Там где завтра всегда вчера.

Дяды.

Этим вечером отец Филарет пребывал в несвойственной его характеру мрачности. Стоял у подоконника, вертя кружку с чаем в руках и за неполный час, кажется, даже рта не раскрыл, хотя обычно был до крайности словоохотлив. Только беспокойно поглядывал в окно.

Сегодня, как и каждую пятницу, я отправился к нему чаевничать. По пути ко мне нечаянно прицепился натуралист Семенов. Моему обществу он был чрезвычайно рад, хоть я и не отвечал ему сердечной взаимностью. Семенов был человеком неплохим, но до крайности назойливым. Однако, общение с отцом Филаретом смягчило мой характер христианской кротостью, так что я покорно принял судьбу и стойко сносил и общество Семенова, и его рассказы о миграциях грибовидных шмарглов.

Настроение моё было превосходным. Мне, в кои то веки, покорилась великая тайна идеальной, по моему непритязательному вкусу, шарлотки с яблоками! Эту то шарлотку я и нес сейчас в руках, надеясь похвастаться достижением Филарету Филипповичу.

Так уж случилось, что пятничные посиделки вошли у нас в добрую традицию. Мы с отцом Филаретом обыкновенно начинали с чаю и неспешного обмена любезностями, затем переходили к медовухе и местным сплетням, а заканчивали же наливкой и философским диспутом. Но не прими нас, дорогой читатель, за закоренелых пьяниц! Была ли тому виной божественная воля, или непостоянная крепость медовухи, но только до наливочной философии мы доходили отнюдь не всегда. А то и вовсе ограничивались чайными любезностями, а в остаток вечера пели песни или читали вслух.

Время от времени, как и в этот раз, к нам присоединялся и кто-нибудь еще. Так что внеплановое явление Семенова не должно было стать проблемой. Так я себя успокаивал, ибо так и не нашел пристойного способа от него отделаться.

Однако, к моему удивлению, тяжелая дубовая дверь отца Филарета, выкрашенная в насыщенный зеленый цвет, в этот раз была, против обыкновения, заперта. Будто хозяин никого и не ждал.

Поколебавшись, я все же постучал.

Спустя немного времени дверь отворилась, но ровно на столько, чтобы наружу выглянула круглая курчавая голова священника.

"Здоров, сынки!" - пробасил отец Филарет, - "Вы уж не серчайте, да только страсть как не вовремя вы. Чего случилось то?"

"Так это," - проговорил я. - "Пятница же сегодня. Я вон - пирог принес... И Семенова..."

В доказательство я предъявил принесенный пирог, сунув его прямо под нос старшему товарищу. Семенов и сам выдал своё присутствие, взмахом руки и скомканным акустическим сигналом. Отец Филарет сначала покосился на пирог, затем на Семенова, и будто только сейчас вспомнил о посиделках.

"Эх дурья моя голова! Я ж и запамятовал совсем!" - отец Филарет подозрительно огляделся кругом, - "Да уж. Не к заутрене вы... Ну да ладно, раз пришли, так заходите. Поздно уже. Могете не дойти..."

С этими словами нас пустили внутрь, и вот уже почти час, как отец Филарет был мрачен и не разговорчив. Дело явно было серьезное, ибо, виданное ли дело!, к пирогу он даже не притронулся.

Молчание нарушил Семенов:

"Отче, вы как-то необычно мрачны сегодня. И Ольги Петровны с Олеськой что-то не видно. У вас что-то случилось?"

"Дяды..." - тяжело и многозначительно проговорил священник, - "Дяды случились".

Он наконец отпил глоток остывшего чаю и продолжил.

"В общем, не вашего то ума дело, сынки, но раз уж случилась такая оказия, - так и слушайте. Знаючи, оно будет безопаснее».

Отец Филарет приосанился и принял вид лектора, вещающего с кафедры.

«Дяды бывают раз в год. В этот день беспокойные души, оставшиеся по своим причинам на земле, могут приходить со своими нуждами к живым, будто бы во плоти".

Кружка переместилась на стол, а отец Филарет - в кресло.

"Но не где попало, а на особых, сильных, местах. На одном из таких я приход и поставил. Приглядеть, чтоб не навредили кому. Да и помочь стараюсь, по мере надобности и возможности.

Им, чаще всего, не много и надо! Кому за жизнь поговорить, за кого помолиться, кому сигаретку дать выкурить.

Но бывает и такое, что просьбу его мне не выполнить. Если например, хочет с родней поговорить, а родня - далеко. Или, там, Париж посмотреть. Тогда дух сердится. Приходится добрым словом поуговаривать, а то и солью пугануть, если совсем разозлится.

А бывают и совсем безнадежные. Обозленные. А от того - сильные. С такими уж добром не сладить..."

Отец Филарет замолчал. Мы ждали продолжения, но его всё не было. Наконец я спросил:

"Так и что с ними тогда делать?"

Отец Филарет удивленно взглянул на меня.

"Как что? В ружье картечь с солью набиваешь, да и палишь ему в морду! Можно еще символы защитные сделать на земле. Ну и молиться конечно. Больше никак".

"Отец филарет!" - это был уже Семенов. Его, как ученого, рассказ не впечатлил. Но, с точки зрения теологии, заинтересовал, - "Как же так? Вы же православный батюшка. А верите во всякую языческую чепуху".

"Чепуху? Ха! Вот ты, Семенов, вроде бы знающий человек, а таких простых вещей не понимаешь.

Верить я могу во что захочу. Хоть в летающие тарелки, хоть в колесо Сансары, хоть в честные выборы. А Дяды - они просто есть! И веришь ты в них, или нет – это совершенно без разницы".

Ветер за окном вдруг заметно усилился. Похолодало. С улицы заметно пахнуло мокрой землёй.

Отец Филарет тяжело вздохнул, допил чай и встал с кресла.

«Пора, друзья. Нечего больше тянуть,» - сказал он и направился к объемному сейфу, где хранилось оружие. Достал оттуда двустволку и два потёртых старых обреза. Один вручил мне, другой, с некоторым сомнением, Семёнову.

«Не хочу. Я пацифист. Не люблю оружия!» - проговорил тот.

«Бери, говорю, дурень!» - прорычал батюшка, - «Не боись. В живых стрелять не придется. Разве только нас подстрелить захочешь».

Натуралист аргументы батюшки принял, но от обреза наотрез отказался.

Сразу скажу – я ни на йоту не поверил в историю про Дяды. Но и обижать своим скепсисом отца Филарета не хотел.

Потому, выйдя из дома, мы поплелись вслед за батюшкой по извилистой тропинке в лес. Тропинка петляла туда и сюда и в итоге вывела нас к весьма странному местечку.

Это была большая и совершенно круглая поляна. По всей поляне из земли торчали каменные плиты, образуя правильный геометрический узор. И узор этот вел к центру, где находилась бетонная площадка, с торчащими арматурами, на которых, видимо, когда-то крепился пьедестал. Напоминало стадион, или театр. От “стадиона” в лес уводила разбитая дорога, по обе стороны которой стояли две скульптуры. Одна из них была почти цела и изображала пионера, дудящего в рожок. От второй же остались только ноги чуть повыше колена.

“Здесь неподалеку развалины старого пионерлагеря,” - пояснил отец Филарет. “Уж не знаю, что тут у них было, на этом месте. Может стадион какой, или еще чего. Да только эта поляна - самое сильное место в округе. Здесь обычно и собираются”.

