Тагра. Опасные берега. Часть 3. Дом, милый дом?

Глава 1

На «Небось» мы поднялись перед рассветом. Капитан молча помог Алле выбраться из шлюпки. Дима полез следом сам, хотя руки у него дрожали и с мокрой перекладины он едва не сорвался. Я поднялся последним, задержался у борта и оглянулся.

Маяк стоял над островом. Белый луч медленно шёл над водой, скользил по туману и на несколько секунд делал его плотным, почти каменным. Отсюда башня казалась обычной. Трудно было поверить, что несколько часов назад она едва не оставила Диму без прошлого, а нас — без сына.

— Уходим, — сказал капитан.

Он произнёс это негромко, но команда задвигалась сразу. Шлюпку подняли, канаты натянулись, паруса поймали ветер. Остров ушёл в туман раньше, чем я успел решить, рад я этому или просто устал бояться.

Дима сидел на палубе, завернувшись в одеяло. Алла устроилась рядом и держала его за руку. Он не отстранялся, хотя время от времени посматривал на неё с прежней настороженностью, словно проверял, действительно ли эта женщина имеет право сидеть так близко.

— Ты помнишь наш дом? — спросила Алла.

Дима нахмурился. Я уже знал эту складку между бровей: так он выглядел, когда пытался вытащить из памяти что-нибудь тяжёлое.

— Дверь светлая.

— Светлая, — согласилась Алла.

— И царапина внизу.

— Шкафом сделали, — сказал я.

Дима повернулся ко мне.

— Ты?

— Не один. Были сообщники.

Он немного подумал и улыбнулся.

— Я предупреждал, что шкаф не пройдёт.

Мы с Аллой переглянулись. Ещё вчера он не помнил ни шкафа, ни дома, ни меня. Теперь говорил так уверенно, что я сам увидел тот день: Дима стоял на лестнице и руководил, Алла держала дверь, я пытался протащить шкаф боком и обвинял плотника, который делал слишком узкие дома.

К полудню впереди показалась Тагра. Сначала из тумана выступили крыши, затем башни, вокзал и набережная. Вода успокоилась, ветер стал мягче. На пристани уже виднелись люди.

Мы добирались до острова много дней. Обратный путь занял несколько часов.

Я подошёл к капитану.

— Слишком быстро.

— Жалуетесь?

— Пытаюсь понять.

— Понять? Бессмысленное занятие в здешнем море.

— Мы шли туда несколько дней.

Капитан пожал плечами.

— Море передумало.

— Оно умеет думать?

— После знакомства с тобой оно многое себе позволяет.

Ответ был вполне капитанский. Успокаивать он не умел, зато любил делать вид, что ничего необычного не происходит. Я посмотрел на город. Всё находилось на своих местах. Даже Привратник стоял там, где полагалось, и держал яблоко в левой руке.

Когда мы сошли на берег, он внимательно посмотрел на Диму, потом на Аллу и только после этого на меня.

— Долго же вас носило.

— Обратно быстро добрались.

— Значит, Тагра соскучилась. Так бывает.

Дима подошёл и обнял его. Привратник даже слегка растерялся. Я впервые видел, чтобы он не сразу нашёл подходящие слова. Он осторожно похлопал мальчика по плечу и пробормотал:

— И то верно.

До дома мы дошли молча. Он стоял на прежнем месте: светлые стены, два окна на втором этаже, сад, который даже не успел зарасти, словно за ним продолжали ухаживать пока нас не было.

Дима вошёл первым. Мы услышали, как он поднялся наверх, распахнул дверь своей комнаты и засмеялся. Алла закрыла глаза и прислонилась ко мне.

— Дома.

Я обнял её. Она была тёплая, усталая, настоящая. Я чувствовал её дыхание и выбившуюся из причёски прядь у своей щеки.

И вдруг понял, что не помню, как мы сошли с корабля.

Я помнил капитана у штурвала. Помнил берег, Привратника с яблоком, улицу, по которой мы шли. Между кораблём и пристанью не было ничего. Ни трапа, ни канатов. Память обрывалась у борта «Небось» и продолжалась уже на набережной.

— Алла, кто первым сошёл на берег?

Она открыла глаза.

— Что?

— С корабля. Кто сошёл первым?

— Ты.

Ответила сразу, даже не задумалась.

— А потом?

— Потом я. Дима последним.

Сверху донёсся его голос:

— Я первым сошёл!

