Сын льва

Глава 1

(Автор обложки Юлия Лиморенко)

В эту историю втянула меня Габриэла. Пылая праведным гневом, она влетела ко мне в рабочий кабинет и выложила всё как на духу. Я поспешно собрал бумаги, разбросанные поднятым Габриэлой вихрем, и, бросив все дела, поспешил за ней в коммуну Брон, где тогда располагался главный городской аэропорт. На то, чтобы объяснить работникам авиатранспортной сферы, чего я хочу и зачем, ушло немало франков и времени, зато уже через час я был законным гостем на борту грузопассажирского «норда», направлявшегося короткими перебежками аж в Центральную Африку. Помимо меня, на борту были два члена экипажа и пять пассажиров: священник в кривой шляпе, бородатый пионер Иностранного легиона в парадном кожаном фартуке и с огромным топором, крысоподобный сотрудник ювелирной компании, свирепый мясистый мужчина со значком Всемирной организации здравоохранения и круглолицая африканка в национальных одеждах из разноцветных полосок тряпья. Нашему самолёту, не приспособленному к длинным рейсам, предстояло совершить четыре посадки, прежде чем добраться до своего места назначения — небольшой провинции на берегах Заира, где он должен был превратиться в самолёт местных авиалиний. С оказией на самолёт погружены были почти две тонны разных грузов для африканских получателей. Из всех этих грузов лично меня интересовал только один — металлический контейнер весом чуть больше центнера, выложенный изнутри фарфором; в контейнере этом было нечто такое, на фоне чего атомная бомба или бациллы чумы смотрелись бы детскими игрушками. Самолёт стоял на дальней площадке, бока его отливали копотью, левый винт смотрелся жалко, а идти к машине нам, пассажирам, пришлось пешком. Габриэла на прощание чмокнула меня в щёчку, оставив красный ожог на коже, и я, помахав ей рукою через толстое стекло зала вылетов, побрёл к стоящей на отшибе воздушной машине. Наше шествие возглавляли пилоты: красавец командир, сиявший гладко выбритой нижней челюстью, и потёртый, помятый жизнью второй пилот, он же бортмеханик и ответственный за груз — немолодой, весь в морщинах, сам донельзя похожий на свой самолёт, такой же кургузый, помятый и покрытый слоем вечной копоти.

Короткая пробежка по плитам взлётной полосы — и мы в воздухе. Машина, набирая высоту, повернула на юго-запад. Затем потянулись однообразные часы полёта, прерываемые воздушной качкой. Священника тошнило, остальные негромко беседовали. К тому моменту, когда мы приземлились в первый раз в Барселоне и зашли в транзитную зону выпить кофе, я уже составил себе впечатление обо всех участниках перелёта. Особенно заинтересовал меня второй пилот, которого командир, а вслед за ним и часть пассажиров, называли «папашей Леоном». Это же имя — «Леон» — стояло и на шевроне его форменной куртки. Но на самом деле, второго пилота звали Морис Миньо. У многих, кто услышал бы это имя в те дни, память услужливо выдала бы кое-какие подробности скандальных дел, связанных с настоящей личностью второго пилота.

Морис Миньо и его жена Фелисьенн были бездетны, причём оба — на их телесном здоровье одинаково сказались страшные последствия войны и оккупации. Но здоровья душевного пережитые ими в детстве ужасы никак не затронули; Морису и Фел хотелось любить, и они любили друг друга, но этого было недостаточно. Так в их жизни появился взятый из приюта мальчуган, Оже, ставший им любимым сыном. Нельзя сказать, чтобы Оже был идеальным ребёнком, сказывались и трудности, пережитые им в приюте, и собственная родительская неопытность супругов, но любовь и терпение в итоге победили, и к одиннадцати годам Оже был идеальным сыном, трудолюбивым и прилежным, испытывавшим глубокую гордость за отца и за его принадлежность к славному издревле племени авиаторов. В подростковый возраст Оже вошёл без особых сложностей, сохранив доверие к приёмным родителям, любовь и нежность, и в конце концов стал частью почти идеальной семьи. Тогда Морис и Фелисьенн, заручившись согласием Оже, решились на повторение опыта и вновь усыновили ребёнка из приюта, четырёхлетнего Мореля. Морель выглядел спокойным и задумчивым, себе на уме, стремился держаться в одиночестве и до десятилетнего возраста не вызывал никаких проблем у приёмных родителей. Но в десять лет он, возвращаясь из школы, внезапно явился в полицию и сделал заявление, от которого у полицейских кровь застыла в жилах. Морель рассказал, что приёмный отец, издеваясь над ним каждый день, силком принуждает его к соитиям со взрослыми мужчинами, а старший брат Оже, обучавшийся к тому моменту в университете, поставляет для этой цели в родительский дом богатых клиентов. Медицинская экспертиза подтвердила, что с физиологической стороны мальчик рассказывает абсолютную правду, и Морис, а вслед за ним и Оже, были в тот же день помещены в арестный дом по страшному обвинению. На правдивости слов Мореля настаивал и местный кюре, его духовник. Газеты, дорвавшиеся до мерзких подробностей, на все лады смаковали имя Мориса Миньо, Фелисьенн в одночасье поседела, а компания «Эйр Франс», где Морис тогда работал командиром воздушного корабля, предпочла сразу же избавиться от такого сотрудника, лишив его заодно и всех причитавшихся ему пенсионных накоплений.