С этим лагерем мне еще предстояло близко познакомиться в будущем. Но это уже совсем другая история.

Отец Филарет достал из котомки пару пакетов соли и принялся насыпать из неё три круга в разных частях бетонного постамента.

“А что, отец, соль-то хоть йодированная?”, - не выдержав спросил я.

“Да не,” - иронии в моем голосе отец Филарет не заметил. - “Обычная поваренная. По шесть рублей за кило купил у Алевтины Григорьевны. Впрок! Еще и на засолку хватит!”

Я покивал. Шесть рублей за кило - как ни крути, отличная цена.

“Ну вот”, - пробормотал батюшка. “Если закричу чтобы прятались - прыгайте в круги и молитесь. А теперь придется обождать. Они обычно к полуночи являются, когда Дяды в самой силе”.

…..........

Спустя несколько часов, за которые нервное возбуждение плавно уступило место скуке, стрелки часов наконец стали подползать к отметке “12”. Разговор как то не клеился и даже Семенов поумерил своё любопытство и не лез с вопросами. Почти.

“Мне вот интересно,” - не выдержав проговорил он. - “А почему всегда полночь?”

Мы с батюшкой дружно покосились на него.

Семенов затянулся папиросой.

“Ну вот смотрите. Во всех мистических историях, главное действо начинается в полночь. Почему? Что в полуночи такого особенного? Как-то иначе воздействует луна? Особый наклон земной оси? Суточное смещение магнитных полей? Или все мифические создания мира склонны позёрствовать?”

Тут мы призадумались. И вправду - почему?

Я предположил, что это может быть как-то связано с переходом одного дня в другой. Дескать, своего рода шов в пространстве-времени, разделяющий день минувший и день будущий. Момент безвременья. Семенов фыркнул и заявил, что это какая-то антинаучная метафизика, одного поля с экстрасенсорным шарлатанством. На это я ему напомнил, что мы, вообще-то, торчим в дремучем лесу и дожидаемся челобитных от приведений. Тут встрял отец Филарет и указал, что, во-первых, не привидения, а духи, а во-вторых, могут привидения явиться и позже двенадцати. Но всегда с двенадцати, до четырех утра.

“Ну так-то вообще, никто не запрещает и до двенадцати приходить,” - продребезжал незнакомый голос у меня за спиной. - “Главное, чтоб солнце село. А там уж время не столь и важно!”

Я почувствовал, как по спине прошел холодок, волосы встали дыбом а во рту пересохло.

На камне за моей спиной сидел невысокий старичок в старомодном костюме тройке, шляпе котелке и с трубкой в руках. Он бы ничем не бросался в глаза, если бы не тот нюанс, что был он совершенно бесцветным, полупрозрачным и слегка светился в темноте.

“Здравствуйте!” - проговорил он. - “Извините, что встрял в беседу. Но вы и завтра наговоритесь, а мне потом еще целый год ждать. Молодой человек, у вас спичек не найдется?”

Я трясущейся рукой достал из кармана спички, сломал пару штук, пока справился с дрожью и наконец поднес господину призраку крошечный огонек.

Старичок привстал, попыхтел трубкой под огоньком спички и с наслаждением затянулся. Пламя при этом никак не отреагировало на все манипуляции призрака.

“Премного благодарю! Вот угораздило же родственничкам меня похоронить без спичек в кармане! А ведь сколько раз просил! Эх, ротозеи...” старичок выдохнул призрачное облако дыма.

“Тут ведь как,” - продолжил он. “Духи - народ не дисциплинированный. Едва Дяды наступят, как все ломятся без очереди. Пока перессорятся, пока передерутся, вот вам и за полночь. О! Доброй ночи Филарет Филимонович! Батюшка ваш велел кланяться. Справлялся, здоровы ли?”

С этими словами старичок отошел от меня и направился к отцу Филарету.

Следом стали появляться и другие духи. Мужчины и женщины, совсем юные и весьма почтенного возраста. Они неизменно здоровались, однако на нас обращали не так чтобы много внимания. Некоторые собирались между собой и о чем-то тихо переговаривались. Другие подходили к отцу Филарету.

Натуралист Семенов был вне себя от счастья. Он носился по всей поляне, приставал к привидениям, пытался померить им температуру и поливал собеседников пулеметной очередью научного интереса, задавая по семь сотен вопросов в минуту. Сначала духи были к нему благосклонны, но вскоре я заметил, что даже те пытаются от него сбежать и поскорее скрыться, при приближении натуралиста.

“Простите, товарищ?” - услышал я детский голос за спиной.

Я обернулся и увидел призрак мальчишки лет двенадцати. На нем были шорты, рубашка с коротким рукавом и пионерский галстук.

“Товарищ, вы не знаете, когда придет моя смена?” - спросил он.

“Не знаю,” - честно ответил я. - “А что еще за смена?”

Паренек явно расстроился, но как-то до обидного привычно.

“Да вот. Поставили меня алтарь караулить. Сказали, ждать смену. Я и караулю. А смены всё нет. Вы не подумайте! Я не жалуюсь! Я ж не маленький - знаю как это важно. Но вот всё-таки странно... Беспокоюсь. Как бы с ребятами чего плохого не случилось”.

Я смотрел на этого давно мертвого мальчика, который на веки вечные застрял на этом пустыре, и вся сюрреалистичная комичность ситуации в один момент улетучилась. Жизнь этого малыша закончилась прямо здесь, при неизвестных мне обстоятельствах. И вот он стоит тут, не в силах покинуть это, мягко говоря, не самое уютное место.

Я взглянул на прозрачные фигуры людей вокруг меня и не увидел в них жутких призраков. Только полные отчаяния тени людей, застрявшие между жизнью и смертью.

“Эй, парень!” - окликнул я мальчонку, который уже собрался уходить. - “Как тебя звать!”

“Аркаша! Ой... То есть Аркадий Петров!” - доложился он.

“Ты же из пионерского лагеря, верно?”

“Так точно! Четвертый отряд! Заря Коммунизма!”

“Вот что, Аркаша. Что если я схожу к руководству лагеря, и узнаю у вожатых, где твоя смена? Идет?”

“Правда сходите?!”

“Правда схожу,”.

“Вот спасибо! Спасибо вам огромное!” – с восторгом завопил Аркаша. “А то я уж...”

Пионера прервал раздавшийся над поляной вой. Вой наполненный такой тоской и злобой, что у меня душа ушла в пятки.

На секунду всё на поляне замерло, а потом призраки, почти все разом, растворились в воздухе. Последними сбежали Аркаша и старичок в тройке. Напоследок, тот не забыл отвесить легкий поклон и как следует затянуться.

“Эх... Не пронесло...” - сокрушенно пробормотал отец Филарет и схватился за ружьё. “В круг! Живо!”

Я тут же впрыгнул в ближайший ко мне круг из соли. Отец Филарет тоже. А вот Семенов был довольно далеко. Он бежал стремглав с другой стороны поляны, где только что доставал какого-то несчастного мертвеца.

Перескакивая через каменные плиты и матерясь на чем свет стоит - едва ли такого ожидаешь от тихого интеллигентного натуралиста - Семенов почти уже добежал до бетонной плиты, как вдруг повис прямо в воздухе, перевернулся вверх ногами, да так и задергался, будто кукла марионетка.