Алла отстранилась от меня.

— Нет, ты шёл за мной.

Дима появился на лестнице.

— Капитан меня спустил. А вы потом.

— Капитан никого не спускал, — сказала Алла. — Мы сами сошли.

Они начали спорить, но я уже почти не слышал. Смотрел на светлую дверь, на царапину возле пола, на руку Аллы, лежавшую у меня на груди. Всё оставалось прежним, и именно это пугало сильнее всего.

Если мы не помнили, как попали сюда, откуда я знал, что вообще находился дома?

Мысль появилась и сразу потянула за собой другую. Я попытался остановить её, но было поздно.

Откуда я знал, что передо мной Алла?

Я отступил на шаг.

— Тим? — спросила она.

Я смотрел на её лицо и узнавал каждую черту. Маленький шрам возле брови, складку у рта, которая появлялась, когда она сердилась, серые глаза. Маяк уже однажды забрал у Димы память и вернул ему другую. Что мешало ему сделать женщину с тем же лицом, голосом и привычками?

— Что с тобой?

Алла взяла меня за руку. Я едва не вырвал её.

Это движение она заметила. Пальцы разжались.

— Ты что, меня испугался?

— Нет.

Я солгал слишком быстро.

Дима стоял на лестнице и переводил взгляд с неё на меня. Он тоже выглядел настоящим. Встревоженным, обиженным, ещё не до конца уверенным в нас. Именно таким он и должен был быть.

Именно таким его мог придумать маяк.

Мне стало трудно дышать. Дом словно уменьшился. Стены придвинулись, потолок опустился, за окнами потемнело. Я открыл дверь и вышел на крыльцо.

Алла пошла следом.

— Объясни, что происходит.

— Не могу.

— Ну, хотя бы попробуй.

— Мы не помним, как сошли с корабля.

— После всего, что было на острове, это неудивительно.

— У нас разные воспоминания.

— Мы просто устали.

— А если корабля вообще не было?

Она замолчала.

Я ждал, что она рассердится или рассмеётся. Алла посмотрела на дом, затем на улицу. В её лице на мгновение появилось то же выражение, которое, наверное, было у меня.

Потом она покачала головой.

— Нет, не может быть. Мы дома, Тим.

— Откуда ты знаешь?

— Я вижу.

— Это ничего не доказывает.

— Я помню.

— Это доказывает ещё меньше.

Она побледнела.

Я хотел попросить прощения, но не мог. Если передо мной стояла настоящая Алла, я только что причинил ей боль. Если маяк придумал её, то эта боль и моё чувство вины были частью ловушки.

Проверить было нечем.

Можно было спросить о Москве, о нашей первой встрече, о разговоре, который слышали только мы. Маяк уже показал, что умеет брать воспоминания и строить из них целую жизнь. Любой правильный ответ ничего бы не доказал.

Дима вышел на крыльцо.

— Мы опять не там?

Он спрашивал у Аллы, но смотрел на меня.

— Не знаю, — сказала она.

Я ничего не ответил.

В ту ночь я долго лежал рядом с Аллой и слушал её дыхание. Несколько раз подносил пальцы к её запястью, чувствовал пульс и тут же злился на себя. У живого человека должен быть пульс. Впрочем, у хорошей иллюзии тоже.

Алла не спала.

— Спроси уже, — сказала она.

— Что?

— То, что собирался спросить весь вечер.

Я повернулся к ней.

— Ты настоящая?

Она молчала так долго, что мне захотелось забрать свой дурацкий вопрос обратно.

— Не знаю, как это доказать, — наконец произнесла она. — Но я боюсь. Наверное, это что-нибудь значит.

Я взял её за руку.

— А если он и страх придумал?

— Тогда маяк хорошо меня знает.

Она попыталась улыбнуться, но не получилось.

Через некоторое время Алла уснула. Я остался лежать, сжимая её ладонь. Если она была настоящей, я не имел права её потерять. Если нет, отпустить всё равно был не в силах. Я это ясно осознавал. И это было хуже страха.

Под утро мне приснился наш дом без мебели, окон и знакомых стен. Мы лежали на каменном полу в низкой комнате. Алла находилась возле стены, Дима рядом с ней, я у железной двери. Над нами проходил белый свет. С каждым оборотом камень покрывался обоями, возникали кровать, шкаф и окно в сад. Свет уходил, и комната снова становилась пустой.

