев плеча соседа и улыбнулась:

— Честное слово, это не отрава.

Он дернулся, словно от укола, попытался отстраниться:

— Не трать свои силы, Хранитель.

— Ты устал, — Эмма упрямо снова положила ладонь ему на руку. — Ты устал, а у меня есть, чем помочь.

— Потрать лучше это на своих подопечных.

— О, с ними все в порядке. У моего первого сейчас весенние каникулы, он радостно бегал по лужам весь день и так устал, что уснул засветло. А второй родится только через несколько дней, за ним сейчас присматривает Хранитель его мамы.

— В этом баре полно ангелов, и многие будут рады и твоей компании, и твоей помощи. Почему я?

— А почему нет? Твоя усталость настолько заметна...

— Мне не нужна жалость.

Эмма, не удержавшись, рассмеялась.

— Ты как будто и не ангел. Что за смешные идеи?

— Возможно, я слишком много времени провел среди людей, — проворчал сосед и нерешительно отхлебнул из бокала. — И все же не трать силы на меня, девочка. Если так уж рвешься помогать — вон за тем столиком, видишь, судейские... у них сегодня был на удивление тяжелый день. Можешь мне поверить.

Что-то в его словах заставила Эмму снова ощутить холодное прикосновение. Словно бы сквозняк. Но она упрямо улыбнулась, наклонилась к собеседнику ближе и, словно по секрету, сообщила:

— Честно говоря.. только между нами... я до сих пор не привыкла к ним. Слишком они.... древние, слишком старые, мне становится не по себе от одной мысли об их возрасте.

Норманн покосился на нее:

— А ты в курсе, что мне минимум восемь веков?

— Ну не тысячелетий же, — подмигнула Эмма, и он наконец улыбнулся ей в ответ, кривовато и удивленно, словно сам от себя этого не ожидал.

— Тут ты права, Хранитель.

— Эмма. И не только в этом ведь?

— Не только, — он тяжело выдохнул. — Я действительно устал. Глупо отрицать очевидное.

— И... что-то еще? — девушка вгляделась в лицо Норманна. Он нехотя буркнул:

— Мой рапорт...

— Ты хочешь сменить работу? — Эмма вспомнила вдруг, что ей рассказывал Тед.

— Разумеется, — хмыкнул он. — Но мой рапорт снова отклонили. "Ты самый лучший, продержись еще хоть полвека". Продержись... держаться нужно за что-то.

Эмма помолчала, разглядывая усталую фигуру рядом. Потом резко вскочила, схватила его за руку и решительно дернула:

— Идем со мной.

— Куда.

— Ну какая тебе разница... Идем!

Норманн с подозрением оглядел светло-зеленые стены, белый свет, блеск инструментов:

— И куда ты меня привела?

— А разве не очевидно? — Эмма кивнула на сцену посреди комнаты. Двое врачей, окруживших стол, испуганный мужчина, сжимающий руку женщины, лежащей на столе, спокойный голос медсестры. — Я была здесь вечером... мой второй подопечный должен появиться только через три дня, но его мать была у врача, и я прогулялась по клинике.

— А меня зачем привела?

— Вот же упрямый. Смотри!

Они молча наблюдали за организованной суетой вокруг стола. Эмма улыбнулась, помахала рукой сияющим фигурам, стоящим за плечами врачей и родителей, и снова перевела взгляд на лицо женщины. Вот оно исказилось от боли в последнем усилии.... еще несколько секунд — и комнату наполнил первый крик младенца. Сияющий ангел нежно коснулся его лица, принимая на себя заботу о новом подопечном, но лицо матери, казалось, сияло еще ярче. Малыша положили ей на грудь, и она с усталой улыбкой принялась что-то напевать. Эмма с трудом оторвала взгляд от картины, чтобы посмотреть на своего спутника. Выражение его лица она не смогла толком расшифровать. Было в нем что-то от удивления, и что-то от ожидания, и еще немного боли.

— Ты видишь?