Подле Семенова материализовалась высоченная, под три метра, косматая фигура жуткого старика, одетого в лохмотья. Длиннющие, костлявые руки оканчивались огромными когтистыми кистями, в одной из которых и была зажата нога нашего несчастного товарища. Длинные спутанные волосы и борода вились облаком вокруг перекошенного от ярости лица.

“А ну пусти его негодяй!” - заорал батюшка и с ружьем наперевес бросился вон из круга. - “Изыди!”

Не успел я моргнуть, как батюшка обежал чудище сбоку, прицелился и разрядил оба заряда соли, начисто отстрелив тому руку. Призрак тут же исчез, а Семенов рухнул, больно ударившись о землю.

Отец Филарет помог ему подняться.

“Уууууааааааа!!!” - раздалось с другой стороны поляны. Мы обернулись на крик и едва успели заметить летящий в нашу сторону огромный булыжник.

Все бросились врассыпную.

Булыжник врезался в бетонную плиту и разлетелся шрапнелью во все стороны.

Гигантскими прыжками и с оглушающим ревом жуткая тварь перебежала через поляну и, начисто проигнорировав мой выстрел, сделанный, надо сказать, почти в упор, отшвырнула меня как мешок с соломой в сторону и схватила на этот раз отца Филарета. К счастью, тот каким-то чудом успел перезарядить ружье и всадил новый заряд в грудь гиганту. Гигант взревел и выронил батюшку. Тот тяжело рухнул на землю, перевернулся на живот и попытался уползти.

Я заметил, что в местах попадания соли, на теле призрака образуются прорехи. Да и рука его продолжала бессильно ползать по земле. А значит наше оружие, хоть и слабо, но все же действовало. Это давало нам шанс.

Я кое-как встал и попытался подобраться поближе, дабы стрелять прицельно. Но призрак меня опередил. Оставшейся лапищей он выбил мой обрез из рук, и, схватив за шею, поднял меня в воздух.

Горло будто стянули ледяные тиски. В глазах потемнело и я вдруг отчетливо осознал, что через минуту могу пополнить ряды постоянных посетителей этой поляны. А может быть, что и мои товарищи тоже. Я болтался в лапах злобного призрака и сопротивлялся изо всех сил, но сил было явно недостаточно.

Тварь, подобно прочим духам, была прозрачной, и сквозь неё я увидел, что Семенов пришел в себя, поднял в руки ружьё батюшки и целится в призрака. Это был мой шанс.

“Семенов!” - прохрипел я из последних сил. - “Стреляяяй!”

Дух тоже меня услышал и отреагировал быстрее Семенова. Он резко развернулся к тому лицом, и завопил так, что заложило уши. Отстрелянная рука призрака схватила натуралиста за ногу и дернула. Семенов взмахнул руками и рухнул навзничь. Раздался выстрел, а вслед за ним - крик, принадлежащий, отнюдь не призраку. Поляну огласила отборнейшая православная ругань, какую можно услышать только от истинно одухотворенного человека.

Лапища монстра разжалась. Я упал на землю и сквозь кровавую пелену увидел, как отец Филарет бежит по поляне, держась за подстреленный зад, и проклинает на вечные муки всех пацифистов на свете, и натуралиста Семенова, в частности.

Удивительнее всего была реакция призрака. Он поглядел с раскрытым ртом на идущего на мировой рекорд батюшку, и вдруг... неистово расхохотался. Жуткий трехметровый косматый дед стоял посреди развалин пионерского капища и, согнувшись пополам, конвульсировал от хохота. Так вот хохоча он и растаял в воздухе, оставив нас избитых, окровавленных и в полнейшем недоумении.

…........

“Филарет Филимоныч, а что это такое вообще было?” - нарушил общее молчание Семенов.

Мы сидели на каменной плите, курили папиросы и встречали первые лучи рассвета. Вернее, сидели мы с натуралистом. Отец Филарет предпочел постоять.

“Это и был тот самый злой дух,” - мрачно изрек священник. “Он уже много раз являлся. Но так плохо себя еще никогда не вел. Так что раньше я как то справлялся, а вот тут вишь как получилось...”

Мы еще немного посидели и помолчали.

“Так, а чего он хотел-то?” - спросил я.

Отец Филарет помедлил с ответом.

“Да понимаете, как тут вышло. Звать этого косматого Панфилием. Тут он жил, в деревне неподалеку. Ну и поп их деревенский, будь он не ладен, с женой его согрешил. Так этот Панфилий напился с горя, да так разъярился, что рухнул с телеги, да и шею сломал. Очень уж зол он был на того батюшку. Мечта у меня была, говорит, тому попу в зад полный заряд соли зарядить, чтоб знал как с чужими жёнами баловать. Да вот, поди ж ты... Не успел...”

Мы оба воззрились на отца Филарета.

“То есть он хотел, чтобы ты...”

“Знач так, господа хорошие. О том, что здесь было - ни одной живой душе - ни ни!”

“На как же так, Филарет Филимонович?!” - воскликнул Семенов, - “Так вы же герой! Ради упокоя мятежной души самого дорогого не пожалели!”

“Вот знаешь-ка что, натуралист хренов! Я тебя сейчас!”

Батюшка опасно навис всей своей глыбой над натуралистом. Потом вдруг дружески хлопнул его по худому плечу и громогласно расхохотался. Вслед за ним рассмеялись и мы с Семеновым. И все вокруг окончательно потеряло следы пережитого ужаса.

День огурца.

Эта история началась с телефонного звонка.

“Срочно приезжай!” - вместо приветствия проорал мне в трубку голос Семенова.

Семенов был местным натуралистом и школьным учителем. Человек он был крайне увлекающийся, деятельный, чудаковатый и непоседливый. Сумасшедший ученой местного разлива. Вдобавок ко всему, в некий момент времени он решил, что мы с ним хорошие друзья, а потому я от его деятельности страдал больше других.

“Семенов, уже поздно. Никуда я не поеду. Что у тебя случилось?” - я был почти уверен, что непрошенный товарищ горит желанием поделиться результатами своего очередного эксперимента. Забегая вперед - я был, в некотором смысле, прав.

“Тимофей, ты не понимаешь! Это невероятно! Ты просто обязан об этом написать!”

Я работал в местном еженедельнике, “Новости Маяка”. И с моей легкой руки в этом издании появилась отдельная рубрика “Удивительные происшествия”. В ней публиковались необычные случаи, коими Маяковск оказался неожиданно богат. Впрочем, необычными они были только с моего, непривычного к местному колориту, угла зрения.

“Семенов, тебе грозит опасность?”

“Нет, но...”

“А еще кому-то что-то угрожает?”

“Тоже нет. Но...”

“Тогда это подождет до утра” - отрезал я и повесил трубку.

В некотором смысле, это было моей ошибкой.

Натуралист жил на окраине города, в отдельном маленьком доме, с пристроенной оранжереей, куда его поселила местная администрация. Дом этот стоял заброшенным, хозяева давно умерли и наследников не оставили. Потому молодому школьному учителю и отдали его на поругание, по принципу с глаз долой, из сердца вон.

Потертая, красная дверь отворилась и меня тут же втащили внутрь. Заспанный, одетый в халат и пижаму, Семенов выглянул наружу, огляделся и тут же плотно прикрыл за собой дверь.

“Хвоста нет?” - спросил он.

“Ты серьезно?” - я был совершенно сбит с толку.

“Ты не понимаешь! Это очень важно!”