Я поднялся. Ноги не слушались, но во сне это не удивляло. За железной дверью обнаружилась тесная подсобка. На стене висели инструменты, в углу стояло ржавое ведро, а возле нижней ступени стояла металлическая канистра. Я задел её ногой и услышал, как внутри плеснула жидкость.

Масло, понял я. Для смазывания поворотного механизма маяка.

Свет снова прошёл через комнату. На месте двери появился шкаф, инструменты скрылись под обоями, а канистра превратилась в корзину с бельём. Я нагнулся и коснулся её, но пальцы легли на холодный металл.

С моря донёсся долгий гудок.

Я проснулся и ещё несколько секунд видел вместо спальни голые каменные стены. Потом появились обои, окно и тёмный шкаф. Алла спала рядом.

Мои ладони были испачканы светлой пылью от каменных стен, на которые я опирался, бродя во сне по дому. Только вот наш дом был деревянный, а не каменный.

Я сел на кровати. Сердце билось так сильно, что болью отдавалось в горле. Каменная крошка была холодной и оставляла на коже светлый след.

Значит, сон не был сном.

Я смотрел на Аллу. Теперь уже не пытался убедить себя, что она настоящая. Передо мной лежала женщина, которую я любил. Этого должно было хватить, но не хватало.

Я вышел в коридор и поднялся к Диме. Дверь его комнаты была приоткрыта. Он спал, прижав к груди синюю книгу. На стуле лежала одежда, на подоконнике стояла кружка с водой, из-под одеяла торчала босая нога.

Обычный ребёнок в своей комнате.

Я подошёл ближе и вдруг вспышкой увидел вместо кровати каменный пол. Дима лежал на нём, свернувшись, а в руках держал серую книгу с потёртой обложкой.

Луч прошёл по комнате. Камень исчез. Кровать вернулась.

Я отшатнулся и ударился спиной о шкаф. Дима открыл глаза.

— Пап?

Одно слово едва не сломало меня окончательно.

Я сел рядом, обнял его и почувствовал, какой он худой, тёплый и живой. Дима сначала замер, затем обхватил меня за шею.

— Ты чего?

— Ничего.

— Ты дрожишь.

— Замёрз.

— Здесь тепло.

— Значит, старею.

Он принял объяснение. Обычные папины шуточки. Через минуту снова уснул, положив голову мне на колени.

Я просидел рядом до утра. Страх постепенно менялся. Сначала в нём появилась обида, потом злость. Маяк не просто удерживал нас на острове. Он залез в мою память, взял наш дом, голос Аллы, доверие Димы и превратил всё это в стены клетки.

Я осторожно уложил Диму и вышел.

На кухне Алла ставила чайник. Внимательно посмотрела на меня.

— Ты тоже видел? — спросила она.

— Каменную комнату? Видел.

Она замерла.

— Я тоже.

— Когда?

— Проснулась ночью. На несколько секунд стены исчезли. Я решила, что мне приснилось.

— Нет, не приснилось.

Я разжал ладонь. Каменная крошка ещё оставалась на коже.

Алла коснулась её пальцем. Свет из окна дрогнул, и крошка исчезла.

И в тот же миг я вспомнил, как ночью осыпалась штукатурка возле окна. Я собрал её, нашёл веник, выругался из-за пыли. Воспоминание пришло целиком, со всеми подробностями, которых не было.

Я схватился за край стола.

— Тим?

— Он только что поменял мою память.

— Что?

— Камень был у меня в руке. Теперь я помню, что выбросил его ночью.

Алла смотрела на пустую ладонь.

— Может, ты действительно…

— Нет.

Я ударил кулаком по столу. Чашка подпрыгнула и разбилась о пол. Дима испуганно крикнул сверху.

— Хватит, — сказал я.

Алла подумала, что я обращаюсь к ней.

Я смотрел на стены.

— Слышишь меня? Хватит!

Дом молчал. За окном шевелились ветви, на улице прошёл Сапожник, где-то открылась дверь. Тагра продолжала жить, словно ничего не произошло.

Я перевернул стол. Чайник упал, вода разлилась по полу.

— Тим, остановись!

— Он взял наш дом. Взял тебя, Диму, всё, что мы помним. Думает, я останусь здесь только потому, что мне страшно узнать правду.

Алла схватила меня за плечи.

— А тебе не страшно?

— Страшно.

Я наконец посмотрел на неё.