— Что? — он повернулся к ней — Что я должен увидеть?

— Потенциал же. Только что на наших глазах в этот мир вошел бесконечный потенциал. Он может стать кем угодно. Он может сделать что угодно. Самые великие открытия, самые прекрасные творения, самые чудесные приключения — они все ему доступны, все возможны — сейчас. Сейчас, пока что, для него возможно все. Разве это не чудесно?

— Да, — хрипло ответил Норманн. — Для него возможно все. Самое лучшее... и самое страшное. Кто скажет, что он выберет? Кто гарантирует, что спустя много лет мне не придется его... Возможно, так и будет.

— Но возможно, что не так. Возможно, понимаешь? Посмотри же, увидь. Он не обречен. Ты не обречен. Они все... Посмотри, сколько надежды в этой комнате. Сколько любви. Разве ты не чувствуешь? Ты ведь ангел, Норманн.. Ты знаешь, что только это и важно.

— Я знаю, — он с улыбкой посмотрел на Эмму. Впервые — с искренней, не грустной и не кривой улыбкой. — Я знаю, просто иногда... Спасибо, что напомнила, Хранитель.

— Эмма.

— Эмма, — он кивнул в ответ. — Спасибо, Эмма.

Они не сразу вернулись наверх. Постояли еще возле роженицы, прошлись по коридорам, посмотрели на выходящие из клиники счастливые и не очень семьи. Эмма почувствовала, как знакомый непокой снова охватывает ее. Она спрятала руки в карманы куртки и неловко шевельнула крыльями. Норманн покосился на нее:

— И о чем ты думаешь теперь.... Эмма?

— О потенциале, — ответ сорвался с губ прежде, чем она успела даже подумать.

Собеседник понимающе кивнул.

— Сколько ты прожила здесь, внизу?

— Восемнадцать лет.

— Ты не успела, — голос Норманна был уверенным и спокойным. — Ты не успела осуществить все, о чем мечтала, все, на что была способна...

— Я даже не знаю, на что была способна! Я ничего не успела сделать, и теперь... Я не знаю, что было для меня возможно. И уже не узнаю никогда.

— Глупости! — Эмма резко повернулась, но Норманн только улыбнулся в ответ на ее гневный взгляд. — Глупости. Раз ты здесь — ты сделала достаточно. А теперь ты сможешь узнать еще больше. И сделать. И попробовать. Теперь твой потенциал действительно безграничен.

— Но..., — она попыталась возразить, но Норманн решительно ее перебил.

— Это правда так. Поверь мне. Ты же ангел, ты знаешь, что действительно важно.

Эмма посмотрела в его глаза, видевшие гораздо больше, чем она могла представить. Посмотрела на его уверенную улыбку. Посмотрела внутрь себя, туда, где теплилось знакомое золотистое сияние. И кивнула.

— Я знаю.

Тяжелые времена

Эмма была весьма рада тому факту, что тела ангелов не подвержены внешнему физическому воздействию. По крайней мере когда они этого не хотят. А она сейчас этого не хотела. Одно дело чувствовать тепло солнечных лучей, ласкающих лицо, и совсем другое — ощущать всю силу невиданной жары, обрушившейся на эти обычно прохладные края. Сегодня ей пришлось потрудиться, чтобы спасти подопечного от потенциального теплового удара. Младенцы не любят жару еще больше, чем взрослые, а те, разморенные и забегавшиеся, могут не заметить вовремя, что малыш стал слишком тихим. Ну что же, для того и существуют ангелы-хранители, верно?

Сегодня хранитель справилась со своей задачей, и малыш уже спокойно спал на руках у мамы. Другому подопечному Эммы тоже ничего не угрожало — лесные пожары не добрались до его города, и дым от них сегодня несло в другую сторону. Так что в целом Эмме полагалось быть довольной. Вместо этого девушку терзало неуместное чувство беспомощности.