Спустя пару минут, я уже сидел в кресле на кухне, с предложенной чашкой чаю. Как бы возбужден ни был Семёнов, а правила хорошего тона он не забывал никогда.

“С чего бы начать?..”

“Начни с начала”.

“Ладно. Тебе наверняка известно, что в конце июля месяца в Маяковске проходит международный День огурца”.

Я знать не знал, что еще за День огурца, но, дабы избежать историографической справки, многозначительно кивнул.

“Так вот. Недавно в “Трех Соснах” случился у меня диспут с агрономом Владленом Горбатовичем. У него овощеводческое хозяйство недалеко от Маяковска. Хороший человек, но страшный ретроград! И вот поспорили мы о том, хороши ли новейшие технологии в овощеводстве. Так этот господин, с пеной у рта мне доказывал, что все наши современные удобрения, компьютеризированный полив, алгоритмы и аэропоника - сущая чепуха! И вообще, удобрять огород нужно чуть ли не одним только навозом, да пятничной молитвой.

Слово за слово, и случилось у нас пари. На День огурца традиционно устраивают соревнование среди огородников. Победителем объявляется тот, кто предъявит самый большой и вкусный огурец. Ну и..”

“И вы поспорили, кто победит в этом конкурсе?”

“Совершенно верно”.

“И сколько же ты выпил, прежде чем спорить с лучшим овощеводом Маяковска?”

“Изрядно. Но пари есть пари! И смею тебя заверить - у меня есть все шансы на успех!”

…..............

“Результат невероятный!”

Это Семенов говорил уже по пути к оранжерее. На нем всё так же был домашний халат и пижама, но к ним добавились тяжелые ботинки военного образца. Чашка с недопитым чаем, по-прежнему была у меня в руках.

“Всего за три с половиной часа после подкормки, я получил уже двухмесячные побеги! А к вечеру имелись уже сформировавшиеся завязи! Феноменально! Я подумать боюсь, что там успело вырасти за целую ночь!”

Мы подошли к дверям теплицы, запертым на большой амбарный замок. Семенов завозился ключами.

“То есть ты залил свои огурцы каким-то экспериментальным супер удобрением, чтобы победить в споре?”

“Именно!”

“Тебе не кажется, что это похоже на жульничество?”

“Вовсе нет! Только честное конкурентное преимущество. Пойми же! Научный метод - просто обязан воспарить на наших плечах над варварством и мракобесием!”

Семенов наконец разобрался с ключами и распахнул дверь.

Представшая нашим глазам картина привела в недоумение меня, и в ужас Семенова.

Оранжерея была уничтожена.

На месте стройных грядок и стеллажей раскинулись амазонские джунгли. Стены, пол, потолок - всё было покрыто равномерным ковром из огуречных лоз, с руку толщиной. Все, что не было сломано и расколочено, висело высоко под потолком, запутавшись в зелени. Тут и там на лозах распустились гигантские желтые цветы.

“Ну что ж. Результат и правда, впечатляющий,” - пробормотал я.

Натуралист оправился от изумления, поправил очки и бросился внутрь. Несколько секунд, и он затерялся в пучине разросшейся зелени. В глубине зарослей послышался треск и хруст, и Семенов выбрался наружу. В руках он бережно, будто ребенка, нес не что иное, как невероятный, хтонически зеленый огурец. И был он таким огромным, что еще чуть-чуть, и на его орбиту можно было бы запускать спутники! Натуралист даже пригибался под его тяжестью.

“Получилось. Получилось! Ты только взгляни какой красавец!”

Семенов, будто гордый отец, сунул мне в лицо своё творение.

“Ну что ж. Теплицу конечно жалко, но, кажется тебя можно поздравлять со скорой победой!” - поздравил я товарища.

В этот момент по зарослям прошло некое движение и шелест. Затем со всех сторон раздался треск и щелчки.

Мы замерли и прислушались.

В конце туннеля, некогда бывшего центральным проходом оранжереи, что-то зашелестело. В проход выползло зеленое существо, высотой около полутора метров. Оно представляло из себя длинный стебель, расширяющийся книзу и переходящий в короткие лапки, как у сороконожки. От стебля росли большие огуречные листья, а на его вершине красовался огромный желтый бутон.

Прямо над лапками у создания росли два маленьких отростка, которые непрестанно барабанили по стволу, издавая то самое, удивившее нас щелканье.

Мы с Семеновым застыли в изумлении. Ситуация была настолько невероятной, что оба мы разом потеряли дар речи.

Существо вышло на середину дорожки и тоже застыло.

“Надо подойти поближе,” - прошептал любопытный Семенов, и, не успел я и слова сказать, как он уже шагнул по направлению к пришельцу.

Под ногой натуралиста хрустнула ветка и неоднозначная ситуация стремительно приобрела пугающую определенность.

Существо резко обернулось к нам, бутон раскрылся и оказалось, что изнутри он был сплошь покрыт рядами острых зубов, с которых стекала вязкая, несомненно ядовитая жидкость.

Не успели мы опомниться, как взбесившееся растение помчалось к нам, развивая впечатляющую скорость. Со всех сторон послышалось шипение и шелест. Джунгли зашевелились и в проход стали выползать собратья атакующего сорняка.

Не сговариваясь, мы с Семеновым бросились к выходу и едва успели подпереть плечами дверь, как с обратной стороны на нее обрушился удар, чуть не отбросивший нас обоих. Удары посыпались, как барабанная дробь. К первому агрессору подошло подкрепление.

“Семенов!” - заорал я, - “А ты где взял своё чудо удобрение?”

“Ну...” - Семенов помедлил с ответом, переводя дух после очередного удара. - “Товарищ у меня есть. Работает в институте экспериментальной агрономии. Вот он и подсобил”.

Удары стали реже, но заметно сильнее. Каким-то образом, растения научились не только ходить, но и целенаправленно выламывать двери.

«Ну ты…!» - прошипел я. – «Делать что будем, вивисектор хренов?!»

«Вивисектор – это про животных! А я скорее селекционер!» - очень своевременно заметил Семенов. “А дверь-то долго не выдержит!” – заметил он, когда от двери полетели первые щепки.

«Похвальная наблюдательность, чтоб меня! Делать то что?!»

В этот момент одно из окон рядом с дверью разлетелось вдребезги, и через оконный проем наружу полезло мерзкое создание.

Ситуация стремительно становилась угрожающей.

.............

Вот уж как несколько часов к ряду мы с натуралистом сидели на крыше сарая.

В разбитое окно полезли твари, которым было тесно в проходе перед дверью.

Семенов первым смекнул, что мы латаем дыры в корабле, который ломается пополам и с криком: «Бежать!» помчался к ближайшему относительно безопасному месту – хозяйственной постройке, где хранились инструменты и садовый инвентарь.

Плюнув на все, я отпустил дверь и едва успел отскочить, как её вышибло нечеловечески мощным ударом.

И вот мы сидели на крыше и осматривали поле проигранной битвы.

Огурцы меж тем разбрелись по участку и боле не обращали на нас никакого внимания. В какой-то момент Семёнов предположил, что они, возможно, не так уж и агрессивны. Но аккурат тогда один из огурцов сожрал приблудившуюся соседскую курицу, тем самым иронично подчеркнув слова натуралиста.

Позвать на помощь мы никак не могли. Телефоны оба предусмотрительно оставили дома, а соседкой Семенова была старушка Агафья Матвеевна, древняя как само время. Подвергать её опасности было совершенно невозможно.