Однако мир не состоит из одной только бессмысленной несправедливости, как бы того ни хотелось некоторым записным человеколюбцам. На первом же судебном слушании адвокат Мориса Миньо, стряхнувший со своего подзащитного немалую сумму денег, озадачил дознавателей вопросом — как могло быть совершено инкриминируемое Морису преступление, если именно в эти дни Морис, как то доказывают бесчисленные свидетели, находился в дальнем зарубежном рейсе, да ещё и не мог попасть домой во Францию из-за разыгравшейся непогоды, в то время как Оже сдавал в другом городе публичные экзамены?! Обвинение развалилось, не успев толком воздвигнуться, а крайне неудачная речь женщины-прокурора, начинавшаяся словами «Какая разница, совершали ли обвиняемые преступление, если суду известно, что у них могло существовать намерение совершить его?!», только подлила масла в тот огонь, на котором сгорели обвинительные материалы. Более того, прямо на процессе вскрылось, что истинным виновником физических страданий Мореля оказался его духовный наставник, кюре. Морель же получил за лжесвидетельство и молчание весьма крупную, по детским меркам, сумму денег в четыре тысячи франков. Оже и Мориса освободили из-под стражи в зале суда, судья принёс им извинения от имени французского правосудия (прокурор, разъярённая развалом столь удачно начавшегося дела, наотрез отказалась извиняться), а Мореля, невзирая на просьбы приёмного отца дать ребёнку шанс, вернули в детский приют — на сей раз в исправительный дом для малолетних преступников. Семья Миньо была реабилитирована, но таинственные шепотки, что дыма без огня не бывает, ползли за ним по углам и закоулкам жизни. В восстановлении на работе ему было отказано, и в конце концов его приняла вторым пилотом мелкая лионская авиакомпания, поставив ему условие — носить на работе куртку с чужим именем на шевроне. Так Морис Миньо и стал для всех сослуживцев «папашей Леоном».

Пять лет спустя подросший Морель начал внезапно бомбардировать приёмного отца покаянными письмами. В самой трогательной и нежно форме он клялся в любви и привязанности, рассказывал о том, как ловкач кюре манипулировал его детскими страхами, объяснял, что случившееся было плодом тщательно построенного заговора, жертвами которого в равной степени пали Морис и Морель, а самое главное — выражал сожаление и сочувствие о судьбе приёмной матери, претерпевшей из-за него, Мореля, столько страданий и бед. Чета Миньо развила кипучую активность, и на два оставшихся года до совершеннолетия раскаявшийся блудный сын возвращён был французскими властями в приёмную семью, горевшую желанием — нет, не забыть прошлые страдания, это было бы невозможным, но хотя бы вырастить на их почве цветы счастливого будущего. Морель был почтителен и смущён душой, трогательно заботился о матери, писал растроганные письма старшему брату, а всякий раз, когда отец приезжал из очередной командировки в короткий отпуск, буквально ходил за ним по пятам и заглядывал Морису в рот, перенимая мудрость и жизненный опыт этого тёртого-перетёртого судьбою человека.

В день своего восемнадцатилетия, когда Морис Миньо был в командировке, Морель убил Фелисьенн и Оже, приехавшего в родительский дом на праздник. Сперва он отрезал старшему брату обе ноги, потом тщательно перевязал получившийся человеческий обрубок и приковал его за руки к раскалённой чугунной печке. На глазах у умирающего брата Морель изнасиловал мать, потом выжег ей глаза, расчленил живьём и напоследок уже ослабил повязки на культях Оже, позволив крови понемногу вытекать. Затем он поджёг гараж, где стоял любимый отцовский «бьюик», облил дефолиантом розовые кусты и старый дуб во дворе родительского дома, забрал из сейфа все наличные деньги и золото, после чего уехал в Ниццу, а оттуда паромом на Сицилию. Поймали его только через три недели, в Югославии, где он пытался сбыть краденое золото. Интерпол выдал злодея французским властям, и Морель не без удовольствия дождался, пока ему организуют личное свидание с Морисом Миньо, как раз вернувшимся из очередного затяжного рейса.

