Там, где тьма

Глава 1. Воскресное утро Никифора Петровича

(24 июля 1898 г.)

Никифор Петрович был в лесу, но не в том, где пикники и самовары, а в другом, мокром, тесном и чужом. Сосновые ветви сидели низко, точно чёрные пальцы скрюченных рук, и они цепляли полы его сюртука, добротного, купеческого, с воротовой подкладкой. Он бежал, но бег получался тихим, как у гимназиста, крадущегося после полуночи в родительский дом. Под ногами пружинил мох, редкие корни скрипели, будто натянутые струны дедовских часов, и где-то рядом, за столетними стволами деревьев, раздавались хлюпающие звуки шагов.

Он не понимал, что происходит. Как он здесь оказался, но чувство ужаса сковывало его по рукам и ногам. Он присел за валуном, покрытым лишайником цвета прогнившего серого сукна, припал щекой к сырой поверхности и задержал дыхание. Лес дышал вместо него, ровно, глубоко, по-звериному. В этом чужом дыхании было что-то, отчего во рту становилось солоно, как после морской воды или слёз. Что за шаги?.. Тьма ведь не ходит. Но что тогда там?

Он, лысеющий сорокалетний господин в вицмундире от Шармера и ботинках, начищенных ваксой с яичным желтком, вдруг ощутил себя мальчишкой с Галерной гавани, мелким, виноватым и прикрытым лишь пуговицами да маменькиной молитвой.

Когда тишина упала, как мешок с мукой, он вдруг услышал у самого уха грубое, влажное, пахнущее грибами и медью… чужое дыхание. Пауза… ровно на два удара сердца, в которую поместилось слово «поздно», проскрежетавшее словно ржавый металл. Он рванулся, но тело оказалось чужим и… сон лопнул, как мыльный пузырь над Невой.

В спальне было светло и в воскресном смысле уютно, разреженный свет, прошедший через кружево занавесок, обнявший пыль на карнизе и прижавшийся к золотистой раме иконы в углу. За перегородкой пищал младший, кто-то из средних спорил за деревянного коня, старшая дочка шептала что-то, пытаясь кого-то унять. Мария Сергеевна, супруга, уже поднялась, её шаги, узнаваемые по осторожной, хозяйской мерке, двигались к кухне. Часы на камине показывали без пяти девять. Воскресное утро боролось с домашним шумом, как приличный господин с уличной пылью.

— Батюшки-с… — сказал Никифор Петрович, не вслух, а так, для себя, снимая остатки сна, как паутину с лица. Он провёл ладонью по лбу и посмотрел на слегка влажную ладонь. В висках ещё барабанил толчками пульс и то чужое дыхание… Он всё ещё слышал его в сознании. И, что странно, пахло чем-то лесным, хотя окно плотно закрывала белая кисея.

Дом их на Васильевском был устроен правильно, столовая на свет, детская рядом и спальня, выходящая окнами во двор, где по утрам кричали дворники и басовито заседали голуби. Фабрика на другом конце города, фарфор не любит суеты, любит терпение и выверенность. Это кропотливое дело и было тем, чем он занимался. Никифор Петрович тем самым кормил семью. Мария Сергеевна, красивая, тихая, с осанкой гимназистки, четверо ребятишек и всё это казалось логичным, устойчивым, как ряд тарелок, поставленных на ребро в сервизе.

Кухарка Авдотья подала завтрак немного торжественнее, чем в будни. Омлет с зеленью, жареные ломтики телятины, сметанный соус, свежие баранки и в самоваре крепкий байховый чай, который Мария Сергеевна привозила из лавки на Большом проспекте. На столе красовались узоры скатерти и лёгкие тени от буфета. Никифор Петрович сел, положил салфетку на колени и почувствовал, как возвращается его обычный мир… Фарфор мелодично звякнул, чай выдохнул ароматным паром, ложечка крутанула маленькую воронку и тот лес и чужое дыхание отступили в даль, где им и место.

— Мария, душа моя, — сказал он ровно, без особой торжественности, — у меня сегодня назначена встреча. Люди с Урала, покупатели. Давно просились, да всё вразнобой. Теперь едут сами. Надо обсудить партии к Рождеству.

Мария Сергеевна кивнула, чуть опустив ресницы, показав тем самым, что услышала, приняла к сведению и складывает в общий порядок дня. Она умела не задавать лишних вопросов до поры, и за это Никифор её ценил. За многое ценил в том числе за то, что рядом с ней мир держался в привычном ему укладе.

— Переговоры могут затянуться, — добавил он и поднял взгляд. — Вечером не жди. Уральцы люди обстоятельные, да и… — он сделал неопределённый жест ладонью, — купцы любят после дела ещё и чай распить, побеседовать.

— Разумеется, — мягко сказала Мария. — Я распоряжусь насчёт ужина для детей. Возвращайтесь, когда будет можно. Авдотья, подай варенье.

Слово «уральцы» встало как нужный камушек в стене, который установлен на свое место и держал всю легенду его слов. Только сам Никифор знал, что за этим камушком таится тёплая и манящая тень Катеньки.

Катенька писала неровным, чуть прыгающим почерком: «В воскресенье. Музыкальный вокзал*. В три часа по-старому под павильоном. Снимем домик. Не опаздывайте. Ваша, Е.» Ей было двадцать пять, и всё в ней было ещё до степени легкомыслия живым. Её смех раздавался раньше, чем появлялась она сама, лёгкий и цветочный запах духов после неё, оставался чуть дольше. Он познакомился с ней на выставке изделий кустарных артелей, когда она задержала пальцы на фарфоровом козырьке сахарницы, словно проверяя температуру, и сказала: «Он тёплый». Тогда он впервые подумал, что фарфор может быть живым не только в печи.

Озерки манили как легко устроенная ложь, куда легко выехать, легко объясниться и легко утонуть в летней толпе. Музыкальный вокзал, сад, оркестр, всё на виду, и при этом никто ни за кем не следит. План был прост, аккуратен и, казалось, безупречен: утренний завтрак, слова про «уральцев», выезд после полудня под предлогом осмотра партии в Песках, встреча с Катенькой у павильона на Озерках, вечер на веранде под музыку, домик на ночь у третьего озера и возвращение к понедельнику, будто из купеческой драмы.

Дети хозяйничали вокруг варенья. Средняя дочь, Агния, спросила про лодки на озёрах.