— Я не знаю, кто ты. Не знаю, настоящий ли Дима. Через минуту могу забыть этот разговор и вспомнить другой. Я даже себе не могу верить.

Голос сорвался. Я отвернулся, но Алла удержала меня.

— Тогда что ты собираешься делать?

Я посмотрел на разбитую чашку. Осколки уже начинали бледнеть. Через несколько секунд пол снова станет чистым, а у меня появится воспоминание, что чашка стояла на полке.

— Найду то, что он не сможет исправить.

— А потом?

Осколки исчезли.

— Разрушу всё остальное.

Мы были в ловушке. Но я собирался её сломать.

За нашим домом появилась улица. Короткая, чистая, с шестью одинаковыми фонарями. В конце стояла башня с часами. Я остановился на углу и некоторое время смотрел, ожидая, что дома исчезнут.

Они не исчезли.

Возле первого дома Сапожник разговаривал с незнакомой женщиной.

— Что это за улица? — спросил я.

Сапожник удивился.

— Каменная.

— Она давно здесь?

— Тим, ты сегодня шутишь как-то не смешно и без удовольствия.

— Ответь.

— Так всегда была.

Я посмотрел вдоль домов и вспомнил эту улицу. Мы ходили по ней к школе. На углу покупали хлеб. Однажды Дима упал возле третьего фонаря и разбил колено. Алла несла его домой, хотя он уже тогда был тяжёлым и всю дорогу возмущался.

Воспоминание было ясным и тёплым. Я видел ссадину на коленке, слышал жалобы Димы, помнил, во что была одета Алла. Всё это казалось настоящим.

Однако школа находилась в другой стороне.

— А башня? — спросил я.

Сапожник проследил за моим взглядом.

— Какие же часы без башни?

Он вернулся к разговору с женщиной.

Я дошёл до конца улицы. За башней ничего не было. Высокая каменная стена закрывала дорогу. Я приложил к ней ладонь.

Изнутри доносился тяжёлый ровный стук. Удар, короткая пауза, ещё один удар. Я уже слышал этот ритм. Так вращалась линза маяка.

Вечером мы с Аллой начали записывать всё, что знали наверняка. Не воспоминания, потому что им больше нельзя было верить, а то, что происходило прямо сейчас. Я написал, что видел Каменную улицу впервые. Алла подтвердила это своей подписью. Дима долго смотрел на страницу, потом добавил: «Я её помню, но не знаю откуда».

На следующий день я попытался выйти из города. Выбрал улицу, которая должна была привести к окраине, и пошёл, никуда не сворачивая. Через двадцать минут оказался возле собственного дома. Повернул в другую сторону, прошёл между садами, перелез через чужой забор и снова вышел к нашей калитке.

В третий раз дорога привела меня на Каменную улицу. Часы на башне по-прежнему показывали половину четвёртого.

Я остановился возле третьего фонаря. Прежде чем достать нож, вынул из кармана записную книжку и написал: «Сегодня я вырезал крест на третьем фонаре. Никого не просил его менять или чинить». Дату ставить не стал. В последнее время я не был уверен даже в датах.

Крест получился глубоким. Я несколько раз провёл лезвием по металлу, пока не убедился, что случайной царапиной его не назовёшь. Потом закрыл книжку, убрал её во внутренний карман и ушёл.

Через час фонарь стоял целый.

Это меня не удивило. Я прекрасно помнил, что утром заходил к Часовщику и просил заменить испорченную стойку. Кто-то нацарапал на ней крест, и я решил, что это некрасиво. Часовщик ворчал, что в городе развелось слишком много людей с ножами, свободным временем и дурной головой.

Воспоминание было ясным. Я видел мастерскую, стол, покрытый медной стружкой, и чашку возле локтя Часовщика. Помнил даже, что он сначала отказался, а потом всё-таки согласился.

Я уже собирался идти домой, когда почувствовал под ладонью твёрдый угол записной книжки.

На странице осталась моя запись.

«Сегодня я вырезал крест на третьем фонаре. Никого не просил его менять».

Я перечитал её дважды. Воспоминание о мастерской никуда не исчезло. Часовщик всё так же сидел передо мной, ворчал и отодвигал чашку, чтобы я не задел её рукавом. Теперь я знал, что этого разговора не было.

До сих пор маяк менял улицы и стены. Теперь он добрался до места, где я хранил собственные поступки.

Я отправился в мастерскую.