—Мой отец — настоящий мужчина,— сказал он презрительно. — А ты — шваль, раб. Твоё дело было меня кормить, твоё и этой шлюхи. Как по мне, так незачем сеньорам было отпускать крестьян на свободу. Надо было изыскать способ держать таких, как ты, в узде и дальше, до скончания веков…

Морель имел право так говорить. Его настоящий отец происходил из рода обедневших окситанских дворян и, как многие поколения его предков, гордился тем, что ни дня нигде не работал. Разумеется, Морель навёл справки о его судьбе; отец был жив и здоров, он отбывал длительный срок наказания за двойное убийство в центральной тюрьме Салон-де-Прованса. Гильотина в те дни ещё доживала век на государственной службе, но была уже стара и ленива, и зубы еёс каждым годом всё реже впивались в шеи жертв. Оттого и молодого Мореля, без лишних проволочек осуждённого по общеуголовному праву за двойное квалифицированное убийство, приговорили к пожизненному заключению в той же самойтюрьме. Морис, в одночасье оставшийся без жены и сыновей, едва не потерял рассудок, но крепкое физическое и психическое здоровье позволило ему как-то выстоять среди невзгод. С того дня и по сию пору все душевные и физические силы Мориса Миньо, который и сам предпочитал называть себя «папашей Леоном», сосредоточились на одном-единственном объекте, связывавшем его сознание с окружающим миром, — на стареньком турбовинтовом самолёте «Норд-262», с бульканьем принимавшем в себя сейчас гектолитры авиационного топлива на заправочной площадке. Морис Миньо навсегда покидал Францию вместе с крылатой машиной, намереваясь как можно дольше не расставаться с этим последним осколком своей живой любви в окружающем океане бессмысленных страданий. Когда нас везли из терминала к самолёту по перрону барселонского аэропорта, я заметил, каким нежным взглядом «папаша Леон» смотрит на свой воздушный корабль; не всякий отец так смотрит на сына, отправляющегося в трудный и опасный путь. О, если бы я мог сказать, какой бедой чреват был тот рейс и для самолёта, и для его бессменного водителя! Контейнер, лежащий в чреве лайнера мёртвым грузом, занимал в тот час большую часть моих мыслей, моего воображения. Что будет, если машина потерпит аварию или даже катастрофу где-нибудь над густонаселённым районом Европы или Северной Африки?! Даже мне, со всеми моими возможностями и помощниками, понадобится не менее нескольких дней, чтобы устранить беду. А ведь каждая секунда этой беды будет чревата безвозвратной гибелью для миллионов!

С этими тревожащими мыслями я подлетал к следующей остановке на нашем пути, аэропорту Гибралтара. Этот аэропорт — один из самых странных в мире; в тот момент это была всего лишь оставшаяся с войны взлётно-посадочная полоса для британских самолётов, но работы по её удлинению и расширению в оба конца привели к тому, что теперь полоса пересекала одно из самых напряжённых городских шоссе, разделённое с линией взлёта самыми обычными светофорами. Не раз и не два местные лихачи, наплевав на красные стоп-сигналы, проносились под самыми колёсами самолётов, мчавшихся по полосе наперерез. К счастью, в те дни аэропорт ещё не обслуживал коммерческие рейсы, а служил лишь военной базой и резервной полосой для таких вот бедолаг, крейсировавших между Испанией и странами Магриба, так что жертв среди авиаторов и гражданских пассажиров пока не было. Зато были аварии, и я прекрасно представлял себе, что будет, если по прихоти какого-нибудь английского психопата на «моргане» или «ягуаре» мы вдруг свалимся со всем нашим грузом с Гибралтарской скалы в пролив, освящённый именами Геракла и древнего Мелькарта. Поэтому я принял заранее все доступные мне меры, чтобы посадка прошла без осложнений, и всё равно испытал некоторое облегчение, когда машина отрулила с полосы на заправочную стоянку. Здесь в конфликт вступили строгие британские таможенные правила, запрещавшие пассажирам в необорудованном аэропорту покидать самолёт, и не менее строгие правила международных авиаперевозок, запрещавшие посторонним находиться в самолёте во время заправки. Победила британская бюрократия, и люди на борту отсидели лишний час в креслах, пристегнув ремни и жестоко страдая без курева. Затем машина разбежалась по полосе над скалой и, оторвавшись, устремилась к следующей цели — Касабланке, где нам должен был быть устроен полноценный ночной отдых.