— Когда подрастёшь, покатаемся, — с улыбкой ответила ей Мария.

Никифор поймал на себе внимательный взгляд старшего сына, тот уже умел складывать два и два, но пока не знал, что именно складывает. И тут же, как будто в знак договорённости с судьбой, в окно забарабанил дождь: короткий, летний, обещающий свежесть. Он будет к вечеру, подумал Никифор, как раз к музыке, на мокрой доске веранды блеснёт отражение ламп, и Катенька скажет, наклоняя голову: «Как будто всё это — для нас».

После завтрака он прошёл в кабинет, открыл сейф, переложил в портфель договоры и счета, на случай если придётся внезапно играть роль до конца. Положил туда же визитные карточки и пустой телеграфный бланк — алиби, на всякий случай. На секунду задержал пальцы на сундуке-каталоге с образцами посуды, где уютно расположился белый, тонкий, как бумага, фарфор, который легко позванивал как детские колокольчики. Но нет, это будет лишнее.

В прихожей пахло кожей и сушёной мятой. Он нащупал шляпу, накинул лёгкий плащ, ведь облака всё ещё паслись где-то над Лиговкой. Перед выходом Никифор задержался у зеркала и взглянул на свое отражение. Хоть он и был в летах, но выглядел вполне сносно, только лоб был чуть больше, чем хотелось бы и виски с сединой, зато глаза бледно-голубые, сверкали задором и целеустремленностью. Лицо, которому верят кладовщики и присяжные, подумал он и сам себе кивнул.

— Если кто придет и будет справляться обо мне, передайте, что буду в понедельник… — на автомате сказал он Авдотье и ушёл, пригладив воротник, как человек, готовый к долгому и важному дню.

На улице дребезжала пролетка, где-то ворчал ранний трамвай. Город, как и он, собирался в путь. А где-то за городом, между соснами, над чёрной водой, которой летом казалось тесно в своих границах, оркестр уже репетировал свои партии на вечер.

Он не заметил, как опять прислушался к дыханию. Но в солнечном просвете двора оно растворилось, словно ничего не бывало. И всё же… На самой кромке сознания шевельнулась та пауза, в которую помещалось слово «поздно».

Никифор Петрович встряхнул головой и выскочил со двора, он тут же поймал экипаж, который, как и многие другие был невзрачный, с потертым кожаным верхом, пахнущий дегтем и конской сбруей. Лошадь, вороная, с белой звездочкой на лбу, нетерпеливо била копытом по каменной мостовой, будто отмеряя секунды до долгожданной встречи.

Винная лавка встретила Никифора звоном колокольчика и густым ароматом дубовых бочек. За прилавком, под почерневшей от времени иконой, дремал приказчик, его бородка клинышком подрагивала в такт храпу.

— Две бутылки "Абрау", — сказал Никифор, постучав костяшками пальцев по деревянному прилавку.

— Будет сделано, — на удивление быстро вскочив на ноги отрапортовал приказчик. Спустя минуту бутылки завернули в серую оберточную бумагу, шуршащую, как осенние листья под ногами, и перетянули шпагатом, который впивался в пальцы, оставляя красные полосы.

Кондитерская Штольца манила сладкими ароматами ванили и какао. Он купил коробку "Шоколадных медальонов", ведь Катенька обожала эти конфеты с терпкой начинкой из крыжовенного желе, залитого горьким шоколадом. Коробка, обтянутая шелковистой бумагой, согревала его руки, словно живое существо.

Домой возвращаться он не собирался. Записка от Катеньки, тот узкий треугольник бумаги с неровными, словно взволнованными буквами “обжигал” внутренний карман сюртука. "В три. У павильона…"

Никифор достал новые карманные часы "Мозер" на цепочке, которые показывали десять тридцать пять. Стрелки блестели, как мокрые весла в лучах утренней зари.

Отойдя немного от магазина, он поймал извозчика.

— Куда вам, сударь? — спросил кучер.

— На Финляндский вокзал, — бросил он извозчику, когда тот обернулся, сверкая медной бляхой на поясе.

Кучер – рыжий, веснушчатый, с глазами, как две медные копейки – рассмеялся, обнажив желтые зубы:

— Какое утро, барин! Прямо шепчет: займи да выпей!

После чего подмигнул, явно давая понять, что слышал звон бутылок в сумке.

Никифор улыбнулся уголком рта, чувствуя, как теплая волна предвкушения разливается по телу:

— Так выпей после работы. Чай не бедствуешь извозом?

— Да я, ваше благородие, извозом для души занимаюсь… А так, лавочку свою имею на Нижней Рогатке, — засмеялся кучер, поправляя шлею.

— Ну тем более, — сказал Никифор и откинулся на спинку сиденья.

Петербург проплывал мимо, сверкая и переливаясь. Дамы в кринолинах, похожие на распустившиеся пионы, в их руках кружевные зонтики, защищающие от настырного солнца их белоснежные лица. Мальчишки с гиканьем гоняли обруч, их голоса звенели, как крики чаек наперебой. У ларька с ситцами купчиха в парчовой кофте, красная от гнева, орала на приказчика, грозясь свести его в участок. Жандармы в киверах, важные и неподвижные, как памятники, лениво поправляли эполеты, наблюдая за суетой.

Воздух был густым и насыщенным, в букете ароматов пахло горячими сайками из пекарни Филиппова, конским навозом с мостовой и свежей краской от перил, которые красили к какому-то празднику.

"Вечер обещает новое", — подумал Никифор, вдыхая полной грудью этот коктейль запахов, чувствуя, как сердце бьется чуть быстрее, он чувствовал себя не на сорок, а лет на двадцать моложе.

Раньше их встречи с Катенькой укладывались в два часа прогулок и всегда проходили в людных местах, у Летнего сада, где шепот влюбленных тонул в шуме фонтанов, в Пассаже, среди зеркал, отражавших их тайные взгляды, на катке, где их руки соприкасались под предлогом поддержки.

Теперь же ее слова висели в воздухе, как недопитый бокал шампанского, обещая нечто большее: "Снимем домик".

Финляндский вокзал был наполнен гомоном и запахом машинного масла, смешанным с ароматом жареных каштанов. Под массивными чугунными арками, украшенными витиеватыми узорами, гудели голоса, звенели бубенцы носильщиков, скрипели тележки с багажом.