— Ты сегодня менял фонарь на Каменной? — спросил я.

— Менял.

— По моей просьбе?

— А по чьей?

— Где старая стойка?

Часовщик показал на заднюю дверь. За ней лежали шестерёнки, куски меди, несколько сломанных циферблатов. Стойки среди них не было.

— Уже выбросил, — сказал он.

— Куда?

— Во двор.

Он махнул рукой.

Двора за дверью больше не было. Там начиналась Каменная улица, а часы на башне снова показывали половину четвёртого.

Дома Дима читал синюю книгу, Алла сидела напротив и делала записи. Она посмотрела на меня и сразу поняла, что проверка закончилась плохо.

Я положил книжку на стол.

— Он заменил мою память.

Дима перестал читать.

— Ты забыл про крест?

— Хуже. Я помню, что сам попросил его убрать.

Алла прочитала запись.

— Значит, бумаге пока можно верить.

— Пока он не научится переписывать и её.

Дима закрыл синюю книгу.

— А мы настоящие?

Никто не ответил.

Он смотрел на меня. Не на Аллу, хотя раньше в трудные минуты всегда искал её взгляд. Ждал ответа от человека, который несколько дней назад стал для него отцом и теперь не был уверен, что сын существует.

Я сел рядом.

— Не знаю.

Дима опустил голову.

— Хорошо.

— В этом нет ничего хорошего.

— Ты хотя бы не врёшь.

Я хотел обнять его, но остановился. Дима заметил и сам придвинулся ближе.

— А если я ненастоящий, что ты со мной сделаешь?

— Выведу отсюда.

— Зачем?

— Потому что ты спросил.

Он подумал над ответом и кивнул.

Алла смотрела на нас через стол.

— А со мной?

— Тоже выведу.

— Даже если я часть маяка?

— Особенно если ты часть маяка. Я хочу посмотреть, что он станет делать без тебя.

Она усмехнулась, хотя глаза оставались испуганными.

В тот вечер мы решили не говорить вслух о следующих проверках. Записывали их по отдельности, складывали листки и открывали только после результата. Надеялись, что маяк не умеет читать то, чего мы сами ещё не знали.

Три дня мы жили почти обычно. Я помогал Диме чинить стул, встречал Аллу после радио, читал с ним по вечерам. Мы спорили из-за посуды и позднего сна. Обычная жизнь вернулась и сразу заняла всё место.

Иногда я думал, что можно прекратить борьбу. Дом был тёплым. Дима всё чаще называл нас родителями и перестал бояться прикосновений. Алла снова смеялась. Утром она ворчала из-за моих вещей, вечером рассказывала о радио.

Возможно, настоящее и должно было выглядеть именно так.

Однажды Дима принёс из школы рисунок нашего дома. На нём были мы трое, сад, море и белый маяк далеко на горизонте.

— Нам такое задали? — спросил я.

— Нет. Просто нарисовал.

— Почему маяк?

Дима посмотрел на рисунок.

— Не знаю. Он всегда там был.

Я едва не разорвал лист. Остановился только потому, что Дима держал его двумя руками.

Маяк не торопил нас. Он понимал, что счастливая жизнь удерживает надёжнее закрытой двери.

Каменная улица тем временем росла. На ней открылась булочная, потом мастерская. За башней появилась небольшая площадь. Мы помнили, как бывали в каждом из этих мест. В записной книжке оставалась другая правда, но с каждым днём она казалась всё менее убедительной.

По ночам с моря доносился гудок. Раз в час.

На четвёртую ночь я открыл глаза в спальне. Алла спала, положив руку под щёку. За окном стояла Тагра, тёплая и тихая.

Гудок прозвучал снова.

Я оделся и вышел. Впервые улицы не возвращали меня домой. Они расступались передо мной. Каменная вывела прямо к башне.

Дверь была открыта. Внутри начиналась винтовая лестница. Я поднялся на несколько ступеней, коснулся стены, и камень под ладонью стал прозрачным.

За ним лежал остров. Голые скалы, тёмная вода, шлюпка у начала тропы. Вдалеке стоял «Небось». На мачте загорался и гас фонарь.

Белый луч прошёл над островом. Скалы скрылись, вокруг снова стояла Тагра.

Я находился внутри часовой башни. Внизу ударили часы.

Половина четвёртого.

Домой я возвращался медленно. За каждым окном горел свет. В трактире кто-то смеялся, на радио дежурный читал ночные новости. Всё выглядело живым.