Семенов сидел в задумчивости, хмурился, наблюдал за огурцами и то и дело бормотал себе под нос.

В первые пол часа нашего заточения я высказал натуралисту всё, что думаю о нём самом, о его экспериментах и всей его семье, до пятого колена. Минуя матушку, разумеется.

Затем гнев мой поутих, и мы вместе стали искать путь к спасению. К сожалению, все пути были отрезаны. Огурцы выставили плотные кордоны вокруг последнего локального оплота сопротивления человечества и прошмыгнуть мимо них к дому, или за забор было решительно невозможно.

“Неужто у тебя нет какой-нибудь ядреной отравы, чтобы спалить к чертям эту пакость?» - спросил я.

“За кого ты меня принимаешь?! Разумеется есть!” - возмутился натуралист. - “Вот только гербициды я храню в чулане. А чулан - в оранжерее! Да и зачем их палить?! Ты представь! Я создал новый вид!”

“Семенов!”

“Ладно! Ладно... Палить так палить”.

Почувствовав усталость, я уселся на краю крыши и принялся отколупывать куски черепицы и бросать их огурцам. Те стремглав бросались к тем местам, где падали камешки. Иногда они смешно сталкивались между собой и после этого долго возмущенно щелкали отростками. Будто ссорились. Затем расходились в стороны. Я немного выжидал, и проворачивал свой фокус снова. Сперва я подумал, что так можно было бы их отвлечь и постараться выбраться, но огурцов было слишком много. Нечего было и думать таким бесхитростным способом отвлечь их всех.

Какое-то время Семенов молча наблюдал за моим развлечением. Потом вдруг вскочил, чуть не свалился с крыши и завопил так, что с крыши чуть не свалился уже я.

“Ты чего горланишь?!”

“Тихо! Смотри!”

Я посмотрел на двор, но там ничего не происходило. Огурцы тихо и мирно паслись на пятачке между сараем и оранжереей.

“Ничего не происходит,” - заметил я.

“Вот именно! Они нас не слышат! Значит ориентируются не на слух. И не по запаху. Черепица не пахнет, а они всё равно реагируют. Значит остается одно. Вибрации!” - Семенов торжественно воздел руку, словно изрек невероятную истину.

Звучало, впрочем, логично, однако было решительно не ясно, как нам это поможет.

Семенов попросил меня побросать камни еще.

Некоторое время всё шло своим чередом. Наступила некоторая стабильность. Я швырял камешки, огурцы бегали и толкались, Семенов наблюдал и что-то считал себе под нос.

“Вот! Вот оно! Ты это слышишь?” - заорал Семенов и принялся расхаживать по крыше.

Затем замер на пол минуты, и бросив свои наблюдения, принялся отдирать куски черепицы.

“Ээээ... Семенов?” - спросил я. В этот момент я был уверен, что от жары и стресса мой товарищ помутился рассудком.

“Нужно попасть внутрь!” - ответил он. - “Помогай!”

Ничего другого не оставалось, так что я пожал плечами и принялся за работу.

…...................

“То есть таким образом, ты и хочешь их обмануть?” - спросил я.

“Именно!” - ответил Семенов.

Стараясь двигаться как можно аккуратнее, мы проникли в сарай через проделанную в крыше дыру (я рад бы назвать сие творение наших рук отверстием, но аккуратностью работа не отличалась, а потому, это была именно дыра).

Семенов раскурочил старую бензиновую газонокосилку, изогнул лезвие хитрым образом и приладил к нему пару жестяных крылышек, вырезанных из консервной банки. Всю конструкцию мы закрепили на небольшом верстаке, так чтобы лепестки бились о край столешницы, когда лезвие начинает вращаться. Далее Семенов полез копаться в двигателе.

“Вот так!” - изрек он наконец, - “Теоретически, обороты я снизил. Теперь, когда мы запустим двигатель, жестяные крылышки начнут биться об эту вот деревяшку и издавать щелчки, похожие на те, что издают сами огурцы при опасности! Это их отвлечет и мы сможем добраться до чулана в оранжерее! Ну а дальше - дело техники!”

“Думаешь это сработает?”

“Ну, если звук и частота действительно окажутся верными, если крылышки не обломятся раньше срока, если двигатель не заглохнет...”

“Ясно. Ладно. Давай пробовать”.

Я вооружился лопатой и вылез обратно на крышу.

Стоило Семенову дернуть за трос зажигания, как огурцы обратили на нашу хибару пристальное внимание. Силы огуречной армии неумолимо начали подтягиваться к нашей жалкой, но гордой крепости!

И вот, наконец, с какой-то попытки, двигатель завелся! И тут началось странное.

Вместо того, чтобы атаковать сарай, огурцы принялись бестолково бегать вокруг него, биться о стены, сталкиваться и даже иногда драться между собой!

“Оо!” - протянул подоспевший Семенов. - “Такой реакции я не ожидал! Как думаете, коллега, чего это с ними?”

“Думаю, что слишком мощный сигнал мешает им ориентироваться,” - ответил я. - “Они сами себя не слышат из-за твоего треска!”

И, прежде чем натуралист принялся обдумывать эту идею, я схватил его за руку, мы спрыгнули на землю и помчались к оранжерее.

Там тоже творилось нечто невообразимое! Побеги огурцов-мутантов извивались и бились, будто щупальца гигантского осьминога!

Уворачиваясь от бьющих во все стороны лоз, мы неслись к спасительному чулану с гербицидами. За жаркий день, а время перевалило за полдень, огуречные джунгли разрослись еще сильнее. Повсюду распустились гигантские желтые цветы и со стеблей во множестве висели готовые огуречные плоды. Но уже не с хорошую тыкву, а скорее с подводную торпеду, или солидную авиабомбу. Эти снаряды иногда падали нам под ноги, взрываясь ошметками семян и огуречного сока. Одним из таких вот снарядов я и получил по спине, за пяток шагов от пункта назначения. Семенов развернулся было, чтобы мне помочь (он бежал чуть впереди), но я крикнул, что справлюсь, и чтобы он скорее бежал за отравой. Тот кивнул и скрылся за дверью.

Я кое-как выбрался из-под ошметков снаряда и едва успел нащупать лопату, как мне пришлось пустить её в ход. Многоногая тварь с раззявленным зубастым бутоном вместо головы, бросилась на меня, в попытке откусить по меньшей мере половину моего избитого тела. Однако встреча с лопатой остановила её благородный порыв, и зеленое тело кучей перегноя рухнуло к моим ногам. Увы, но беды мои на этом только начались.

То ли огурцы-солдаты разделались с газонокосилкой, то ли жестяные лепестки все же отвалились раньше срока, но сейчас на меня перло всё разъяренное огуречное воинство.

Я сразу понял, что хлипкие двери чулана орду не остановят, а потому решил выиграть Семенову немного времени. Приняв оборонительную стойку, я принялся крушить огуречную армию направо и налево. Их слепота и отсутствие боевого опыта было моим преимуществом, так что первые ряды нападающих я отразил без труда. Но потом враги стали осторожнее. Меня окружили и начали нападать с разных сторон. Я быстро понял, что перед нападением каждый враг сначала подает сигнал остальным, а потому тоже довольно успешно отмахивался.

Так продолжалось, пока отражая атаку одной из тварей, я не почувствовал, как другая тварь вцепилась в моё бедро. От яда по ноге сразу пополз мерзкий холод и конечность начала неметь. Я отсек голову огурца и тут же другой нападающий добрался до моей руки. Отбив и его, я стал из последних сил вертеть лопатой во все стороны, чувствую, что движения в пораженных частях стали заметно медленнее.