Умом Эмма понимала, что для этого нет причин. Она выполняет свою работу и выполняет ее отлично. Нет никакой ее вины в том, что происходит вокруг. А происходило вокруг то, что люди обычно называли «високосным годом», или «тяжелыми временами», или, особо драматично настроенные личности, «близящимся концом света». Необычно жаркая осень на севере компенсировалась ранними заморозками на юге, пожары в одном месте сопровождались наводнениями в другом, стихийные бедствия тревожили людей и они начинали совершать необдуманные поступки, вызывая волны непредсказуемых последствий.

И стоило ли удивляться тому, что все знакомые Эмме хранители были постоянно в состоянии повышенной готовности. Посиделки в «Райском уголке» проходили под обсуждение того, как сложно одновременно удерживать от разорительного поступка встревоженного брокера и направлять лодку спасателей в сторону дома, на крыше которого укрылся от наводнения твой другой подопечный, как помочь удержать на скользкой дороге автомобиль и что подсказать во сне главе семьи, чьи средства к существованию погибли во время пожара. Эмма в таких случаях всегда чувствовала себя немного лишней. Что могла подсказать она, слишком молодая и неопытная? Чем поделиться — способами развеселить маленького ребенка, чьи родители слишком заняты? Какой вообще от нее был толк посреди творящегося безумия?

И все же именно туда, в любимый бар, Эмма направилась. Потому что еще меньше, чем чувствовать беспомощность, ей хотелось сейчас быть одной. Бар был полон как обычно. Любимый столик судейских пустовал — они, очевидно, были слишком заняты и никто не рисковал сесть на их место — но вокруг него постоянно кто-то двигался. Со всех сторон доносились негромкие голоса, и чаще чем обычно кто-нибудь исчезал из виду посреди разговора, не желая тратить время на то, чтобы попрощаться и выйти в дверь. Вокруг стойки даже выстроилась небольшая очередь, и бутылки в руках бармена мелькали и сменялись быстрее, чем карты в руках опытного фокусника.

Спустя минут десять Эмме удалось наконец протолкаться к стойке и заказать себе большой бокал «Благодати». Она оглянулась по сторонам, решая, хочет ли присоединиться к какой-нибудь группе, и вдруг услышала сбоку веселое:

— Как дела у моего любимого хранителя?

— Тед! — обрадовалась девушка, поворачиваясь к старому знакомому, прислонившемуся к стойке с внутренней стороны. Теоретически Тед не работал в баре, но по какой-то причине его всегда легко пускали за стойку и никто не возражал, когда он пользовался напитками или наливал своему собеседнику.

Сейчас он ограничился тем, что ловко бросил в бокал Эммы розовый коктейльный зонтик, после чего улыбнулся и снова поинтересовался:

— Так как у тебя дела?

— Да что у меня может быть необычного? — отмахнулась Эмма. — Я, наверное, самый бессмысленный и бесполезный ангел в этом баре.

— Хочешь поговорить об этом?

Эмма фыркнула, узнавая фразу, хотя во времена ее человеческой жизни та еще не вошла в обиход.

— О чем тут говорить? Вокруг творится столько страшного, а я бездельничаю с двумя малышами в безопасных районах. Я просила позволить мне взять на время чужих подопечных, чтобы разгрузить тех, кому приходится совсем тяжело, но мне все твердят, что я не готова.

— У всего есть определенный порядок и он появился не спроста, Эмма, — начал Тед, но девушка снова отмахнулась.

— Я знаю, знаю. Но я все равно хочу помочь, понимаешь? Хочу делать хоть что-то полезное.

Тед какое-то время смотрел на нее, прищурившись, как близорукий человек вглядывается в мелкий шрифт на бумаге. И Эмме не в первый раз стало интересно, что именно он видит в ней. Спрашивать, конечно, было бесполезно и, наверное, невежливо, так что она просто ответила спокойным взглядом. Тед же кивнул, словно наконец что-то вычитал полезное, и наклонился ближе.