Соседям по салону, интересовавшимся, кто я такой и откуда взялся, я не без удовольствия рассказывал, что я учёный-антрополог и лечу в Конго по экспедиционным делам, а попасть в нужные мне края из международного аэропорта Найроби не смогу из-за политической нестабильности в регионе. Священник сочувственно кивал, легионер в фартуке смотрел на меня как на конченого, крысоподобный клерк, роль которого в этой истории я знал, пожалуй, лучше, чем он сам, старался не обращать на меня внимания, а женщина-африканка, хлопая огромными глазами, беспрестанно повторяла мне: «О, месье, это так опасно!». Кроме меня и пилотов, она была, пожалуй, единственной невинной жертвой на борту турбовинтовой машины. Вся её вина состояла в том, что она проникла незаконно на территорию французской метрополии, разыскивая своего пропавшего в Лионе мужа, и теперь власти воспользовались первой же оказией, чтобы вышвырнуть бедолагу прочь, не особенно-то вдаваясь в подробности того, куда, зачем и почему её депортируют. Впрочем, человек, которого она считала своим мужем, вряд ли обрадовался бы её появлению во Франции. Он был вовлечён в подпольную работорговлю чернокожими проститутками, снабжавшими публичные дома Западной Германии этим расхожим живым товаром ХХ века. Бывшая жена, о которой он и думать забыл, могла бы составить ему массу неудобств, и он почти наверняка быстро придумал бы способ, как избавиться от неё раз и навсегда.

Из Касабланки я позвонил Габриэле и велел собирать команду, чтобы отправляться нам вслед. Мы планировали перехватить самолёт либо над южной частью Сахары, до следующей остановки, где содержимое контейнера можно было вскрыть почти безопасно, либо после очередной посадки в Эль Аюне, вслед за которою нам предстоял самый длинный перелёт на нашем маршруте, находящийся почти на пределе возможностей машины, — перелёт пустынным берегом Сахары до Нуакшота, за которым уже начинала зеленеть вожделенная для многих земля Центральной Африки. Габриэла приняла мои инструкции, подготовила всё необходимое, и специальная группа вылетела нам на перехват, готовясь пробить земную атмосферу в редко посещаемой кораблями и самолётами зоне над Центральной Атлантикой. Но в этот момент в наши планы вмешалось то единственное, что могло их опрокинуть, — то, что принято называть «человеческим фактором». Дело в том, что в центральной части океана собирался солидных размеров циклон, грозивший обернуться субтропическим ураганом и опустошить морские побережья от островов Зелёного Мыса до пляжей Флориды и бетонных коробок Ки-Уэст. Ураган, разумеется, рассеялся, не успев собраться; на то и был расчёт. Но в марокканской службе погоды сидел на дежурстве крайне расслабленный бербер, который проигнорировал все свежие изменения в метеосводке и передал на борт нашего самолётика такие текущие прогнозы, от которых у самого опытного пилота волосы вставали дыбом. Поэтому, пока мои десантники готовились штурмовать пески Западной Сахары в тактических шлёпанцах и с позитронными фульгураторами наизготовку, моложавый командир воздушного корабля, чтобы обойти указанную ему область низкого давления, преспокойно отвернул правее, в океан. Раскалывать содержимое контейнера над океаном в наши планы не входило. Воды вокруг западного побережья Африки, хотя и не славятся коралловыми рифами, очень богаты живностью, в том числе и эндемиками, такими, как знаменитый «мавританский идол» или гораздо менее известный полосатый монодактиль; кроме того, многие рыбы, оказывающиеся в конце жизни на столах европейских аристократов или бразильских бедняков, мечут икру и выращивают потомков именно у этого побережья. Проклиная свою непредусмотрительность и тунеядца бербера, я заперся в ватерклозете и передал Габриэле, чтобы она разворачивала десант по нашим следам, но не вздумала устраивать штурм над океаном. Мишель, мой самый верный помощник, на этом месте присоединился к охоте, отнюдь не доверяя ни интеллекту, ни исполнительности оперативников. Когда же я вернулся в салон, выяснилось, что капитан и дальше намерен по возможности лететь строго вдоль побережья, чтобы в случае чего не грохнуться в каком-нибудь труднодоступном уголке пустыни. А это изменение в маршруте, как выяснилось, не устраивало не только меня…

Разумеется, мне не стоило труда сообразить, что остальные пассажиры, кроме меня и африканки, напрямую причастны к транспортировке того, что таилось в контейнере. Но я как-то не ожидал, что бородатый легионер, заметивший изменение курса, вдруг вооружится своим топором и, заручившись одобрительным кивком священнослужителя, неторопливо направится в сторону пилотской кабины. Размахнувшись сплеча, бородач нанёс удар; одновременно с этим крысообразный сотрудник ювелирной компании достал из-за отворота брюк маленький пистолет и нацелил его сперва на меня, а потом на визжащую от ужаса африканскую женщину.

—Положите оружие,— брезгливо посоветовал я. — Вы пугаете пассажирку.