К сорнякам подошло подкрепление. Я видел, что враги отошли на пару шагов назад и приготовились к решающему штурму.

“Тимофей! Ложись!” - раздался за спиной вопль Семенова.

Я не стал манерничать и просто рухнул там же где и стоял.

Затылок мне обдало жаром.

Я огляделся и увидел, что натуралист, все в том же домашнем халате и берцах, поливает джунгли потоками огня из самодельного огнемета.

…

День клонился к закату. Мы с Семеновым стояли и смотрели, как догорает его любимая оранжерея.

“В общем, гербицида у меня было с гулькин нос,” - пояснил он. - “Зато керосина - завались! Ну я и подумал... что так надежнее. Теплицу жалко, конечно. Ну да ничего! Новую построим!”

Зазвонил телефон. Звук шел из кармана семеновского халата.

“То есть все это время у тебя был телефон?” - спросил я.

“Выходит что так...” - виновато потупился Семенов. Достал трубку и нажал кнопку с зеленой трубочкой.

“Алло,” - пробормотал натуралист.

В трубке послышался бодрый мужской голос.

“Да, Семенов! Забыл сказать! Удобрение-то огонь, но оно ещё экспериментальное! Тыквенносемянные им удобрять категорически запрещено, понял? Особенно огурцы. Результат тебе не понравится!”

“Понял тебя, Сережа. Спасибо что предупредил”.

“Ну бывай тогда. Садовод!”

Семенов повесил трубку и истерически захихикал. Глядя на него, засмеялся я и вот уже мы оба стоим и хохочем как умалишенные.

За спинами нашими раздалось характерное “стук-стук-стук”, топот множества маленьких лап и мерзкое шипение. Едва мы обернулись, как воздух разорвал оглушающий выстрел и нас обдало ошметками последнего притаившегося огурца солдата.

“Сямёнав! Это ты шоль ентих страхолюдин тут понаразводил?!”

От открытой калитки к нам шла крепенькая старушка в рабочем комбинезоне, соломенной шляпке и с дымящимся ружьем наперевес.

“Добрый вечер, Агафья Матвеевна! Выглядите превосходно!”

“Ты мне зубья туть не заговаривай! Твоих рук дело?!” - соседка, кою Семенов ранее охарактеризовал как “божий одуванчик”, строго смотрела на нас и даже не думала опускать ружьё.

“Моих...” - грустно признал Семенов.

“Эх натуралист ты хренов!” - всплеснула бабушка Агафья руками и наконец опустила ружьё. - “Энти твои страховидлы мне трех кур пожрали! Я их тут в окрестностях штук пять перестреляла. Дай, думаю, к соседу зайду, про самочуйствие спрошу, заодно по башке глупой дам. А тут гляжу - сарай то твой горит! И вы туточки этих зеленых лопатами добиваете. Ну, думаю, верно остальных страхолюдин палють”.

Последние лучи заката освещали пепелище и нас троих. Храбрецов, отстоявших право человечества оставаться на вершине пищевой цепи.

“Бабушка,” - спросил я, - “А где вы так стрелять-то научились?”

“Дык я ж в войну снайпером была! Да и потом-то ружжо не забрасывала,” - бабушка Агафья достала из кармана папиросу, подкурила и крепко затянулась, - “Ладно сынки. Пойдем-ка ко мне. Вам бы ранки промыть. Да и по рюмашке не помешает. А за трех курей моих вы мне сямьсот рублей должны! И огород еще вскопаете!”

…

Я сидел у себя и дописывал статью, когда опять раздался телефонный звонок.

“Срочно приезжай!” - раздался в трубке озабоченный голос Семенова.

“Что на этот раз?” - устало спросил я.

“Помнишь, мне товарищ из Института говорил, что тыквенные поливать их чудо удобрением нельзя?”

“Помню,” - я уже почуял неладное.

“Так вот. У меня оказывается за оранжереей еще и дикая тыква росла!...”

Грибная политика.

“А что ж это, вы, ребята, по грибы, да без ружья?” - удивился Иван Петрович, бывший в те времена смотрителем Маяка.

Маяк был интересен, прежде всего, своим местоположением. Он стоял на опушке леса, куда мы с отцом Филаретом ныне собрались по грибы. И если вы сейчас недоумеваете, зачем нужен маяк посреди леса?, то вы, как нельзя более правы! Я и сам до сей поры задаюсь тем же вопросом. Однако, скажу вам сразу, - ответа вам никто из местных не даст.

Маяк числился на балансе городского управления, имел свой отведенный бюджет и относился к числу местных достопримечательностей.

А вот Иван Петрович к числу достопримечательностей не относился. Это был крепкий и подвижный старик с добрым нравом и дурным характером. До пенсии, был он местным лесничим. Выйдя же на заслуженный отдых, сильно заскучал. И до того надоел администрации общественными инициативами, что был назначен почетным Смотрителем Маяка. Поселился в жилой пристройке и исправно нес службу. Каждый вечер, а также в туман, включал на Маяке свет, менял лампы, когда те перегорали, ну и следил за порядком на вверенной территории.

Ныне Иван Петрович аккурат восседал на веранде, чаевничал и читал не первой свежести газету. Я увидел заметку о пропавших в этой местности энтомологах, откуда-то из Европы. С напечатанной фотографии улыбался крупный мужчина в цветастой кепке, с буквой «W» посреди лба. Случилось это несколько лет тому назад.

“Всё б тебе, Петрович, с ружьем по лесу побегать!” - ответил отец Филарет.

“Не скажи, Филарет Филимоныч! Лес - место неспокойное! Всякие вещи там происходят. И зверье водится - всякое,” - парировал смотритель.

По грибы мы отправились по настойчивому уговору отца Филарета. Тот был заядлым грибником. Не отставал от него и Прохор Вадимыч Бобров, никто иной, как губернатор Маяковска, а оказалось, что еще и страстный грибник. Эти двое знали наперечет чуть не все грибные места в окрестностях, за исключением Верхнего леса, куда мы сейчас и отправились на разведку.

Я не разделял страсти моих компаньонов. Грибов не видел даже в шаге от себя, различать их не умел, словом, грибником был совершенно бесполезным. Но вот гулять по лесу любил. Потому отправился, что называется, за компанию. Даже прихватил с собой небольшую корзину. Я и не надеялся её наполнить, но во всех историях про лес, корзинка была неотъемлемым атрибутом грибника. Так что я решил мимикрировать и, если не по сути, то хоть по форме, соответствовать каноническому образу.

Распрощавшись со смотрителем, мы по извилистой лесной дороге вошли в лес.

Леса близ Маяковска чарующе красивы. Они преимущественно сосновые. Высокие и стройные деревья переплетаются густыми кронами, создавая внизу приятный полумрак. Земля покрыта толстым слоем мягкого мха. По нему приятно ходить и хорошо полежать с книгой в теплую погоду. Подлеска в сосновых лесах почти нет, за исключением редких кустов и отдельно стоящих групп папоротников. От этого лес остается прозрачным и светлым. Меж деревьями гуляет прохладный ветерок, и воздух всегда свеж и наполнен ароматом сосновой хвои.