Теперь я знал, на чём стоял этот город.

На голом камне посреди моря.

Утром я снова увидел линии. Раньше маяк прятал их под улицами, голосами и готовыми воспоминаниями. Теперь всё в Псевдотагре было связано с часовой башней. Линии домов, фонарей, мебели и людей тянулись к ней тонкими светлыми нитями.

В кладовой под домом я заметил железную дверцу. Её линия не шла к башне. Она уходила вниз, в камень острова.

Я открыл дверцу. За ней оказались настоящие ступени и низкий погреб с канистрами масла. Их линии тоже не подчинялись маяку. Они были тяжёлыми и тёмными, уходили в пол и дальше, к самому острову.

Дом, который мы видели, служил лишь оболочкой. Под ним находилась настоящая пристройка смотрителя. Маяк использовал её стены, пол и комнаты, натягивая поверх них нашу жизнь.

Чтобы добраться до башни, сначала требовалось сорвать эту оболочку.

Я вынес на крыльцо синюю книгу, хотя не знал, зачем спасаю её. Потом попросил Аллу и Диму выйти во двор.

— Что ты нашёл? — спросила Алла.

— Настоящий дом.

— Где?

— Под нашим.

Она увидела канистру и остановилась.

— Нет.

— Отойдите к калитке.

— Что ты собираешься делать?

— Сжечь дом.

Дима решил, что я шучу. Даже улыбнулся, но тут же перестал.

— Наш дом?

— То, что мы им считаем.

Алла встала перед дверью.

— Ты уверен?

— Нет.

— Прекрасное начало.

— Если я прав, сгорит дом смотрителя, а морок потеряет опору. Если ошибаюсь, мы уничтожим настоящий дом.

— И всё?

— Нет. Возможно, я сожгу единственное место, где мы трое были счастливы.

Алла посмотрела в окно кухни. На подоконнике стояла чашка, которую она любила. В комнате Димы лежали книги, на лестнице оставалась царапина от шкафа. Всё, что мы успели прожить в Тагре, маяк собрал в одном месте.

— А если после этого Дима снова всё забудет? — спросила она.

Я не ответил.

Дима подошёл ближе.

— Тогда напомните.

— Может не получиться.

— Значит, начнём сначала.

Он сказал это спокойно, но нижняя губа дрогнула.

Алла взяла его за руку и отошла к калитке.

Я вылил масло в прихожей, на лестнице и вдоль стен. Провёл дорожку к крыльцу и поджёг.

Огонь быстро ушёл внутрь. Через минуту загорелась лестница, затем занавески на кухне.

Белый луч коснулся дома. Пламя исчезло из нашего зрения. Обгоревшая дверь стала целой, треснувшие стёкла восстановились.

Только дым никуда не делся. Он шёл из окон, заставлял кашлять и резал глаза.

Алла увидела это первой.

— Тим…

Я взял вторую канистру и плеснул масло на боковую стену.

— Остановись.

Я снова поджёг. Теперь огонь шёл с двух сторон. Луч вернулся, кухня снова стала целой, но сквозь обои проступали чёрные камни настоящего дома смотрителя. Крыша уже горела, хотя маяк продолжал показывать нам невредимые комнаты.

Каменная улица дрогнула. Булочная исчезла. На её месте на несколько секунд открылся голый склон.

За окном второго этажа появилась знакомая комната. В ней никого не было, но на столе стояли три чашки, возле двери лежала пара больших мужских ботинок, а на стене висела фотография взрослого Димы.

Из комнаты донёсся его голос:

— Я завтра снова зайду.

Настоящий Дима сделал шаг к дому.

Я встал перед ним.

— Там моя комната.

— Там то, что маяк хочет нам оставить.

— А если так всё и будет?

Я не ответил. Не знал.

Из другого окна донёсся голос Аллы. Она читала синюю книгу, медленно и спокойно, как когда-то в детском доме. Алла закрыла глаза. На несколько секунд я испугался, что она войдёт в огонь.

Потом крыша настоящего дома провалилась. Пламя вырвалось наружу, и Псевдотагра начала распадаться. Сначала исчезла Каменная улица, затем площадь, соседние дома и сад. Никаких руин под ними не было. На их месте открывался голый камень острова.

Перед нами остался низкий дом смотрителя, пристроенный к основанию маяка. Крыша горела, из пустых окон валил дым. Всё остальное было придумано.