Крысоподобный принялся орать и визжать, исходя слюной. Было ясно, что это самый обычный истерик, страдающий дефицитом внимания. Таких очень много в уголовной среде. Он мог бы и выстрелить, но здесь его свободная воля в явной форме вступала в конфликт с моей, поэтому я на всякий случай заблокировал спуск его пистолета и испортил патрон в затворе. Я не люблю, когда в меня стреляют, и наверняка имею право на самозащиту.

Тем временем, легионер нанёс второй удар, а за ним и третий; в тонкой стенке кабины появилась брешь. Священник посоветовал мне не дурить и держать руки на виду. Я сел, положил ладони на подлокотники кресла — и тогда услышал голос.

«Месье доктор, вы мне поможете?»

Голос был механический, но не такой, как у синтезатора, а такой, какой бывает, если человеческую речь пропустить через плохие фильтры низкой частоты; в нём звучала обеспокоенная интонация. Даже я сперва удивился, пытаясь понять, откуда исходит голос, а когда вдруг осознал, то не смог сдержать удивления; со мною сейчас говорил самолёт, на котором мы летели в морскую синеву!

Это было редкое явление, и я бы сильно удивился, если бы не имел к тому времени большого опыта путешествий. Со мной изредка заговаривали корабли и города, пару раз мне случалось поговорить с автомашинами и паровозами, но самолёт, да ещё гражданский, на моей памяти подал голос впервые. Впрочем, стоило ли удивляться! Человек, существо разумное и склонное к самым возвышенным помыслам, часто наделяет душою даже недостойные явления — муху, кошку или столб; что же было бы удивляться, что отеческая забота папаши Леона точно так же одухотворила и старый лайнер! Я мог слышать его голос так же отчётливо, как слышу любые слова в мире. Но для людей наш «Норд-262» оставался пока что немой грудой металла и пластмассы, режущей воздух надсадным воем винтов.

«Я к твоим услугам»,— ответил я самолёту, не снимая рук с подлокотников кресла; должно быть, именно подлокотники помогали машине говорить со мной.

«Вы не такой, как они»,— утвердительно сообщил мне самолёт.

«Да, это верно».

«Они везут какую-то очень опасную штуковину. С её помощью можно уничтожить целую страну. И даже не одну. Это заговорщики, месье».

«Я знаю это. Я пришёл остановить их».

«Что там такое, в грузовом отсеке? Атомная бомба?»

«Хуже. Чудовище. Что-то вроде штурмана, способного показать дорогу из бездны таким тварям, остановить которых человечество пока что просто не в состоянии».

«Как его можно одолеть? Сбросить в воду под нами?»

«Ни в коем случае. Если оно окажется в безводной и бесплодной пустыне, оно будет относительно безопасно. Но если оно найдёт воду или живую материю, те, кого оно вызовет, получат полную свободу действий. Это будет катастрофа».

«Тогда надо лететь в пустыню?»

«Да. Но первый пилот забирает мористее, потому что боится урагана».

«Но впереди нет никакого урагана, месье!»

«Я знаю. Но попробуй теперь объяснить это им, особенно в момент, когда в кабину ломится такой амбал с топором!»

«У меня нет голоса, а радару погоды они не верят. Скажите им!»

«Эти нападающие и сами не рады, что мы повернули в море. У них строгий график, они не хотят от него отклоняться. Им известно, что они везут очень ценный и опасный груз. Должно быть, опасаются, что мы улетим на острова Зелёного Мыса».

«У нас не хватит топлива до островов Зелёного Мыса…»

«Это я тоже знаю. Пусть пилоты поворачивают в пустыню!»

«Но командир вряд ли захочет подчиняться самоубийственному приказу. Тем более под дулами пистолетов».

«Тогда поворачивай сам…»

«Но они убьют пилотов. Убьют папашу Леона! Без него я — просто груда металла. А он сделал меня живым!»

«О, люди это умеют! Не беспокойся за них, людей я беру на себя. Тем более, сейчас это именно то, что хотят угонщики, — чтобы ты повернул к берегу. Пока наши планы совпадают, а потом… потом посмотрим».

Я почувствовал молчаливое касание ожившей машины.

В следующее мгновение самолёт начал закладывать вираж. В левой турбине что-то зашелестело, потом левый винт остановился и закрутился сам собой под напором набегающего воздуха, тормозя машину. Пол кабины накренился, африканская женщина взвизгнула, грузы, не слишком-то хорошо закреплённые в сетках, поползли в роликовых желобах вперёд, к пилотской секции.

—Что, чёрт возьми, происходит?! — заорал священник.

Я пожал плечами:

—Видимо, мы поворачиваем налево, как и хочет этот человек с топором.