В лесу водится много птиц и всякой мелкой живности. Легко можно встретить зайца или бобра. Лисы то и дело перебегают дорогу. Во мху живут лесные мыши, лягушки, ящерицы и насекомые. И в любое время года вокруг кипит своя, бурная и наполненная историями жизнь.

В изобилии в местных лесах и зверя покрупнее. Подчас - довольно своеобразного.

Лес - это иной мир, где привычное становится незначительным, а невероятное делается вполне привычным и даже... правильным.

Тропа виляла то влево, то вправо, уводя нас всё дальше от цивилизации.

Отец Филарет и губернатор Бобров ушли вперёд, обсуждая некие невероятно важные, и в той же мере скучные вопросы городского управления.

Отец Филарет уже давно и упорно хлопотал об увеличении финансирования культурно значимых объектов, к коим относил, в частности и свой приход. Однако губернатор упорно увиливал от разговора. Его излюбленной тактикой было прикинуться предметом интерьера и сбежать под каким-то благовидным предлогом. Однако сейчас бежать было некуда, а потому Прохору Вадимычу приходилось изо всех сил держать оборону. Полагаю, это была давняя баталия, далекая от победы той или иной стороны.

И вот я шёл по лесу, разглядывал деревья и слушал птиц. Словом - наслаждался. Мои спутники успели завернуть за поворот тропы, и я потерял их из виду.

Как вдруг произошло то, что может показаться совершенно обычным для обычного человека, но было совершенно невероятным для меня. Я увидел гриб!

Он стоял недалеко от дороги, под сосной и был до того большим и красивым, с огромной коричневой шляпкой, что я сперва не поверил своим глазам!

Я обернулся в сторону своих спутников, и окликнул их, дабы похвастаться находкой.

“Прохор Вадимыч, Филарет Филимоныч! Вы только взгляните, что я нашёл!”

Никто не отозвался.

Я махнул рукой и отправился за своей добычей. Однако добыча, меж тем, удивительным образом, испарилась.

Я огляделся и не обнаружил ни следа своего красавца. В недоумении, как же я так опростоволосился, я стоял и пялился кругом.

“Так вот ты где!” с облегчением выдохнул я, углядев своего гриба под соседней сосной, чуть дальше от дороги. Как видно, глазомер меня малость подвел.

Довольный, я сошел с тропы, прошел с десяток шагов и почти уже добрался до цели, как под ногу попалась невесть откуда взявшаяся коряга. И я самым не изящным образом растянулся со своей корзиной на мягком мху.

Что ж. Нужно не забывать смотреть под ноги.

Чертыхнувшись, я встал, отряхнулся и уже потянулся за ножом, как мой гриб снова исчез!

“Таак. Что еще за шутки?” пробормотал я и снова стал оглядываться.

И разумеется, заветный обладатель коричневой шляпы обнаружился неподалеку.

Я, конечно, слышал разные изречения про ходячие грибы, но до сего дня считал, что это не более чем устоявшиеся эвфемизмы. Ситуация выглядела крайне подозрительно. Опыт жизни в Маяковске научил меня с опаской относиться к странным происшествиям. Так что я с предельной осторожностью приблизился к грибу, огляделся по сторонам и, немного успокоившись, наклонился, чтоб его срезать.

Едва моя рука с ножом приблизилась, как гриб... оглянулся. Прямо под шляпкой обнаружилась озадаченная мордочка, состоящая из двух маленьких глазок и рта, лишенного губ, но тем не менее удивительно подвижного. Создание взирало на меня с недоумением.

Гриб дико заорал, прервав, тем самым, немую паузу, подскочил на коротеньких ножках, крикнул “Шмаааргл!”, и, запустив пригоршню мха мне в лицо, бросился наутек.

Я отшатнулся и плюхнулся на задницу. И так и остался сидеть, наблюдая за тем, как, перебирая короткими ножками, через кусты от меня улепетывает здоровенный гриб.

Зрелище было до того завораживающим, что я не заметил приближение опасности и обернулся только когда у меня за спиной хрустнула ветка.

Передо мной стоял целый отряд ходячих грибов, еще крупнее первого. В руках они держали короткие копья, камни и бог знает что еще.

“Шмаргл, шморгл!” проговорил тот, что стоял ближе всех и дунул мне в лицо желтоватой пыльцой.

…

«Тимофей! Тима, очнись!»

Я видел чудный сон. На залитом солнцем лугу бегали пушистые медвежата. Они лопотали что-то на своем мурлычащем языке и играли с большими белыми касками, с прорезями для глаз…

Мой чудесный сон был прерван невежливым пинком в бок.

Я открыл глаза и огляделся. Неяркий свет, клетка, бородатый мужик тычет в меня ногой. В целом – вполне обычное пробуждение.

Чувствовал я себя немного разбитым, но, на удивление, выспавшимся.

Чуть сосредоточившись, я выяснил, что бородатый мужик – никто иной, как отец Филарет. Он как раз заметил, что я проснулся, и прекратил меня пинать.

Нас окружал зелено-желтый полумрак.

Клетка, где мы, судя по обстановке, были узниками, напоминала перевернутую корзину из толстых, с два пальца толщиной, деревянных прутьев. Помещение, а вернее сказать – пространство, где располагалось наше вынужденное жилище, представляло из себя просторный куполообразный зал, свод которого образовывали переплетенные кроны деревьев.

Тут и там, без видимого порядка, стояли круглые плетенные домики, с маленькими окошками. И между ними сновали группы удивительных грибоподобных человечков. Они оживленно болтали, бегали и размахивали короткими руками.

Самые высокие были мне чуть выше колена. Самые маленькие не превышали размерами крупный гриб. У них были лица. Сразу под шляпками, напоминающими китайские соломенные шляпы, у них располагались маленькие черные глазки. Носа не было. А вот рот занимал чуть ли не половину тела.

«О! Проснулся! Ну с добрым утром. Как видишь, у нас тут – ситуация» - пробасил отец Филарет.

«Вижу. А где губернатор?» - спросил я.

«Да вон. Переговоры разговаривает».

Я посмотрел туда, куда указала борода священника. Губернатор стоял у решетки, толкал речь и отчаянно жестикулировал. Видимо, наводил дипломатические мосты. Группа грибочеловеков стояла в нескольких шагах от клетки и озадаченно внимала.

Что за околесицу нес губернатор, я не понимал. Мне думается, это некая магическая способность всех государственных людей – усыплять бдительность электората многомудрыми нагромождениями бессмыслицы, которые непостижимым образом приводят к невероятным решениям, лишенным здравого смысла. Семенов – наш местный натуралист – однажды высказал предположение, что все это защитный механизм, который губернаторы выработали в процессе эволюции.

«Незаконное строительство! Миграционный комитет! Особая комиссия! На личный контроль! Историческое решение!Обещаю!»

Словом, губернатор активно накладывал отношения.

Человечки слушали, хмурились, потом пошептались между собой, махнули рукой и разошлись по своим делам.

Губернатор еще какое-то время побушевал, попыхтел и вернулся к нам.

«Ну какие нахалы, вы видели?!» - заявил он, - «Я им русским языком объясняю, а они ни бельмеса!»

«Что, если они не говорят по-русски?» предположил я.

«А это, молодой человек, к делу не относится! И вообще! Что вы мне голову морочите?! Вы что, сами не видите, какая сложная получилась ситуация?!»

«Вот и я говорю – ситуация!» подтвердил отец Филарет и многозначительно поднял кверху палец.