Он купил билет до Озерков – розовый, с водяными знаками, хрустящий, как новый червонец. На перроне толпился разный люд – женщины с корзинами, из которых выглядывали кочаны капусты и мотки разноцветной шерсти, дети, привязанные к родителям веревочками, как воздушные шары, готовые улететь при первом порыве ветра, старик в соломенной шляпе, несущий клетку с чижиком, который заливисто пел, будто торопясь рассказать всем свою историю.

Поезд тронулся с протяжным свистом, напоминающим вздох усталого великана. Город поплыл за окном, как декорации в театре – сначала каменные фасады с высокими окнами, затем деревянные бараки с огородами, где сушилось белье, и, наконец, зеленая лента леса, манившая своей прохладой и тайной.

Рельсы запели ровную песню, убаюкивающую, как колыбельная. Мысли улеглись, словно волны после шторма, оставляя лишь приятное предвкушение.

Станция "Озерки" встретила его ароматами смолы, мокрого песка и жареных тыквенных семечек, которые продавали в маленьком ларьке у выхода. От платформы к павильону вела крытая деревянная галерея, выкрашенная в голубой цвет, настил, выгоревший на солнце, с протертыми половиками, по которым ступали тысячи ног до него.

Этот курорт построили в семидесятых годах девятнадцатого века, и с тех пор, уже пару десятилетий, на пороге двадцатого столетия, он манил горожан своей простой и непритязательной красотой. Между Нижним Большим Суздальским и Средним озёрами, сверкающими, как два сапфира, поставили эстраду с резными колоннами, где по вечерам играл оркестр, танцевальный зал с зеркальными стенами, отражавшими кружащиеся пары, и буфет, где подавали мороженое в вазочках, тающее на языке, как первый снег.

Никифор ступил на мостки, почувствовав, как доски под ногами, влажные от утренней росы, слегка пружинят. Вода под ним была темной, с маслянистыми разводами, отражающими небо, как старое зеркало.

В воздухе висели обрывки музыки – скрипки пробовали вальс, их звуки смешивались с шепотом листьев и смехом детей, купающихся у пирса.

“День складывается правильно”, — подумал он, ощущая в сумке приятную тяжесть вина, которое сегодня вечером они откупорят с Катенькой.

Где-то в глубине, под ребрами, что-то прислушивалось к его шагам, затаив дыхание. Он этого не заметил, увлеченный своими мыслями и предвкушением встречи.

Впереди было три часа – целая вечность и мгновение одновременно. В коробке, аккуратно завернутой в шелковистую бумагу, лежал шоколад, темный и горький, как его тайные желания.

"Надо бы справиться на счет домика", — подумал Никифор и бойко зашагал вдаль за озеро, где сквозь стену вековых стволов, просматривались стройные ряды низеньких домиков.

А Озерки дышали вокруг хвоей и медом, смешиваясь с запахом горячего песка и далеких гроз, обещая летний вечер, полный страсти и тайн.

Глава 2: Вечер на Озерках

Никифор Петрович без труда нашел смотрителя домиков — плечистого старика в выцветшей поддевке, с медной бляхой на груди и вечно мокрыми от усердия усами.

— Сутки — три рубля, — бУхнул тот, не глядя, вытирая ладони о свои видавшие виды брюки.

— Два с полтиной, — автоматически сказал Никифор, хотя прекрасно знал, что сторгует максимум на четвертак, но хотелось снизить цену, насколько это было возможно.

Старик фыркнул, но глаза у него заблестели, торговля была его стихией.

— Ну-с, с вас два восемьдесят, господин хороший, — вздохнул он, делая вид, что сдается.

— Два шестьдесят, — стоял на своем Никифор, чувствуя, как в груди разливается странное, почти детское удовольствие от этого ритуала.

В конце концов сошлись на двух семидесяти, ровно столько, сколько Никифор и рассчитывал отдать.

Домик №7 оказался аккуратным, с резными наличниками и верандой, затянутой марлей от комаров. Внутри пахло свежей краской и сосновыми досками. Две узкие железные кровати, комод с жестяным тазом, керосиновая лампа под абажуром — все как он и представлял.

Он оставил на комоде бутылки, аккуратно завернутые в серую бумагу, и коробку конфет, которая теперь казалась ему каким-то волшебным артефактом, ключом к предстоящему вечеру.

Часы показывали начало третьего. До встречи — целый час.

Тропинка вилась между сосен, то поднимаясь, то опускаясь, будто застывшие морские волны. Сквозь редкие деревья просвечивала гладь Большого озера, темная, чуть морщинистая от легкого ветерка.

По воде скользили лодки — тяжелые, широкие, с отдыхающими в соломенных шляпах. В купальнях, этих деревянных клетушках на сваях, плескались дети, их визг долетал сюда приглушенным, как птичьи переливы.

Никифор шел не спеша, чувствуя, как солнце греет ему спину через тонкую ткань сюртука. Он был счастлив таким простым, почти детским счастьем, когда кажется, что весь мир устроен именно для твоего удовольствия.

Воспоминания текли плавно:

Училище коммерческих наук на Офицерской. Первая должность — помощник бухгалтера у купца Полежаева. Потом своя доля в "Товариществе Редминых". Знакомство с Марией на вечере у Безобразовых, где она тогда играла "Лунную сонату", и клавиши под ее пальцами казались живыми...

Пятнадцать лет брака. Четверо детей. Дом на Васильевском. Фабрика за Невской заставой. Все как у обеспеченных людей — ровно, правильно, надежно.

И вот — Катенька.

Он знал ее всего полгода — с той выставки кустарных промыслов, где она любовалась его фарфором. Двадцать пять лет, курсистка, живет с подругой на Греческом проспекте. В ней не было ни расчетливости, ни жеманства — только эта странная, почти звериная жизненность, с которой она смеялась, говорила, дышала.

Он и не думал бросать семью — боже упаси! Это было бы безумием. Но эти редкие встречи... Они давали ему ощущение, будто он снова двадцатилетний, будто вся жизнь еще впереди.

Так, в своих думах Никифор добрался до конца озера.

Музыкальный вокзал встречал его громом медных инструментов.

Это было странное сооружение, не то парковый павильон, не то временный дворец. Построенный в семидесятых, он напоминал гигантскую деревянную шкатулку с резными колоннами, стрельчатыми окнами и террасой с видом на озеро.

Внутри кипела жизнь.