—Молчать! Не разговаривать! — обрушился на меня крысообразный. По его глазам было видно, что он уже списал меня в расход и боится стрелять только потому, что опасается насверлить в самолёте лишних дырок на большой высоте.

—Тебе не надо было брать такую большую пушку, сынок,— пожурил я его, и не зря. Крысообразный субъект вскочил, в два прыжка преодолел разделявшее нас расстояние и попытался обрушить на меня удар тяжёлой пистолетной рукоятки. Я разоружил дурака и скрутил его, отобрав бесполезное оружие. Священник затрясся, увидев пистолет в моих руках; он не знал, что я испортил механизмы оружия.

—Не делайте лишних движений, ваше преподобие,— предупредил я. — Мне прекрасно известно, что вы сообщник похитителей. Я связал себя словом никогда не нападать на людей первым, но, если кто-нибудь из вас окажет мне услугу и нападёт сам — защищаться я имею право. Тогда я с удовольствием помогу вам переправиться из этого бренного мира куда-нибудь ещё. А вы, мадам,— обратился я к африканке,— помогите мне, пожалуйста, связать этого чрезмерно бравого человека. Он опасен.

В этот миг на меня, проигнорировав все предупреждения, бросился свирепый мужчина со значком Всемирной организации здравоохранения на лацкане пиджака. Надо заметить, что он застал меня врасплох; я, со всем своим всезнанием, пропустил хороший хук в челюсть — люди иногда бывают удивительно непредсказуемыми. Я рефлекторно вскинул на него взгляд, и он, оказавшись не в силах вынести этого, заорал вдруг от непредставимого ужаса.

—Чтоэто там происходит?! — осведомился бородатый. — Жиль, ты где? Помоги мне, а то тут барашки наши что-то вдруг заблеяли…

—Вог! Вог! — заорал свирепый мужчина, услышав знакомый голос. — Вог! Эти глаза… борода…Я не могу смотреть, когда вокруг белые… стены! Вырви мне язык, Вог!

Это был обычный приступ шизофазии, бессвязного словесного бреда, какой случается у людей, увидевших некую выходящую за пределы их повседневного опыта вещь. Но бородач отнёсся к словам своего сообщника с какой-то избыточной серьёзностью. Он двинул топором командира самолёта, разбил вторым взмахом приборную доску над головой пригнувшегося бортмеханика, а потом рванул в грузовую кабину со скоростью курьерского локомотива. Священник, окончательно сообразивший, что дела пошли совсем не по плану, тоже кинулся к нам, намереваясь отбить крысообразного бандита у африканки.

—А ну, стоять! — предупредил я, направляя на нападающих пистолет.

Ответом мне были свирепые вопли в стиле парижских апашей: мерзавцы перешли в наступление. Я ударил священника локтем в солнечное сплетение, пнул бородача, заехал рукояткой пистолета в рожу свирепого мужчины,продолжавшего со страху пускать пузыри; в ответ мне тоже прилетел хороший пинок, а топор легионера прошёл в опасной близости от головы и рук африканки. Но по итогам схватки, разумеется, нападающие получили хорошую взбучку. Теперь я смог обратить внимание на самолёт. Это было своевременным решением: мы еле карабкались в небо на закритических углах атаки, поминутно угрожая сорваться с эшелона в плоский штопор. Под нами всё ещё было море.

«Выбирайся!» — заорал я машине.

«Не могу! Пилот убит или ранен! Лежит грудью на штурвальной колонке! Он гонит меня вверх, а я не знаю, что делать!»

«Не дури: пикируй, пока не наберёшь скорость, потом выравнивайся! Что у тебя случилось с левым мотором?»

«Ничего, просто изображал неисправность, чтобы круто отвернуть! Сейчас я зафлюгировал винт. А вот с гидравликой проблема — этот идиот, не знаю, как он там выглядит, перебил мне шланги чем-то тяжёлым и острым!»

«Топором… Как папаша Леон?»

«Жив. Пытается мне помочь».

«Вот и отлично. Помоги ему сам, сынок! Я займусь убийцами».

Нос машины резко накренился, скорость возросла; старенький самолёт взялся за дело. Мои оппоненты повалились друг на друга. Африканка закричала, раскрыв глаза от ужаса.

Не теряя времени, я освободил от грузовой сетки один из деревянных ящиков, рывком закрепил сетку поверх барахтавшейся кучки людей и стянул карабины крепления на противоположной стороне роликового конвейера. Схватка была окончена. Пыхтящие, барахтающиеся люди больше не представляли почти никакой опасности; у одного из них был нож, но я его отобрал.

Тем временем, самолёт стал выравниваться. Левый двигатель отчаянно взвыл, его лопасти принялись раскручиваться, сопло турбины извергло струю копоти — в иллюминаторах потемнело. Нас изрядно шатало и трясло. Я выглянул вниз; мы по-прежнему летели над Атлантическим океаном.

