Там, где кончается мел, или Ведьма с блокнотом

Глава 1

Тиха была та ночь, да не для Хомы Брута. В семинарском зале, где гулко тикали ходики, а мел на полу несколько минут назад начертил спасительный круг, он сидел, как сыч, нахохлившись. Напротив, в деловой блузке и с блокнотом Moleskine, восседала та, кого он знал как Панночку.

«Панночка, а я думал, ты помэрла, — буркнул Хома, косясь на её каблуки, что могли пронзить асфальт. — Чаво тебе надоть?»

Панночка томно закатила глаза, щёлкнув шариковой ручкой.

«Эх, Хома, сельская интеллигенция... Элизабет Кюблер-Росс и Ирвин Ялом, в отличие от Фрейда, кстати, делают акцент на осознании смерти как пути к более полной и аутентичной жизни.»

Хома замотал головой, уткнувшись в Святое Писание на коленях. Пусть ведьма упоминает там своих демонов — здесь она меня не достанет.

Но ведьма продолжала:

— Ты сидишь в этом круге, как в мамкиной утробе. Утроба, кстати, тоже зона комфорта, но задерживаться там дольше девяти месяцев — дурной тон. — Панночка вскочила, её блузка взметнулась, как крыло нетопыря. — Я требую: выйди. Ради эволюции, Хома! Смотри, как работает прогресс. Пример первый: — она внезапно замолчала, устремив взор на книгу в его руках, в её голове словно перестраивался маршрут мыслей. — Моисей. Сидел в первичном бульоне, тьфу, то есть в Египте, жрал чечевицу, мыл жопы фараону и поклонялся фурри-богам с головами шакалов. Зона комфорта, скажи-ка. Но он взял и вышел! Вышел, Хома, да не один, со всем своим племенем! И посмотри, где его племя сейчас, а где будет лет через двести — ты даже вообразить не сможешь... А если бы не вышел? Мыл бы ботинки сначала египтянам, потом арабам. В лучшем случае — стал бы консультантом по бальзамированию.

«И чо, ведьма? — Хома погрозил ей кукишем. — Я тут один сижу, у меня нет своего народа, а пророк, — он вздохнул, — хотя бы посох в змею превращал. А у меня тут змея только одна — ты. В юбке, чулках и вот этих черевичках на нелепых каблуках. И, — он задумался, чтобы выдать афористичную мысль, — … и я не Моисей, я Брут, поняла?»

Панночка заулыбалась, делая какую-то пометку в блокноте.

«И ты Брут! — пропела она. — Кстати о Цезаре. Он тоже перешёл Рубикон. И бах! — ударила руками о так удачно стоявшую рядом кафедру, — Стал основателем могущественной империи. Порвал жопу сенаторам, которые хотели его казнить. Вышел из зоны комфорта маленького провинциального политика — и вошёл в зону "величайшего Рима".»

«Почему в каждом твоём примере фигурирует жопа? — пробурчал Хома. — Я точно знаю одно: ты, сенаторша, свою жопу сюда не сунешь. Потому что если б могла — давно бы... А раз не можешь, значит, я прав. И вообще, если говорить о Риме, был там один Ганнибал... со слонами... ну, он Риму зашёл, как бы ты выразилась, со стороны жопы. А толку? Слоны такого выхода из зоны комфорта не выдержали, а у меня нет никакого желания повторять их судьбу».

«Дурак, — Панночка сладострастно облизнулась. — Я же для тебя стараюсь! Распинаюсь тут. Почитал бы кроме своей книги труды Нила Дональда Уолша, ой да куда тебе... Ладно, приведу одну цитату: — она прочистила горло и процитировала с чувством: — «Жизнь начинается там, где заканчивается зона комфорта». Тупая ты деревенщина!»

Она перевела дух и добавила: «Зона комфорта — это кладбище человеческого потенциала. Выйди, и ты станешь Человеком! Может, даже поедешь в Петербург и вырвешь у императрицы не какие-то там черевички, а власть!»

Хома встал во весь рост, уперев руки в бока.

«Дура девка! Да зачем выходить оттуда, где комфортно? Я вот тут сижу, мне тепло, страшно только когда ты рядом, но это терпимо.

— Хёх, страшно ему... Хома, ты хоть понимаешь, что вся твоя тревожность — именно от того, что ты внутри чувствуешь: надо выйти, открыться. И этой тревожностью ты платишь за свою иллюзию комфорта. Ты не боишься меня. Ты боишься, что я права.

— А выйду — и что? – упрямо возразил Хома —Как Колумб твой? Вышел в море, думал, в Индию попадёт, а наткнулся на твою Америку. И где теперь Колумб? Сгнил, а землю его назвали в честь другого мужика. Вот тебе и потенциал!»

Повисла гнетущая тишина. Где-то за окном скрипнуло старое дерево на ветру, петухи ещё спали, и до утра было далеко...

«Ладно, хомячок, последний вопрос и не буду тебя боле мучить, но ответь честно. А как же Иисус? — она сказала это тихо и вкрадчиво, и в голосе её было только пытливое любопытство. — Ты ж поп, забыл? Он тоже вышел из зоны комфорта. Причём в зону крайнего дискомфорта. На крест, с гвоздями. По-твоему, дурак был?»

Хома открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Его мозг, простоватый и набитый псалмами, дал сбой. Круг из мела на полу вдруг показался ему детской песочницей, а за его пределами маячил подвиг мученичества за веру Христову.

«Ну, ты... это...» — выдавил он, и нога его сама шагнула за черту.

Панночка улыбнулась во весь рот, и тени в углах зала зашевелились.

---

Под утро Хому нашли в центре зала. Мёртвого, обескровленного, с седыми волосами, разметавшимися по каменным плитам. Но на лице его застыла странная, глупая, до жути блаженная улыбка человека, который наконец-то понял, что такое истинный комфорт: когда тебя, конечно, съели, и зато теперь не мучают муки выбора.