В центральном зале под высоким потолком кружились пары — офицеры в белых кителях, дамы в кринолинах, гимназисты с горящими глазами. В буфете звенели рюмки, пахло пирожками с вишней и дорогими духами. На эстраде военный оркестр выводил "Амурские волны", и медные трубы сверкали, как золото на солнце.

Никифор прислонился к колонне, наблюдая за этим карнавалом. Здесь, в этом шуме, среди чужих лиц, он чувствовал себя невидимкой и это было прекрасно.

Часы в кармане тикали, отсчитывая последние минуты до встречи.

Где-то за спиной скрипнула дверь.

Он обернулся.

— Никифор Петрович, вот вы где!

Ее голос прозвенел, как колокольчик над лавкой кондитера. Он обернулся, но она уже летела к нему, соломенная шляпка с васильками съехала набок, шелковая пелерина развевалась, как парус.

— А я всё гадала, соизволите ли вы приехать и составить мне компанию в этом чудном месте!

Она бросилась в объятия, и он, поколебавшись мгновение, ведь вокруг было сотни чужих взглядов, всё же обнял её, ощутив под ладонями тонкий стан, перехваченный корсетом.

— Катенька...

Она звонко чмокнула его в щёку, прямо как гимназистка кадета и тут же отпрянула, схватив за руку.

— Как вы добрались? Как ваше самочувствие? Какой чудный день! Может, на лодке покатаемся?

Голова у Никифора слегка закружилась, то ли от её безостановочного щебета, то ли от запаха её духов с букетом герани, фиалки и чего-то ещё, сладкого, как земляничное варенье.

Но он не сопротивлялся. Сегодня он хотел плыть по течению во всех смыслах этого слова.

У пристани лодочник в засаленном картузе тут же подскочил к ним:

— Пожалуйте, барин! Шлюпка новая, весла ясеневы, гребца приставить могу — Иван, мужик трезвый, грести умеет...

— Спасибо, обойдёмся, — отрезал Никифор, внезапно возмутившись самой мыслью о постороннем глазе.

Катенька прыгнула в лодку ловко, как котёнок, едва качнув её. Он же ступил осторожнее, всё-таки фарфоровый купец, а не моряк.

Пять минут спустя он уже мысленно проклинал свою гордость.

Руки — эти белые, привыкшие к конторским счетам, ныли, как после смены на фабрике. Весла казались свинцовыми. Но сдаться? Перед юной леди? Ни за что.

Она сидела напротив, запрокинув голову, ловя солнце ресницами, и время от времени бросала на него восхищённый взгляд:

— Ах, Никифор Петрович, как вы сильно гребёте!

"Сильно" — это она загнула, конечно. Но приятно.

Большое озеро, такое ласковое с берега, оказалось коварным. Посередине, где ветерок крепчал, вода стала тёмной, почти чёрной. Лодку слегка покачивало.

Через пятнадцать минут он, наконец, сложил вёсла, пряча дрожь в руках.

— Устали? — Катенька склонила голову, как птичка.

— Пустяки...

Он подсел к ней, робко обнял за плечи. Шёлк пелерины скользил под пальцами.

— Никифор Петрович... — она вдруг притихла, что для неё было редкостью. — Какие у нас на сегодня планы? Мы ведь первый раз остаёмся одни... вдали от всего мирского.

Сердце у него ёкнуло, то ли от восторга, то ли от страха.

— Катенька, зачем загадывать? — он замялся, гладя её руку. — Давайте просто... проведем сегодня время, не думая ни о чем. У нас есть чудный домик, где ждет сюрприз.

Она тут же оживилась:

— О-о-о! Сюрприз? — она захлопала в ладоши. — Я так люблю сюрпризы! Но... — вдруг надула губки. — Я хотела бы на вечерний концерт! Говорят, сегодня будет военный оркестр и фейерверк!

Он вздохнул, но внутренне даже обрадовался отсрочке.

— Конечно, душа моя. Сюрприз подождёт.

Они плавали до самого вечера. Катенька болтала без умолку, то и дело опуская ладонь в воду, чтобы брызнуть на него. Он отшучивался, ловил её пальцы и думал, что, пожалуй, счастлив.

В ресторане "Озерки", где ажурная веранда над водой, скатерти с кистями, официанты в белых перчатках — он сегодня не скупился и заказал, стерлядь по-царски (рубь двадцать), раков по-финляндски с укропом и томлёным в сливках огурцом (семьдесят пять копеек), бутылку "Шато Лафит" (три рубля сорок).

Катенька, раскрасневшаяся, пробовала всё с удовольствием:

— Ах, Никифор Петрович, да вы меня совсем избалуете!

Он улыбался, поправляя салфетку на коленях, и ловил на себе взгляды других мужчин — завистливые, оценивающие.

К восьми они подошли к концертной площадке. Уже собирался народ: дамы под зонтиками, офицеры с биноклями, детишки, жующие пряники. На эстраде настраивали инструменты.

И тут он почувствовал — лёгкое, как паутина, прикосновение к затылку. Чужой взгляд.

Он обернулся.

За спиной был лес. Между стволов мелькнула тень, но кто или что там было он не разглядел.

И вдруг, откуда-то из глубин памяти всплыло то самое дыхание из сна. Холодное. Влажное.

Но тут грянули трубы, и видение растворилось в первых аккордах "Вечернего звона".

Катенька вскрикнула от восторга и потянула его за руку.

Он больше не оглядывался.

Сумерки опускались на Озерки медленно, словно нехотя. Концерт лился волшебными звуками. Трубы пели так, что у Никифора по спине пробегали мурашки, а скрипки плакали, будто вспоминая что-то давно утраченное. Два часа пролетели как один миг.

Когда отзвучали последние аккорды, толпа взорвалась аплодисментами. И спустя минуту все ахнули. Над озером взметнулись первые огни фейерверка. Искры кружились на «крутилках», рассыпаясь золотыми дождями, одиночные огоньки взлетали ввысь, растворяясь среди звёзд. Озеро отражало это сияние, и казалось, будто небо опустилось под воду, выглядывая из глубин, а земля парила в бесконечности.

Концерт закончился. Люди потянулись к выходу, кто к железнодорожной станции, где уже гудел паровоз, кто по тропинкам вдоль озера, к дачам и домикам. Керосиновые фонари, подвешенные на крючьях, отбрасывали неровные круги света, и в их мерцании лица прохожих казались то призрачными, то вдруг оживающими.

Никифор почувствовал, как сердце его забилось чаще. Катенька стояла рядом, слегка нахмурившись, будто решала какую-то сложную задачу в каком направлении ей идти.