«Как твои дела?»

«Плохо. Нет управления элеронами. Спойлеры, похоже, тоже убиты. Папаша будет в ярости, когда это увидит. Снова будет меня ругать!»

«Ты не виноват. Это террористы».

«Я мало что знаю о людях. Но про террористов слышал многое. Они теперь попробуют нас взорвать?»

«Нет, уже нет. Думай о полёте. Нам надо выбраться в пустыню, выгрузить этот проклятый груз, а потом где-нибудь сесть».

«О-о! Я почти не управляюсь! Гидравлика…»

«При чём тут гидравлика? Попробуй крутить элеронами сам…»

Тут я осёкся, едва не рассмеявшись собственной глупости. Столько лет жить — и поддаться человеческим представлениям о духах! Как будто разумной сущности, управляющей объектом неживой природы, достаточно одного лишь волевого усилия, чтобы привести в движение этот объект! Человек, это совершеннейшее из существ, может пробежать стометровку за девять секунд или написать роман в трёх томах, но для того, чтобы это сделать, ему понадобятся ноги и руки…

«Сейчас будем чинить. Не беспокойся об этом».

«Человек на рулевой колонне. Он мне мешает».

Со вздохом я перебрался в кабину. Моложавый командир был окончательно и бесповоротно мёртв. Воскрешение людей, сознательно убитых другими людьми, пока что не входило в мои личные планы; это было бы непочтительным. Поэтому я отстегнул ремни, выволок тело командира из машины и уселся в залитое кровью кресло рядом с папашей Леоном, положив руки на штурвал.С разбитого лица второго пилота стекала струйка крови; я быстро промокнул её своим носовым платком.

Морис вылупился на меня:

—А вы ещё кто такой?!

—Долго объяснять. Каким курсом мы сейчас летим?

—Только что выровнялись по высоте. Проклятая таратайка начала отчего-то валиться. И штурвал не действует!

—А педали?

—Проваливаются. Послушайте, вы тоже угонщик?

—Нет, разумеется. Я инженер. Давайте держаться подальше от воды и оазисов, над пустыней.

—Это ещё почему?!

—На борту самолёта опасный груз, который сопровождали угонщики. Его нельзя допускать к контактам с биосферой. Они решили, что вы уводите самолёт в океан, чтобы сесть на Кабо-Верде и сдать их полиции.

—Здесь над побережьем зарождается ураган. Мы можем попасть в песчаную бурю.

—Нет тут никакого урагана. Вам передали вчерашнюю сводку погоды. Если бы не этот факт, вы бы спокойно летели дальше и доставили бы в центральную Африку самую чудовищную на свете вещь.

—Кобальтовую бомбу?!

—Бросьте: это страшилки для обывателей! Поверьте мне, я не хочу рассказывать, что в том контейнере, не потому, что блюду какую-нибудь вашу чёртову секретность! Просто это настолько отвратительная вещь, что…

—Я видел в жизни немало отвратительных вещей, месье!

—И вам ещё не хватает?!

Тем временем, я в спешке чинил гидравлические приводы. Починить их нетрудно — труднее понять, как они должны работать, когда с ними всё хорошо. Не вылезая из-за штурвала, мне пришлось перелопатить сотни справочников, листов проектной документации и прочих интересных вещей. Но в конце концов всё заработало примерно как надо, и я вполне мог бы гордиться таким сложным и быстрым ремонтом.

«Как ты сейчас?»

«Намного лучше. Вы авиатехник?»

«Теперь да»,— я улыбнулся.

В окнах пилотской кабины высветилась жёлто-серая полоса суши, окаймлённая двойной белой линией прибоя. Берег наползал с кажущейся медлительностью.

—Вы передавали сигнал по рации? — обратился я к Морису, с удивлением следившему за моими манипуляциями.

—Нет. Рацию этот ублюдок разбил первым делом…

—Тогда одна просьба: не передавайте пока ничего. Я не хочу, чтобы по нам вмазали ракетой их сообщники. Потом, когда будем в безопасности, передадите в эфир стандартное «пан-пан-пан». А сейчас не надо, ладно?

Из грузовой кабины донеслись грохот и звон; один из пленников попытался освободиться, и теперь разъярённая африканка отчаянно избивала его за это металлическим колпаком для автомобильного колеса. «Папаша Леон» озабоченно покосился через плечо:

—Что там такое творится?!

—Не беспокойтесь об этом. Пленники в надёжных руках.