Маяк продолжал работать.

Белый луч прошёл над обгоревшим домом. На чёрном дверном проёме проступила наша светлая дверь. На каменной стене появились обои, а за разбитым окном снова возникла кухня.

Морок начинался заново.

— Он всё вернёт, — сказала Алла.

Я увидел линии, идущие от линзы маяка к обгоревшим стенам, к тропе, к нам самим. С каждым оборотом они становились толще.

— Надо остановить свет.

— Мы пойдём с тобой, — сказал Дима.

— Нет. Если я забуду, зачем поднялся, вы должны остаться снаружи.

Я отдал Алле нож.

— Если выйду и скажу, что всё в порядке, порежь мне руку.

Она взяла нож и посмотрела на лезвие.

— Очень хороший план.

— Другого нет.

— Это я уже поняла.

Внутри маяка винтовая лестница уходила вверх. На стенах были настоящие царапины, имена и даты. Некоторые повторялись много раз, словно люди каждый день пытались напомнить себе одно и то же. На одной площадке кто-то вырезал: «НЕ ВЕРЬ ДОМУ». Ниже другой рукой было добавлено: «ТЫ УЖЕ ВЕРИЛ».

С каждым оборотом света над камнем проступали знакомые комнаты. На одной площадке появлялась наша кухня. На другой слышался голос Аллы из радиостудии. Ещё выше возникал стол из трактира, а на нём ждала моя слухня.

Я не останавливался.

В фонарной комнате вращалась огромная линза. Стеклянная рама была закреплена на толстой оси. По ней шли линии Псевдотагры.

Возле стены лежал железный прут. Я поднял его и ударил по стеклу.

Линза выдержала. После второго удара появилась трещина.

Свет прошёл через меня.

Я очутился на кухне. За окном шёл дождь. Дима рассказывал о школе, Алла читала новости. На столе стоял чайник.

Я сидел и не мог понять, зачем мне куда-то идти.

Потом с моря донёсся гудок. Обои побледнели, за ними проступил камень.

Я снова стоял перед линзой.

После третьего удара трещина дошла до края, но рама продолжала вращаться. Тогда я заметил привод. Большая шестерня медленно поворачивала ось. Между зубьями оставался узкий зазор.

Я дождался, когда луч уйдёт в сторону моря, и вставил туда прут.

Механизм дёрнулся. Железо выгнулось, шестерня продолжала давить. Ось качнулась, линии натянулись.

Передо мной снова возник дом. Дима был взрослым. Алла сидела на крыльце. Я стоял в саду. Мы прожили здесь много лет. Никто не потерялся, не исчез и не забыл другого.

Достаточно было вытащить прут.

Я почти сделал это.

Потом увидел лицо Димы. Взрослое, спокойное, счастливое.

Он смотрел мимо меня.

Маяк умел придумать нашу жизнь, но не знал, куда мы будем смотреть.

Я навалился на прут всем телом. Шестерня сдвинулась на один зуб, ось треснула. Линза накренилась и ударилась о раму. По стеклу разбежались новые трещины.

Свет метнулся по комнате. На каменных стенах появились обои, окна и двери. Маяк пытался построить дом внутри собственной башни.

Я не отпускал прут. Механизм провернулся ещё раз, ось вырвало из крепления. Линза рухнула вниз, стекло разбилось, лампа погасла.

Я лежал на полу фонарной комнаты, прижав ладонь к холодному камню. Рядом валялись осколки линзы и погнутый прут.

Я начал спускаться. Никаких дверей на площадках больше не было. Только царапины, имена и даты на белых стенах. Некоторые позапрошлого века. Более древние тоже наверняка были, но уже так стёрлись от времени, что их было не разобрать.

Алла и Дима стояли возле обгоревшего дома смотрителя. Нож всё ещё оставался у неё в руке. Дима прижимал к груди толстую серую книгу.

— Уже не синяя? — спросил я.

Он посмотрел на обложку.

— Уже нет.

Это оказался старый журнал маяка. На первой странице стояла запись о замене масла в фонаре. Дальше шли даты, фамилии смотрителей и пустые листы.

Шлюпка лежала у начала тропы. Канат оставался привязанным к тому же столбу.

Мы, оказывается, даже не успели столкнуть её в воду, когда маяк вернул нас обратно.

С моря донёсся гудок.