— Душа моя, — сказал он твёрдо, подставляя ей руку, — составьте мне компанию в это чудное время. Давайте прогуляемся.

Она заколебалась, потом робко взяла его под руку, и они пошли вдоль берега.

Никифор Петрович облегченно выдохнул.

Тропинка вилась между дач — нарядных, с резными ставнями и верандами, увитыми диким виноградом. Время от времени им встречались другие пары, тоже неспешные, тоже шепчущие что-то друг другу под звуки леса и ночного озера.

Но чем дальше они шли, тем реже попадались люди. А вдоль тропинки, между редкими домами, начинался лес, тёмный, густой, точно такой, как в том утреннем кошмаре.

Никифор старался не смотреть в его сторону.

Они уже прошли половину пути, болтая о пустяках, когда в свете фонаря он вдруг различил идущую навстречу пару.

Молодой человек в студенческой фуражке.

И девушка в светло-голубом платье.

“Светлана?” — сознание молнией пронзило это имя.

Младшая сестра Марии – его жены.

Ледяная волна прокатилась по спине.

Он судорожно сжал пальцы, мысленно перебирая варианты: развернуться и уйти, но она уже могла заметить; подставить лицо под свет фонаря и тогда прощай репутация; сделать вид, что не узнал, но Светлана не дура, она узнает.

— Катенька, — он резко остановился, прижимая руку к животу, — вы меня простите, мне очень неловко… но можно я вас оставлю на минуту? Мне надо… срочно в лес.

Выбирая между разрушенной репутацией и небольшим конфузом перед девушкой, он выбрал второе.

Она покраснела, но кивнула:

— Только не оставляйте меня надолго.

— Непременно, душа моя.

И он буквально нырнул в темноту между деревьев, даже не обернувшись.

Лес встретил его вязкой сыростью и тишиной, от которой закладывало уши, будто он нырнул под воду. Влажный холод, тонкий, как иглы, проникал под воротник и пробирал до позвонков.

Никифор отбежал подальше от тропы, корни, словно чёрные змеи, пытались ухватить его за ботинки. Он споткнулся, ухватился за шершавый ствол и едва не рухнул лицом в хвойный настил. Сердце стучало так, будто хотело вырваться из груди и убежать первым, оставив его одного.

Он отступил глубже в чащу, впиваясь взглядом в тусклые просветы между стволами деревьев, где колыхалась прозрачная дымка. Казалось, сам воздух здесь был плотнее, тяжелее, как в комнате, где только что погасили свечи. Где-то там, на тропинке, шаги Светланы и её кавалера должны были вот-вот стихнуть, и он тогда вернется обратно — будто ничего не было.

Он проклинал эту встречу, но в то же время ловил себя на странной, мерзкой благодарности судьбы: могло быть хуже… гораздо хуже.

"После этой ночи — всё, точка", — поклялся он себе, чувствуя, как руки покрылись потом. "Никаких больше Катенек, никаких рисков. Сегодня получу желаемое и на этом всё. Раз и навсегда."

Но его мысли были вдруг оборваны, как будто кто-то смахнул карточный домик со стола.

Между ним и тропинкой, из самого нутра этой вязкой, липкой тьмы, начал вырастать силуэт. Сначала — едва заметное движение между деревьев, потом очертания.

Человек?

Нет.

Слишком большое и бесформенное. Линии тела были неестественны, нарушая привычные пропорции.

Оно двигалось от тропинки прямо к нему, медленно, но уверенно, будто знало, что Никифор никуда не денется.

"Кто это? Светлана? Нет… Они узнали меня? Хотят позвать обратно?"

Никифор не стал полагаться на судьбу. Он рванул дальше вглубь леса, туда, где густо переплелись кусты, ломая их грудью. Ветви хлестали по лицу, цеплялись за ворот, рвали ткань сюртука, будто чьи-то руки пытались удержать его. Корни под ногами вставали стеной, хватая за каблуки. Он бежал, не оглядываясь, пока в висках не забарабанил гул, а в ушах не раздался сухой звон, похожий на стук молотка по наковальне.

Лишь когда дыхание перешло в сип, он остановился.

Тишина.

Густая, как смола, и такая тяжёлая, что казалось — она давит на грудь.

Ни намёка на свет, ни тропинки. Ни фонарей, ни луны. Только тьма, холодная и влажная, обступившая со всех сторон.

Туфли тонули в вязком и сыром мху, из-под них тянулась холодная влага, подбираясь к щиколоткам.

И вдруг… шаги.

Те самые.

Хлюпающие.

Как в том утреннем сне.

Но теперь он слышал их отчётливее. Это были не ноги.

Четыре звука.

Потом ещё четыре.

Четвероногое.

Большое.

Дыхание — глухое, с бульканьем, словно из-под воды, с тихим, хриплым рыком, который отдавался в груди.

Оно громко вбирало ноздрями воздух.

Искало.

Никифор застыл, не смея даже моргнуть.

"Беги!", — прокричал инстинкт, и он рванул снова, раздирая кусты ладонями, чувствуя, как рвётся ткань, как кровь тонкими ручейками стекает по запястьям.

Сзади, совсем рядом, ветви ломались с хрустом костей. Он с ужасом понимал, что оно приближается.

Впереди, в тёмной прорези, вынырнул валун, покрытый скользким, блестящим от влаги лишайником. Никифор припал к нему, стараясь не дышать, чувствуя, как холод камня медленно просачивается в грудную клетку.

Тишина.

Только редкие капли с ветвей, падавшие на мох, — как медленные, тяжелые слёзы.

Он прислушивался, и казалось, что слышит, как в его собственных ушах двигается кровь. Шагов больше не было. Только стук сердца, говорил ему, что он остался один.

"Что это было… чёрт возьми?.."

Секунды растянулись в бесконечность.

"Надо выбираться… как можно скорее…"

И тут, над самым ухом, раздался выдох.

Холодный.

Влажный.

С запахом сырости, гнили и чего-то медного.

— П-о-з-д-н-о… — проскрипел голос, в котором звенел металл.

Острая, рвущая боль пронзила горло. Теплая, липкая кровь хлынула за воротник. Во рту растекался стойкий вкус железа. Рывок — и земля ушла из-под ног. Его тащили. Лицо задело холодную, мокрую траву.

Всё глубже.

Туда, где тьма становится плотнее воздуха. Где ждут лес и болота.