— Если ты действительно хочешь помочь и действительно считаешь, что у тебя достаточно свободного времени, загляни в департамент обращений. Там всегда не хватает рук, а точнее — ушей.

С этими словами он выпрямился и шагнул назад. Эмма неуверенно улыбнулась и кивнула. Она не знала ничего про департамент обращений, но обычно советы Теда оправдывали себя.

— Спасибо-спасибо-спасибо! — пробормотала она и поспешила прочь от стойки, забыв про свой бокал.

В обычных условиях Эмма с удовольствием прогулялась бы пешком, но поскольку она понятия не имела, где именно находится нужный ей департамент, пришлось воспользоваться крыльями. Уже складывая их после перемещения Эмма с сомнением уставилась на огромное здание шириной в целый квартал и высотой в… она задрала голову и поняла, что не может сосчитать этажи. Среди многочисленных окон то там, то тут на фасаде красовались разбросанные безо всякого порядка лепные львиные головы, кариатиды и ничего не поддерживающие колонны.

Эмма пожала плечами — архитектура здесь наверху отличалась эклектичностью в любом случае, стоило ли удивляться? — и решительно зашагала к дверям: одной обычной стеклянной, одно вращающейся и еще одной открытой арке. За ними обнаружилось просторное фойе с полом, выложенным квадратами всевозможных цветов. В их расположении определенно был какой-то порядок, но какой — Эмма так и не смогла понять. Впрочем, она ведь пришла сюда не пол разглядывать. Девушка завертела головой, высматривая, к кому бы обратиться. Ангелов вокруг хватало, но все они сновали туда-сюда с настолько деловым видом, что тревожить их было как-то не по себе. Но не уходить же не солоно хлебавши! «Вот бы кто-нибудь все же обратил на меня внимание», отчаянно подумала Эмма и сама поежилась от того, как по-детски это прозвучало. Если она не может сама даже справиться о работе, какой будет от нее здесь толк?

— Вам нужна помощь? — раздалось за ее спиной, и Эмма подпрыгнула, быстро оборачиваясь.

Женщина, стоявшая перед ней, определенно была намного старше Эммы и в земных, и в здешних годах. Морщин на ее лице не было, но и само лицо разглядеть было сложно за ровным ярким свечением. Чуть слабее светящиеся крылья были не сложены и не спрятаны, как обычно, а обнимали плечи женщины, словно теплая шаль.

— Здравствуйте, — выдохнула Эмма. — Я… я хотела помочь и мне сказали, что здесь всегда нужна помощь. Меня зовут Эмма, и я…

— Хранитель, я вижу, — кивнула женщина. — Я Радмила. И да, разумеется, мы здесь никогда не откажемся от помощи, даже небольшой.

— Я… мои подопечные еще дети, они много спят и я могу быть здесь целыми часами? Но я не знаю, что… Честно говоря, я даже не очень представляю, чем вы здесь занимаетесь.

— Все очень просто. Пойдем, я покажу тебе рабочее место и заодно расскажу, что здесь происходит.

Спустя полчаса Эмма проводила взглядом дверь, бесшумно закрывшуюся за Радмилой, глубоко вздохнула и повернулась к пульту. Ей он больше всего напоминал то, как она представляла место работы телефонистки. Наверное для тех, кто жил в другие времена, пульт выглядел иначе. А Эмма взяла со стола большие мягкие наушники, нацепила их на голову и решительно щелкнула первым рычажком.

Ее уши немедленно наполнились голосами. Эмма подкрутила ручку настройки так, как ей показывали, и голоса стали разборчивей, перестали накладываться друг на друга, словно выстроились в одну цепочку.Пожалуйста, пожалуйста, только не тринадцатый билет... Я ложусь спать и вручаю свою душу… Честное слово, я больше не буду, я к бутылке не прикоснусь, только пусть пронесет…Чтоб у нее прыщ завтра вскочил… Вот бы завтра не было дождя… Как ты можешь такое допустить?.. Я хочу собаку… Только не две полоски, пожалуйста… Вот бы проснуться завтра, а спина не болит… Если там есть кто-нибудь, если кто-нибудь слышит меня, пожалуйста, пожалуйста, помогите.

