Табун

Глава 1

Снизу снова плакал ребенок.

Крики, суета, звуки, будто кого-то рвало. На пол бухнуло что-то тяжелое и рассыпчатое.

Степаныч вздохнул, натянул ботинки и выполз из квартиры, пробираясь между холмами мусора возле сломанного лифта. Раньше он выходил в шлепанцах, но новая дворничиха была натурой творческой и свободолюбивой.

Ребенок продолжал плакать, и надо было идти вниз, но Степаныч все же не удержался и прильнул ухом к двери в свою квартиру. Квартира была пуста. На лестничной площадке тоже никого — полдень. Пахло прокисшими щами и велосипедной смазкой.

Он напряг слух. В стенах шумели трубы, с кряхтением прогоняя сквозь себя содержимое. Этажом выше заливался трелью звонок — опять к глуховатому грузчику пытаются попасть дружки. Снизу громче обычного плакал ребенок.

В квартире Степаныча царила тишина.

Степаныч усмехнулся. Его не проведешь — ведь уже полдень. Он представил себе залитую солнцем широкую летнюю степь, на которой мириады насекомых поют гимн жаркому светилу. На горизонте — ни облачка. Седые вершины барханов треснувшими губами тянутся к небу.

И вдруг степь замолкает. Ни жужжания мухи, ни порыва ветра. Вся природа замирает в предчувствии Звука. Он все ближе, нарастает, как океанская волна, гоня перед собой бурю и оставляя позади тучи пыли.

Степаныч замер, не смея дышать.

Табун.

Прямо за его дверью десятки, сотни лошадей в едином порыве пересекают равнину, возвращаясь с зимних пастбищ. Перед ними из гнезд вспархивают степные жаворонки, щебеча и заливаясь детским плачем. Пахнет вспаханной землей и навозом, да так, что аж в носу свербит. Слепни садятся на потные шеи. Сухая глина крошится, перемалывается под тысячами копыт.

Степаныч взялся за ручку двери. В это же мгновение звуки в квартире стихают.

Как всегда.

Сколько раз он стоял вот так и давил в себе желание резко распахнуть дверь. Ворваться внутрь, наплевав на то, что будет дальше. Но ни разу не открыл ее — он и так знал, что увидит. Бесчисленные вереницы кобыл, между которыми вьются игривые жеребята. Впереди — жеребец, присматривающий за косяком. И таких косяков — уйма. А во главе всего стада — могучий племенной вожак со шкурой цвета липового меда. Степаныч знает, как выглядят его глаза — внимательные, мудрые, слегка усталые.

А за табуном — поволжские степи, вольные и бескрайние, край гордой донской породы. А за степями — послевоенный голод, в котором умер отец, всю жизнь обожавший лошадей. Лошадушки мои, так он их называл. И протягивал сыну повод в шершавой руке, коричневой от загара:

— Юрка-Юрок, давай-ка, подержи.

И Юрка, четырехлетний оболтус, сидел на руках у отца и держал кожаный ремень, ветер колыхал пшеничную шевелюру, а лошадь смотрела на него с насмешкой. Потом фигура отца таяла, на ее место вставали солдаты, дети в эвакуации, товарищи по заводскому цеху, дальние родственники, чудом отыскавшиеся после возвращения с Урала. Люди приходили и уходили, закрывая за собой двери, иногда — вежливо, порой — холодно и молча. В конце концов ушли все.

Его этаж был пуст. Миловидная Кристина с Олечкой погуляли и теперь отдыхают в прохладе просторной трешки. Дородный Семен Палыч с женой с раннего утра трудились на рынке, где десятилетиями торговали импортной молочкой. Надо напомнить им про творог для сырников, обещали ведь.

Он никогда не знал, что находится за закрытыми дверьми соседей по площадке. Да и не все ли равно? Это их дело. За его дверью были лошадушки.

Снизу послышался гулкий удар. Ребенок застонал, надрывно, испуганно. Потом — тишина.

Степаныч с хрустом выпрямился и направился к лестнице.

По низу дуло, и Степаныч покрепче затянул полы халата. Ступеньки слегка покачивались под ногами. Это все со сна, он просто еще не проснулся, да и обедать пора.