Это было последнее, что видел Никифор Петрович, прежде чем из него вырвали жизнь, как вырывают гвоздь из гнилой доски.

***

Катенька простояла у тропинки двадцать минут, кусая губы, ещё десять — переступая с ноги на ногу. Лес молчал, как будто и не впускал никого этим путём.

Когда фонари начали гаснуть один за другим, погружая тропу в чёрные провалы, она наконец пошла к домику №7, о котором упоминал Никифор Петрович, в надежде, что возможно он вернулся туда.

Вино и конфеты стояли на буфете, как реквизит несостоявшегося вечера. В комнате было тихо.

Он так и не вернулся.

Катя, так и не поняв, что произошло, уехала в Петербург утренним поездом. И больше никогда не слышала о Никифоре Петровиче.

Хотя, впрочем, и не пыталась.

Глава 3. Обычное утро

(10 июля 1986 г.)

Союз нерушимый республик свободных

Сплотила навеки Великая Русь

Да здравствует созданный волей народов

Единый, могучий Советский Союз!

— Да, всё, встаю, я встаю, — сонным, хрипловатым голосом проворчал Сергей, с трудом отлепляя себя от подушки.

Босые ступни шлёпнули по деревянному полу — прохладному, будто хранившему ночную тьму. Он, зевая, прошёл на кухню и убавил громкость радиоприёмника. Часы над холодильником показывали шесть ноль две, но он и так знал это по гимну — непогрешимому утреннему маркеру.

Включив чайник, Сергей вернулся в спальню.

«Эх, и тоскливо же без Надьки и мелких…» — подумал он, ощущая непривычную пустоту в квартире, где обычно с утра пахло манной кашей, звучал детский смех и стук кастрюль.

Он резко распахнул шторы. Июльское солнце ворвалось в комнату, затопив всё золотистым светом. С третьего этажа хорошо был виден Сиреневый бульвар — уже шевелилась утренняя людская река: люди в серых пиджаках, белых рубашках и цветастых платьях, автобусы, медленно сходившиеся к проспекту Художников. Вдалеке, над домами, плыли облака, и что-то в их очертаниях показалось ему странно тяжёлым, нависающим. Он отогнал это ощущение.

«Надо собираться. А то Василич опять ворчать будет. И Ванька, как обычно, подначит».

Зевнув, он прошел в ванную. Холодная вода щипала кожу. В зеркале — уставшее лицо, полосы щетины, чуть красные глаза.

«Жена от тёщи вернётся — меня не узнает. Надо бы привести себя в порядок… но не сегодня», — усмехнулся он своему отражению.

На кухне засвистел чайник. Заварка, кипяток, обжигающий глоток — и тепло, расползаясь, вернуло в тело бодрость. Одежда — серые штаны, куртка с нашивкой участка, каска под мышкой, сумка с рукавицами и фонарём.

Он закрыл квартиру и выскочил в парадную, сбежал по лестнице и открыв дверь, окунулся в летнее солнечное утро. В ярких лучах блеснул его «Запорожец» восемьдесят четвёртого года — свежее лакокрасочное покрытие отливало голубизной. Машина завелась с полпинка, мотор урчал ровно, как старый знакомый.

Во дворе было пустынно. Лишь дворник, сгорбленный, мерно стучал лопатой по поребрику, выбивая из щелей спрессованный мусор.

Сергей выкатился на проспект. Редкие автобусы шли размеренно, “Волги” с шашечками пролезали между ними, как жёлтые рыбки. В груди шевельнулась привычная гордость, когда он был за рулем.

«В тридцать лет, в прошлом году, получил новый автомобиль. Дождался своей очереди и купил на честно заработанные четыре тысячи рублей», — вспоминал он с довольной улыбкой.

Солнце поднималось слева, день обещал быть жарким. Дорога к Озеркам лежала привычная, но в утренней дымке город казался немного чужим — как если бы он вошёл в картину, нарисованную по памяти.

У проходной участка "Ленметростроя" пахло соляркой, металлом и мокрой глиной — резкий запах, который Сергей всегда ощущал внизу, в шахте, но который почему-то уже стоял в воздухе здесь, наверху. Дежурная отметила его в табеле и сипло поздоровалась.

Во дворе штабелями громоздились ящики с тюбингами — серыми, рёбрами кверху, с закладными планками и отверстиями под стяжные болты. Рядом лежали задники домкратов, пропитанные солидолом, тёмным и густым, словно болотная жижа.

Бытовка встретила теснотой и запахом кипящего чайника. На гвозде висела карта выработок — на ней красным карандашом обведены отметки последних суток, словно порезы. Мелкими цифрами шли метры, проценты, фамилии.

Вдоль стены сидели ребята — курили, разминали пальцы в рукавицах. Кто-то пил чай из алюминиевой кружки, кто-то молча слушал, как шипит кипяток. Электромонтёр Гена переминался у двери, механик Паша и слесарь Коля о чём-то шептались, тюбинговщики Лёха и Артём проверяли стропы, стропальщик Славик щёлкал карабинами, будто пробуя их на вкус.

— Подъём, — сказал Василич, сорокалетний бригадир, которого все уважали за его профессионализм. — Смена в щит. Сергей, ты со мной. Ведём забой. Иван — тюбинги и ключ. Гена, смотри питание. Паша с Колей — гидравлику. Лёха, Артём, Славик — подача сегментов. Никому не зевать.

— Понял, — ответил Сергей.

— Хорошо, что ты понятливый. Вчера приток прижал к обделке у шва. Сегодня смотрим внимательнее. Манометры не игнорить. Смазку по команде. Давление держим, чтоб глина не шевелилась.

Они прошли в тамбур-шлюз. Воздух стал плотнее и суше. На стене висели каски и лампы, на полке лежал журнал проходки. Дежурный горный мастер поставил отметку. Дата, время входа, состав бригады, план на смену. Подвинуть щит на три кольца, смонтировать обделку, провести шприцевание в зоне повышенной влажности, проверить домкраты, заменить один башмак.

— Щит на месте, ночная смена только вышла, — сказал горный мастер. — Давление в норме. Шестнадцать и три. Глина держит. Работают четыре домкрата из шести. Два на профилактике. Не геройствуйте.

— Принято, — кивнул Василич.

Лифт на тросах опускался в темноту. Металл дрожал под ногами. Чем глубже — тем тяжелее становился воздух, и лампочки на стенах давали не свет, а вязкое золотистое пятно.