Поначалу, когда Радмила объяснила суть работы, Эмма удивилась — но ведь с каждым человеком есть рядом его хранитель, разве этого мало? Та пояснила, что возможности хранителя все же ограничены прямыми потребностями и безопасностью подопечного. То, что касается этих вопросов, он, безусловно, услышит. Но иногда требуется вмешательство кого-то более влиятельного. А иногда и вовсе никакое вмешательство не способно помочь, и они совершенно ничего не могут сделать. Кроме одного — обеспечить выполнение главного правила. Каждое обращение должно быть услышано. Самая тихая мольба, самая безнадежная просьба, самый отчаянный крик в пустоту будет услышан. Это все, что на самом деле гарантировано, но и это очень много. Эмма чувствовала это всей душой и была полна решимости сделать так, это правило не было нарушено. Не в ее смену.

Свобода воли

Эмма удовлетворенно коснулась кончиками пальцев лба подопечного, наконец уснувшего после третьей сказки, проводила взглядом его родителей, и легко расправила крылья. Здесь пока все было спокойно. Второй ее подопечный давно спал — завтра его ожидал поход в зоопарк, и он уснул раньше обычного, «чтобы скорее наступило завтра». Эмму очень забавлял такой подход, но он же оставлял ей больше свободного времени на сегодняшний вечер. Как относительному новичку ей пока полагались подопечные, живущие в близких часовых поясах, и это позволяло спокойно расслабиться на несколько часов. И заглянуть в ставшее любимым местечко. Эмма заранее улыбнулась, распахивая двери.

«Райский уголок» встретил ее привычным тихим гулом голосов. Но сегодня у него почему-то был какой-то новый оттенок. Да и вся атмосфера показалась Эмме приглушенной, тусклой. Что было странно — ведь даже прошлым летом, на удивление тяжелым для всех, здесь царил дух скорее деловитый, чем подавленный. Эмма огляделась, высматривая причину подавленности, встретилась глазами с несколькими знакомыми в разных углах бара, а потом ее взгляд упал на сгорбленную спину у стойки. Казалось, именно от этой спины расходились по комнате тяжелые мрачные волны. Других посетителей у стойки не было — невиданное для бара дело. Девушка сжала губы и решительно направилась вперед.

Чем ближе она подходила, тем яснее понимала, что дело не в простой усталости. Фигура ангела — это был Норманн, она узнала бы его где угодно — даже не пробовала светиться, пыльные концы крыльев стелились по полу, и весь он был какой-то… «Словно черно-белая фотография», — подумала Эмма. Выцветший. Эмме это очень не понравилось, и она вдруг задумалась — что, если света не останется совсем, даже внутри? У нее еще не всегда получалось заглянуть так глубоко, а сейчас мешала еще и тревога. Способен ли ангел существовать без света? Что-то подсказывало, что нет. Сердце сжалось, и Эмма поспешила схватить Норманна за плечо. Ладонь тут же обожгло холодом. Господи, да что же с ним такое?

Карающий ангел, меж тем, никак не отреагировал на прикосновение — он поднес к губам бутылку и принялся вливать ее содержимое прямо в горло, запрокинув голову и слегка покачиваясь.

— Норманн! — охнула девушка.

Словно не услышав оклика, тот качнулся вперед, стукнул по столу пустой бутылкой и хрипло выдохнул:

— Повтори.

— А может… — заикнулся было возникший перед ним бармен, но тут же запнулся, пожал плечами и поставил на стол новую бутылку. Которую Норманн тут же принялся открывать дрожащими руками.

Эмма нервно стиснула кулаки. Ангелы, будучи созданиями не совсем физического плана, разумеется не могли напиваться как живые. Но они могли почувствовать эффект алкоголя, если хотели этого — сам напиток был нужен разве что для создания соответствующего настроения. Судя по всему, Норманн сейчас старательно работал над тем, чтобы почувствовать способность ничего не чувствовать. И Эмма совершенно не хотела знать, что случится, если он сумеет этого достичь, если он потеряет сознание.