Мы спустились к берегу, отвязали шлюпку и поплыли к «Небось». На этот раз остров действительно уменьшался за спиной. Я несколько раз оборачивался, с ужасом ожидая, что свет снова появится на вершине башни.

Маяк оставался тёмным.

Капитан поднял нас на борт и приказал сразу выбирать якорь.

— Сколько прошло? — спросил я.

— Четыре дня.

Мне казалось, что мы прожили в Псевдотагре не меньше недели. Алла насчитала девять дней, Дима был уверен, что почти две недели.

Маяк добавлял нам не только улицы и воспоминания. Он добавлял время.

— Что произошло после того, как мы ушли от маяка? — спросил я.

Капитан посмотрел на меня.

— Вы не ушли. Почти дошли до шлюпки. Я видел вас в бинокль. Потом над вами прошёл свет. Вы остановились, постояли немного и повернули обратно. Через несколько минут вошли в дом смотрителя и больше не выходили.

Капитан держал «Небось» за пределами света маяка и каждый час подавал гудок.

Остров ещё долго оставался за кормой. Погасший маяк становился меньше, но я продолжал ждать, что наверху снова вспыхнет проклятый свет. Рядом сидели Алла и Дима. Они тихо спорили, кому принадлежит то или иное воспоминание.

Я вспомнил разговор с Привратником на набережной. Он рассказывал о моряках, которые возвращались с другим взглядом и не любили говорить о путешествиях. На вопросы отвечали: «Да так, гуляли».

Тогда мне казалось, что они берегут тайны или хотят казаться загадочнее. Теперь я понял.

Попробуй объяснить, что несколько дней прожил дома, которого никогда не существовало. Что помнишь улицы, по которым не ходил, и скучаешь по вечерам, которых у тебя не было. Для слушателя это превратится в морскую историю. Для тебя останется частью жизни, от которой пришлось отказаться.

— Что скажем Привратнику? — спросила Алла, словно услышав мои мысли.

— Правду.

— Какую именно?

Я посмотрел на исчезающий остров.

— Что гуляли.

До Тагры мы шли шесть дней. Настоящий город появился утром — неровный, непричёсанный, совсем не похожий на свою слишком старательную копию. На набережной сушились сети, возле трактира спорили двое поваров, а вокзальные часы отставали настолько уверенно, словно считали это своим правом.

Привратник ждал на пристани. Увидев нас, убрал яблоко в карман и пошёл навстречу. Сначала посмотрел на Диму, затем на Аллу и только потом на меня. По нашим лицам он, кажется, понял больше, чем мы могли рассказать.

— И где вас носило? — спросил он.

— Да так, гуляли.

Привратник задержал на мне взгляд. Потом молча кивнул. Расспрашивать не стал, только положил ладонь Диме на плечо.

— И то верно.

Дом стоял на прежнем месте. Краска возле окна облупилась, одна ставня перекосилась, сад разросся и почти закрыл дорожку. После Псевдотагры всё выглядело маленьким, запущенным и до невозможности родным.

Дима первым подошёл к двери и присел возле царапины.

— Это шкафом сделали.

— Ты предупреждал, что он не пройдёт? — спросил я.

— Конечно.

— Ничего ты не предупреждал, — сказала Алла. — Ты сам кричал, чтобы сильнее толкали.

— Я сначала предупреждал, а потом кричал.

Они начали спорить. Ещё несколько дней назад разница в воспоминаниях заставила бы меня отшатнуться. Теперь я слушал их и понимал, что именно так люди и помнят прошлое: каждый своё, каждый немного неправильно.

Но дело было даже не в этом.

Я увидел линии.

Они проходили сквозь стены дома, пересекали улицу, уходили к вокзалу, радио, школе и морю. Некоторые соединялись, другие расходились и терялись среди крыш. Линия Аллы тянулась к радиостудии и возвращалась к дому. Линия Димы уходила в сторону школы, сворачивала к Дому-девочке и снова появлялась возле нас. Моя пересекала их обе, а потом продолжалась дальше, туда, где начинался город.

В Псевдотагре все линии сходились к маяку. Здесь они никому не подчинялись и не нуждались в единственном центре.

Алла открыла дверь и обернулась.

— Ты идёшь?

Я шагнул через порог. За стеной загремел упавший стул, Дима рассмеялся, Алла начала выяснять, кто оставил на кухне открытое окно. Линии шли дальше дома, дальше улицы, дальше самого города. Маяка среди них не было. Мы вернулись.