На глубине шестьдесят метров они двинулись по тоннелю. Вдоль левой стены тоннеля кучно лежали тюбинги, справа блестели шланги, а на хвостовых щётках темнели подтёки мастики.

Когда добрались до щита, воздух наполнился гулом редуктора — низким, утробным, будто где-то рядом дышала огромная стальная грудь.

Кембрийская глина в забое была синевато-серой, мягкой на вид, но упругой под рукой. Сергей натянул рукавицы, проверил фонарь. Всё шло своим ходом… и всё же где-то в глубине, под звоном металла и шипением масла, он уловил что-то чужое, невидимое, как будто тоннель уже жил своей собственной жизнью.

— По местам, — скомандовал Василич. — На кольцо пойдём. Давление держим плавно. На лоб не давить.

Сергей опёрся плечом о стойку. Глина была упругая, тихая — тишина эта казалась почти живой, как если бы под ладонью он чувствовал пульс. Василич бросил взгляд на манометры: стрелки стояли ровно, насос шумел размеренно, домкрат щёлкал в такт, как часы в старом доме. Масло шипело в трубках, но этот звук странным образом перекликался с едва слышным, глубоким гулом где-то в стороне — будто под землёй тоже кто-то толкал, в ответ.

Цикл был привычный: толчок, монтаж, шов, следующий толчок. Всё механически верно, но сегодня каждый звук казался чуть глуше, чем должен быть, и между ними возникали странные пустоты — мгновения, когда вдруг становилось слишком тихо, и в этой тишине в груди шевелилось что-то нехорошее.

— Пошли, — сказал Василич. — Берём кольцо.

Иван с Сергеем подхватили первый тюбинг. Холод металла пробрался сквозь рукавицы, тяжесть врезалась в руки, и на мгновение Сергею почудилось, что сегмент не просто тяжёлый — он сопротивляется, будто его тянут обратно в темноту забоя. Сегмент встал в паз, замок сел, болт пошёл туго, гайка сухо скрипнула.

Лёха подал второй, Артём подстраховал, Славик снял стропу и отошёл. Ключ загудел низко, и этот гул странно слился с какой-то далёкой, еле уловимой вибрацией.

Два сегмента, третий, ключевой. Сергей проверил зазор щупом — прошёл ровно, но ощущение, что с другой стороны шва кто-то «давит» в ответ, не отпускало. Поставили клин, затянули стяжные.

— Давление на щиток не гони, — напомнил Василич. — Глина ласковая. Песков нет. Воду на стык не пускай. Смотри по левому низу.

Сергей шагнул вперёд и коснулся ладонью шва. Оттуда тонко, упорно сочилась вода. Не просто вода — в запахе было что-то металлическое, густое, будто из ржавого колодца, который много лет никто не открывал.

«Опять тянет снизу», — подумал он и поймал себя на том, что невольно задержал руку, прислушиваясь — к чему? К едва заметному, мягкому, но отчётливому колебанию.

В журнале вчерашней смены стояло: приток слабый, шприцевание, эффект удовлетворительный.

— После кольца прошприцуем, — сказал бригадир. — И сальник на третьем домкрате проверьте.

Сергей кивнул, но внутри было ощущение, что давление вокруг меняется — не на приборах, а где-то под ногами.

Смена шла своим ходом. Щит толкался, как черепаха, но глина вела себя странно: местами она была податливой, а местами упиралась в невидимые преграды. Таблица давала прибавку, но цифры сегодня не грели.

Иногда глина стонала. Не звук металла, не эхо инструментов, а протяжный, глухой вздох, похожий на ветер в закрытом помещении. Он шёл из глубины, и невозможно было понять — далеко это или прямо за забоем.

Сергею казалось, что там, за линией фронта их работы, есть неучтенные геологами пустоты. Сырая прохлада оттуда время от времени касалась лица, что было необычно на такой глубине в мягких породах.

Бригада работала слаженно, но каждый, казалось, в глубине души уже уловил, что сегодня под землёй что-то не так.

— Стоп машина, — крикнул Василич. — Перекур.

Команды выполнили быстро, словно только и ждали этого сигнала. Гул редуктора стих, домкраты замерли, и тишина обрушилась мгновенно — непривычно звонкая, вязкая, будто на уши легли тяжёлые ладони. Даже Сергей, отработавший семь лет под землёй, не привык к этому. Каждый раз он чувствовал, как над головой нависают тысячи тонн породы, и от этой мысли холодный пот проступал на лбу. Здесь, на глубине, было слишком ясно, что человек — гость, да ещё и нежеланный.

Бригада отошла на десяток метров от щита. Присели прямо на железные настилы и бруски, кто-то достал свёртки с припасами, кто-то закурил. Вместе с воздухом, освобождённым от металлического гула, вернулась бытовая привычность — тёплый пар от кружек, запах крепкого чая, ржаного хлеба и колбасы. Металлический привкус пыли на языке отступал, а влажная, давящая тьма за спиной будто затаилась, прислушиваясь.

Иван устроился рядом с Сергеем, достал котлету и толстый кусок ржаного хлеба, подвинул кружку чая.

— Держи. Домашнее.

— Спасибо, Вань. А то пока жена вернётся, я с голоду точно сдохну, — усмехнулся Сергей.

Иван засмеялся и хлопнул его по плечу.

— Не, Руднев, я этого не допущу.

Сергей улыбнулся в ответ, но взгляд всё равно непроизвольно скользнул в темноту тоннеля, туда, где за линией света фонарей уже не было ничего, кроме сплошного мрака.

Василич, обхватив ладонями кружку, начал рассказывать, глядя в чай, а не на слушателей. Говорил ровно, без напора, как о вещах, к которым давно привык.

— Мужики, вы понимаете, где мы. Земля тут историей пропитана. Тут над нами викинги шастали в свое время. Финны жили. А Озерки до революции — любимое место буржуев. Но мы сидим глубже их всех. Тут, под нами, нога человека не ступала никогда.

Горячий чай разогрел кровь, бригада слушала молча. В его голосе что-то было… такое, что заставляло кивать, даже если сам не знал, зачем.

— Про Озерки слыхали? — продолжил он. — Говорили, тут люди пропадали.

Славик хмыкнул, выпустив струю дыма от папиросы.

— Да небось по пьяни пропадали.

Василич чуть улыбнулся, но взгляд оставался серьёзным.