Когда он спустился, на четвертом уже гремела музыка. Каково соседям-то? Наверное, на стенку лезут. И ведь не рыпаются. Степаныч еще раз вздохнул и зачем-то пригладил аккуратно подстриженные усы. Перед глазами стоял шелковистый бок вожака в рыжих проплешинах.

Звонил долго. Пронзительная трель будто доносилась с большой глубины, и на мгновение Степанычу почудилось, что он слышит с той стороны протяжный скрип находящегося при смерти кита.

Спустя, казалось, полчаса (хотя прошло всего пару минут, судя по часам на худом запястье) дверь раскрылась. Грохот стал совсем уже нестерпимым. Тяжелые басы бухали где-то на уровне желудка.

— Чё тебе? — в темноте коридора маячила неясная коренастая фигура, маленькие глазки зло посверкивали на Степаныча.

Кит подох, подумал Степаныч.

Из квартиры вылетела большая злая муха, и, чуть не врезавшись в лицо, умчалась вниз по лестнице.

Угол у лифта дышал сыростью, зеленая краска пузырилась и местами отслаивалась, повисая скользкими водорослями.

— Чего тебе? — повторил сосед, сипя и пошатываясь. Его сверкающие глаза двигались по кривой, пытаясь сфокусироваться на старике. Степаныч снова почувствовал себя нехорошо. В голове шумело.

— Вы это… — начал он. Голос звучал неправильно, заискивающе, слабо. Он откашлялся. — потише бы…

— Че сказал? — морда соседа, вся в лиловых пятнах, придвинулась ближе. Глаза сощурились в хищные щелочки, тяжелая челюсть выдвинулась вперед, как у глубоководного удильщика.

— Валил бы ты отсюда, старик, — хриплый, равнодушный женский голос.

Вторая фигура, рыхлая, еле угадываемая под застиранной черной футболкой. За ней мелькнула маленькая тень и тут же прошлепала в скудно освещенную кухню. Тень всхлипывала и просила выпустить ее. Степаныч успел заметить колтун светлых волос и большие покрасневшие глаза.

— Дитя-то плачет… — Степаныч собрался с духом. — Хватит ребенка мучить!

Сколько раз он полицию вызывал — без толку. Выпишут штраф, да и только. Звонки в органы опеки, поиски попечителей — этим было занялись соседи по этажу, да все как-то забылось и смолкло. При участии Степаныча собралось несколько мужиков с подъезда для разговора с обитателями сороковой. Хозяин с порога обдал их такой волной презрения, что Степаныча еще долго после этого мутило. Постояли, поплевались, да и разошлись. Будто разговариваешь с жильцами аквариума — вроде и видно, что внутри происходит, а докричаться нельзя.

Погруженный в мысли, Степаныч не заметил летящего в него кулака. Тычок получился сильный, прямо в грудь. Он грохнулся на спину, челюсть противно лязгнула и тут же заныла.

— Вали отсюда, старикан. Еще раз увижу — мало не покажется, — Массивная фигура развернулась и хлопнула дверью.

Ребенок еще раз слабо всхлипнул и затих. Степаныч с кряхтением поднялся и, опустив голову, зашаркал наверх, к себе.

Помедлил рядом с квартирой, прислушиваясь. За дверью выл ветер. Забыл закрыть окно? Нет, это была степь, встревоженная непогодой, степь, по которой несется свободный и гордый табун. Он знал это по стуку копыт, взметающих клубы пыли на многие километры вокруг.

Глаза отца сузились и посерьезнели. Рука, державшая повод, упала.

— Ну же, Юрка, берись.

Степаныч улыбнулся и взялся за ручку двери.

…В квартире было тесно — криминалист, судмедэксперт и пара оперов столпились в коридоре, не давая пройти. Шапито, одним словом. Следователь знаком велел освободить проход и склонился над телом, лежащим рядом со входом в квартиру.

Старик был худой и жилистый. Густые брови нависли над широким лысеющим лицом. Рот растянут в полуулыбке. Посреди впалой груди, на серой застиранной рубахе, чернел отпечаток массивного копыта.

У следователя выступил пот на лбу. Ну и шутники. Знаю я этот дом. Он повернулся, озираясь в поисках помощника, и вдруг услышал грохот далекого грома. Странно. Вроде сегодня не обещали осадков. Но ничего, так лучше работается. Он с удовольствием вдохнул запах озона и достал блокнот, готовясь делать записи.