Она положила ладонь поверх пальцев Норманна, все еще беспомощно теребивших крышку. Пальцы были ледяными. Медленно, преодолевая сопротивление, она оторвала их от бутылки и сжала между своими ладонями. Ладони засветились золотистым сиянием, но тут мужчина сердито выдернул руку и прошипел:

— Не смей!

— Норманн, пожалуйста, с тебя хватит. Пойдем отсюда.

Эмма одной рукой потянула ангела за плечо, другой подтолкнула так и не открытую бутылку обратно в сторону бармена. Одарила его осуждающим взглядом:

— Вы же видите, что ему плохо, почему вы не…

— Не мой выбор, девочка, — покачал головой тот. — Не мне его останавливать. Ты знаешь правила — свобода воли неприкосновенна.

Эмма только фыркнула, отворачиваясь. Конечно она знала правила. Но еще она знала, что ее другу плохо, и он не может остановиться, а она не может не заботиться о нем. И если для этого надо нарушить правила… Она подхватила под руку и потащила возвышавшегося над ней на голову ангела к выходу. То ли от удивления, то ли от опьянения он не сопротивлялся. От группы хранителей, мимо которой они проходили, донеслось предложение помощи, но Эмма покачала головой. Разница в росте и весе не так важна, когда ваши тела не принадлежат физическому миру.

В этом последнем она чуть было не засомневалась, когда оказавшийся снаружи Норманн прислонился к стене и резко согнулся с таким видом, словно его сейчас стошнит. Эмма торопливо положила руку ему на спину, между лопаток, где ее не так легко сбросить, снова призывая изнутри золотистый свет.

— Ты не должна этого делать, хранитель, — раздался внезапно совершенно трезвый, хоть и глухой голос. В нем звучала абсолютная убежденность, но Эмма не отняла руки. — Не стоит тратить впустую свою силу.

— Это моя сила, и я сама решаю, на что ее тратить, верно? Мой выбор.

— Глупый выбор! Ты еще слишком юна, хранитель, ты не понимаешь, с чем имеешь дело.

— Так расскажи мне! Норманн, пожалуйста… посмотри на меня. Я хочу помочь тебе. Посмотри на меня.

Ангел наконец поднял голову, его взгляд встретился со взглядом девушки, и та почувствовала холод настолько пронизывающий, что полярный мороз показался бы по сравнению с ним теплым и уютным.

— Помочь? Мне? — губы ангела искривились в некрасивой злой усмешке. — Маленькая глупая девочка… Ты когда-нибудь думала о том, кто я такой? Задумывалась о том, скольких людей я уничтожил? Известны ли твоей маленькой головке такие числа? Были ли среди этих людей те, кого ты знала лично? Подумай об этом. И оставь меня в покое.

— Знаешь, — Эмма поморщилась, потому что голос сорвался. — Знаешь, мне все равно. Я понимаю, что это твоя работа. Я понимаю, что все, что ты делаешь, продиктовано любовью. Иначе тебя бы здесь не было, ведь так? Это же так работает? И… и мне… это все не важно. Ты мой друг. Мне важно помочь тебе.

— Ты не можешь, хранитель. Просто не можешь. Отступись, не мучай себя. Оно того не стоит. Я того не…

Он снова уронил голову, словно не в силах удержать ее. Преодолевая леденящий страх Эмма обхватила ее руками, позволила Норману упереться лбом себе в плечо, уткнулась лицом в его волосы. Она чувствовала себя действительно маленькой и глупой, беспомощной, словно слабая свечка, чей свет тонет в бездонной тьме космоса. Зажмурившись, она шевельнула губами, впервые с того момента, как рассталась с земным телом, позволяя когда-то привычным словам сорваться с языка.