— Может, и так. Только мне бабка рассказывала. Ещё девчонкой в дореволюционные годы была. Слухи ходили по городу: человек есть, а на утро нет его. И пропадали не только те, кто выпивал, но и трезвые — без разницы.

Павел поднял глаза от кружки.

— Ну, и что с ними, по-твоему, случалось?

— Не знаю, — пожал плечами Василич. — Бабка говорила, народ шептался про нечистую силу.

Повисла короткая пауза, потом разом грянул смех, громкий, облегчённый, как разрядка после напряжения. Даже Сергей с Иваном засмеялись — из уст взрослого, практичного бригадира такие слова звучали неожиданно и нелепо.

— Ну ты даёшь, Василич, — сказал Иван. — От тебя точно такого не ожидали.

— Я ж не пугать, — развёл руками бригадир. — Просто рассказал, что слышал.

И в этот момент тишину разорвал глухой удар. Такой, будто кто-то снаружи щита кувалдой приложился по бетонному кольцу. Смех мгновенно обрезало. Звук будто пришёл прямо из-за спины Сергея, и холод мгновенно прошёл по позвоночнику.

— Вы это слышали? — спросил он, вскочив на ноги и оглянувшись.

Рабочие переглянулись и молча кивнули.

— Что это могло быть? — тихо спросил Сергей, чувствуя, как в горле пересохло.

— Тихо, — резко бросил Василич. — Послушаем.

Они замерли. Тишина стала почти осязаемой, и в ней звуки были слышны особенно ясно: редкие капли, падавшие где-то в глубине; глухой пульс в висках. Но больше — ничего.

Минута тянулась долго. Василич, наконец, хлопнул себя по коленям и поднялся:

— Ладно, ребята, продолжаем. Наверное, причудилось.

Никто не стал спорить, но глаза у всех были чуть напряжённее, чем минуту назад.

Сергей нагнулся за рукавицами… и замер. Едва ощутимое, ледяное дуновение коснулось уха. Не слова — просто холодный вздох, настолько близкий, что кожа покрылась мурашками. Он резко выпрямился, посмотрел на Ивана — тот уже тащил стропу, тяжело дыша после перекура.

«Показалось», — сказал себе Сергей, но рука непроизвольно коснулась шеи.

Щит снова ожил. Домкраты вздохнули, металл загремел в своей привычной песне, и всё вернулось к рабочему ритму. Но под этим ритмом что-то чужое двигалось беззвучно в такт, медленно, так, как движется то, что не любит смех и не хочет, чтобы о нём вспоминали.

Пару часов всё шло без происшествий. И вдруг Сергей споткнулся обо что-то твёрдое и выпуклое, торчавшее из глины. В тусклом свете фонаря это было похоже на белёсый, опалённый булыжник. Он хотел пнуть его, но передумал, присел, обхватил руками и потянул.

Глина хлюпнула, отпуская находку. Сердце Сергея ухнуло вниз, и он выдохнул с коротким, рваным вскриком.

— Ребята… что это? — голос дрожал, когда он медленно повернулся к бригаде.

Все посмотрели на него. И тишина встала вокруг стеной. В его руках был человеческий череп — желтоватый, с глиной, затянувшей пустые глазницы.

Все повернули головы. Фонари бригады, как сговорившись, выхватили из темноты руки Сергея, сжимающие находку. Белёсая кость блеснула матовым светом, и на миг показалось, что пустые глазницы смотрят прямо в них — по очереди, медленно, как будто оценивая каждого.

Тишина нависла над бригадой, и даже далёкое шипение масла в трубках щита куда-то ушло. Кто-то громко сглотнул. Кто-то, едва заметно, перекрестился.

Василич подошёл осторожно, как к взведённому механизму. Лицо его было каменным, но взгляд цепко держался за находку, словно он боялся, что она исчезнет или, хуже, зашевелится. Он протянул руки, взял череп у Сергея, покрутил его в руках, рассматривая страшную находку.

— Но как… — сказал он тихо, почти шёпотом. — Этого не может быть.

Белая кость в свете фонаря казалась влажной, на виске тянулись тёмные прожилки глины, как подсохшие жилы. Где-то на затылке тускло блеснуло что-то — то ли кусочек металла, то ли вросший камешек.

Остальные сомкнулись вокруг плотным кольцом. Фонари обрисовали лица: напряжённые, вытянутые, с блеском пота на лбах.

— Василич… — голос Сергея был глухим, — ты когда-нибудь слышал, чтобы подобное находили на такой глубине?

Бригадир покачал головой.

— Нет, Серёга. Впервые. Но всему есть объяснение.

— И какое? — спросил кто-то за спиной, но шаг ближе к кругу не сделал.

Василич повертел череп, и на секунду свет фонаря лёг так, что в глазницах мелькнула тень. Она пропала сразу, но нескольких человек это заставило отшатнуться.

— Может, тут были древние пещеры… что-то вроде естественных полостей, — проговорил он. — Череп первобытного человека.

Иван кивнул, но нахмурился.

— А бывают полости в таких мягких породах?

— Да кто его знает, — уже ровнее ответил Василич. — Может, вода вымыла. Или подземная река принесла. Или… — он осёкся и замолчал, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал.

Молчание снова повисло. Круг немного разомкнулся, но никто не отводил взгляда от черепа.

— Ладно, — выдохнул Василич, и в его голосе просквозила твёрдость, за которую все держались. — Не трогаем лишний раз. Гена, записывай в журнал. Место, глубина, время. Поднимаем по акту. Геолога вызовем после смены, пусть изучает. Иван, накрой тканью. Сергей, промой аккуратно рядом, не в руках. Без самодеятельности.

— Принято, — ответили несколько голосов, но глухо, без обычной бодрости.

Иван достал из сумки чистую холщовую тряпку. Осторожно, как ребёнка, уложил череп на настил, накрыл. Ткань слегка вздрогнула от сквозняка… или это просто показалось.

Сергей зачерпнул ковш воды, смыл с ладоней липкую, холодную глину. Вода стекала тонкими струйками, и казалось, что она чуть темнее, чем должна быть. Пальцы дрожали. Он сжал кулаки так, что захрустели костяшки.

— Все по местам, — сказал Василич.

Щит снова ожил, но в его гуле теперь слышалось что-то новое — как будто глубоко в стенах глины отозвался глухой, протяжный звук, идущий из глубины, оттуда, где не могло быть никаких источников звука.