«Спасибо,» поблагодарил губернатор. «Так вот. Нам необходимо выработать план действий и строго его придерживаться!»

Предложение было дельное. Так что мы незамедлительно приступили к мозговому штурму. Губернатор Бобров то и дело пытался взять бразды правления в свои руки и организовать какой-нибудь комитет, но мы с отцом Филаретом покамест успешно отстаивали анархию.

Не то, чтобы я был против организации комитетов. Просто не считал это дело полезным в данной, да и в любой другой, ситуации.

В моем кармане обнаружился перочинный ножик, который пленители то ли не нашли, то ли не распознали. То ли не поняли, как он открывается. От остального скарба нас любезнейше освободили.

Подумав, мы решили, что под покровом ночи постараемся перерезать веревки, которыми были стянуты прутья решетки и попытаемся сбежать.

Наконец, день подошел к концу, и шмарглы зажгли маленькие фонарики по всему городу. Почему сразу "шмарглы"? Да просто это было их самое любимое слово. Во всяком случае, его они произносили чаще всего. Вот и окрестили для простоты - шмарглами.

Нам принесли ужин, состоящий из насекомых, каких-то кореньев и воды.

Когда с улиц окончательно пропали все жители, мы аккуратно принялись за дело.

Не вдаваясь в позорные обстоятельства дальнейших событий, сразу сообщу, что наше тщательно подготовленное бегство закончилось оглушительным провалом.

Отмечу лишь, что в деле оказались замешены стечение обстоятельств, перочинный нож, игрушечная флейта и не вовремя подвернувшаяся под ногу ящерица.

Результатом сего стало то, что мы оказались крепко привязаны к стоящим вертикально столбам, установленным на высоком (по меркам шмарглов) помосте, посреди селения. И окружены воинственно настроенным племенем.

Шмаргл предводитель, с шляпой из перьев на макушке, громко кричал, топал ногами, корчил страшные рожи и недобро тыкал своим жезлом в сторону нашей троицы.

Толпа одобрительно гудела в ответ. Кто то даже кричал и размахивал короткими руками. Довольно грозно, насколько грозными могут выглядеть сказочные грибочки. Однако в большом количестве даже эти милые создания способны внушать опасение.

Напряжение нарастало. Толпа ощутимо подалась в нашу сторону, и стало очевидно, что вождь подстрекает свою паству на сомнительные действия насильственного характера.

«Кажется, нам хана,» - отметил отец Филарет.

«Не думаю,» - возразил губернатор. – «Они же вроде как мирные. Побушуют и разойдутся!»

В этот момент вождь куда то исчез и через мгновение появился обратно, неся с собой надетое на жезл доказательство того, что губернаторы не слишком хорошо оценивают решимость маленьких человечков. На палке власти красовался крупный человеческий череп, с нахлобученной на него кепкой, которую я явно уже где-то видел. С буквой «W» посредине лба.

«О! – ахнул отец Филарет. – Вот и интуристы отыскались! Упокой господь их души».

«Шмаргл, шмургл!» - пропищал вождь. Толпа одобрительно заревела и подалась в нашу сторону.

Но тут...

«Шмаааргл!!!» - неожиданно для всех заорал губернатор. Затем невесть как высвободил руку и яростно затряс кулаком в сторону вождя.

Толпа потрясенно затихла.

«Шмургл, шмургл,» - проворчал вождь.

«Шмургл шмаргл!» - провозгласил губернатор, как ни в чем ни бывало вывернулся из стягивающих его веревок и деловито прошествовал в середину помоста.

Я оглянулся на отца Филарета и обнаружил того с отвисшей от удивления челюстью.

Тем временем губернатор встал за импровизированную кафедру из старого пня. Прокашлялся. И принялся толкать пламенную речь, оперируя всеми шмаргл и шмургл, какие были ему известны. Время от времени вместе с местным наречием проскакивали словечки нашего языка и, в основном, непечатного толка. Но, кажется, в глазах электората, это только придавало его словам больше значимости.

Вождь время от времени вставлял реплики, но губернатор с такой яростью обрушивал на него поток железобетонных шмаргл, шмургл и, иногда, шмыргл, что тому оставалось только неловко оправдываться. Ни я, ни отец Филарет не могли поверить своим глазам, но эти невероятные дебаты вождь проигрывал всухую. Шмарглы тоже пребывали в недоумении. Очевидно, им еще не доводилось сталкиваться с главным блюдом, подкованным в политической демагогии.

Толпа сперва недовольно ворчала, но, чем дальше, тем больше губернатор завладевал её вниманием. И тем больше её настроение менялось. Сначала шмарглы выглядели раздраженными, что какой-то чужак прервал их любимого вождя и беспардонно сорвал вероятную расправу. Затем их вид стал скорее растерянным, затем смущенным и, наконец, благоговейно внимающим.

“Шмаргл шмаргл!” - орал губернатор, неистово размахивая руками. “Они у нас и шмаргл и шмургл! Шмаргл шмыргл шмыргл шмургл! И тогда мы их шмыргл шмаргл, к такой то матери!”

Залитый мягким светом зал заполнила потрясенная тишина. Вождь насупленно стоял в сторонке. Усы губернатора воинственно топорщились.

“Шмаргл шмаргл?” – неуверенно задал вопрос один из стоящих в толпе человечков. Он выглядел робким и смущенным.

“Шмаргл шмаргл шмаргл!” уверенно заявил губернатор. Затем весь подобрался. Грозно взглянул на толпу. И изрек со всем своим губернаторским авторитетом - “Шмаргл! ШМОООРГЛ!”

Толпа потрясенно вздохнула. А затем... разразилась неистовыми овациями и совершенно необъяснимым для меня ликованием.

Шмарглы прыгали, кричали, обнимали друг друга и аплодировали.

Я понятия не имел, что только что произошло, но одно было очевидно – убивать нас и есть уже никто не собирался.

…

Почетный эскорт провожал нас до самой опушки леса.

Шмарглы не просто отпустили нас. Они еще и нагрузили нас кучей грибов, каких-то кореньев, шишек и всяческих бус, ожерелий и прочих нехитрых сокровищ своей страны. Тащили весь этот скарб я и отец Филарет, ибо губернатор, с точки зрения шмарглов, был слишком важной персоной, чтобы таскать тяжести самостоятельно.

И, хоть наши провожатые теперь вели себя крайне почтительно, когда они скрылись в лесу, мы вздохнули с облегчением.

Какое-то время шли в тишине.

«Вадимыч, а ты это...» отец Филарет первым нарушил молчание. «Откуда их язык-то знаешь?»

“Чего?” удивился губернатор Бобров. “Какой язык? Ты о чем?”

“Так а чего ж ты им такого наговорил, что они нас с таким почетом провожали?”

“Аа! Да фиг его знает, грибов этих. Да и какая разница?» пожал он плечами. «Сработало же!”

“Так а как же ты это? Такую речь выдал!” отец Филарет был искренне поражен.

“Да чего там!” отмахнулся Прохор Вадимыч, “Вот помню, однажды я работникам рыбконсервного завода предвыборную речь толкал! Вот там жара была! Тяжелая публика. А тут чего? Шмаргл, да шмыргл. Делов то. Тут же, хлопцы, главное что? Настроение избирателя ощущать! И говорить то, что ему хочется слышать! А чего говорить - это уж дело десятое!”

“Ндаа...” протянул отец Филарет. “Вот она какая - политика...”

…

Квантово неопределенная продавщица.

*В процессе*