Возможно, это было глупо, ведь теперь она сама отлично знала механику этого процесса, сама была его частью. Но это же знание подталкивало ее и давало сил, потому что Эмма помнила — каждая просьба всегда услышана — и хваталась за это знание, как за соломинку. Каждое обращение всегда услышано, так пожалуйста, пусть ее услышат, пусть помогут, пожалуйста, пожалуйста…

— Что ты делаешь? — раздался за плечом Эммы удивленный голос, и она поспешила открыть глаза и осторожно обернуться, не выпуская из рук Норманна.

— Тед! Я… я просто… О! Вообще-то, мне нужна помощь.

— Я вижу, — кивнул тот. — А твоему другу нужен сон.

Словно услышав это предложение и обрадовавшись ему, тело Норманна резко обмякло, всем весом навалившись на Эмму, и ей пришлось опуститься на землю, устроив голову ангела у себя на коленях и обхватив его за плечи. Глубоко вздохнув, она приготовилась снова поделиться с ним своей силой, но Тед покачал головой.

— Не надо. С ним все будет в порядке. По крайней мере пока.

— Откуда ты знаешь?

— Вижу, — подмигнул Тед.

Эмма вздохнула.

— Хотела бы я научиться видеть настолько же хорошо. У меня пока не всегда получается даже просто заглянуть внутрь. Особенно с такими яркими, как Норманн.

— Сегодня его ярким не назовешь.

— Да… Я видела его уставшим, но это… это что-то другое. Что-то хуже усталости, и мне страшно, и я хочу заглянуть, чтобы понять, чем помочь, но…

— Ну, давай, — кивнул Тед, уселся рядом с ней на землю и прислонился к стене. — Попробуй. Что ты видишь?

Эмма осторожно провела ладонью по волосам спящего Норманна, сосредоточилась так, как ее учили.

— Свет… он все еще горит внутри. Мне кажется… — Тед подбодрил ее кивком и Эмма продолжила. — Это как-будто… как-будто он закрыт чем-то. Что-то закрыло свет, заслонило его, не выпускает наружу. Что-то, что Норманн надел как… как плащ, как броню. Ледяную, серую, светонепроницаемую броню. И это ужасно.

— Что может заслонить свет, Эмма?

— Если свет — это любовь, то заслонить его может лишь… Ох… вот в чем дело. — Сначала девушке стало по-настоящему страшно. А потом страх сменился совсем другим чувством. — Тед, но как же они допустили? Ему же нельзя работать сейчас, ему нужен отдых!

— Он его не просил.

— Он писал рапорты! Просил перевести его на другую работу!

— Он не писал их уже пару лет. И не просил об отпуске. И отказался, когда ему его предложили.

— Конечно он отказался! И от помощи отказывается. Но если не помочь — он просто… просто…

— Ты не можешь спасти кого-то против его желания, Эмма. Свобода воли…

— Свобода воли дает мне свободу хотя бы попытаться! Если я буду сидеть и смотреть, как мой друг губит себя ненавистью к самому себе… грош цена моим крыльям. Прости, Тед, но это так. Пожалуйста, скажи… я не знаю… кто там у него начальство? Ты ведь все знаешь, да? Передай им, что Норманн берет отпуск. С сегодняшнего дня.

— Я, конечно, передам… его начальству. Но ты не можешь решать за него, Эмма.

— Я могу позаботиться о нем. Я могу хотя бы предложить решение. Ну а если у меня не получится… — Эмма сглотнула откуда-то взявшийся комок в горле. — Но если я не попытаюсь — то я не хранитель.

Она с трудом поднялась на ноги, обнимая обмякшее тело Норманна, прижала его к себе покрепче и обхватила крыльями. Тед еще какое-то время смотрел на то место, где растаяло ее сияние — такое ослепительное сегодня, ярче чем всегда, удивительно, что она сама этого не замечает — и вдруг пожалел, что когда-то запретил себе вмешиваться в дела своих созданий.

— Ты настоящий Хранитель, девочка. Удачи тебе.