Я восстановил рацию и послал сигнал Габриэле. Тотчас же с восьмой солнечной базы сорвался маленький десантный модуль, вошедший в атмосферу нам наперерез. Примерно в сорока километрах от берега, в пустыне, модуль должен был выйти на курс перехвата. Небо было ясное и чистое, но я с тревогой следил за окружающим пространством; мне и бех того хватало инцидентов.

—А что с командиром? — хрипло спросил меня Морис.

—Убит на месте. В мозг через висок.

—Ох, жалко. Признаться… впрочем, ладно. О мёртвых — только хорошее. Надеюсь, он уже предстал перед Творцом, и тот решил, что с ним делать дальше. Я бы, однако, попросил не отправлять его в ад…

—Почему? — полюбопытствовал я, чисто ради интереса.

—Во-первых, в аду очень некомфортно,— ответил «папаша Леон»,— а во-вторых, по моему убеждению, лётчики вообще не должны попадать в ад. Я считаю, что в небесах нам как-то привычнее.

—Асы люфтваффе тоже так считали,— кивнул я,— когда расстреливали на бреющем полёте югославских пастухов и колонны с русскими беженцами.

Морис дёрнулся.

—А, ну к чёрту! — прервал он наш философский спор. — Надо бы сесть где-нибудь, а то у моего малыша, похоже, лапки перебиты…

«Малышом» он называл самолёт, вряд ли подозревая до конца, насколько он был в этот момент близок к истине.

Часы на приборной доске показывали две минуты второго по Гринвичу. До перехвата оставалось семнадцать минут, мы уже проползали над береговой линией, в небе не было ни облаков, ни посторонних самолётов, и всё шло просто прекрасно; но тут в очередной раз выяснилось, что я недооценил ни склонность человека к обретению свободы, ни его же, человека, способность любой ценой творить зло.

Позади нас громко хлопнул взрыв; на приборной доске высверкнули отблески пламени. Машину сильно тряхнуло, самолёт накренился и пошёл к земле по стремительно суживающейся спирали. Мне потребовалась пара секунд, чтобы понять, что произошло. Толстый священник, пользуясь тем, что его подельники отвлекали внимание африканки, дотянулся до одного из ящиков, где у нападавших лежала самодельная граната из сахара и бертолетовой соли. С помощью этой гранаты он перебил удерживающую грузовую сеть, искалечил своего напарника и, что хуже всего, сломал крышку пресловутого контейнера. Печать была сбита; то, что находилось внутри, получило теперь возможность в любой момент выбраться наружу.

«Что повреждено на этот раз?» — я положил руки на рулевую колонку.

«Хвостовое оперение. Рули высоты, триммер, много чего ещё».

«Плохо дело. Придётся садиться».

«Я падаю, месье!»

«Доверь это мне. Я уже выпутывал тебя из неприятностей сегодня».

Самолёт перевернулся в воздухе и заскользил к земле на отрицательных углах атаки, килем вниз. Меня это устраивало, так как нападавшие полетели вновь по салону, натыкаясь на ящики. Одновременно с этим, меня это и не устраивало, так как крышка контейнера откинулась, и оттуда показалось одним краешком его внутреннее содержимое.

Это было уже слишком.

Я отстегнул ремень и буквально выпал из кресла, крепко ударившись головой об индикаторные панели на потолке кабины. Цепляясь за потолок, прополз в салон, отстегнул визжащую от ужаса африканку и втолкнул её на откидное пилотское сиденье. Ещё секунд десять у меня ушло на то, чтобы открыть аварийный выход и вышвырнуть в него злополучный контейнер. Захватившие самолёт бандиты бросились на меня с улюлюканьем и воем, но здесь мне было уже не до церемоний; я убил одного ножом, а других последовательно выбросил в тот же люк. Заниматься хвостом времени уже не было; я кое-как привёл в порядок рули и бросился обратно, в кабину пилотов.

«Давай, парень. Выручай своих!»

Когда самолёт начал выравниваться, до земли оставалось не более семисот метров. Ещё метров четыреста мы потеряли на выравнивании. Здесь, над пустыней, крепко дуло, в турбины и лобовое стекло пригоршнями забрасывало песок.

«Похоже, месье, мы не дотянем до аэродрома»,— озабоченно сообщил мне дух самолёта.

Он был прав; я мог починить его, но это требовало времени, а в таких случаях, как наш, запас времени прямо определялся высотой полёта.

—Садимся! — крикнул я «папаше Леону».

—Невозможно! — ответил он. — Либо разобьёмся о скалы, либо зароемся в песок!

—Альтернативы нет! Мы не наберём нужную высоту, чтобы долететь до ближайших мавританских аэропортов!

—Самолёту тогда крышка! — воскликнул Морис и вдруг заплакал, осознав мою правоту.

—У вас два пассажира,— строго сказал я. — Думайте о них!

—А наш супержуткий груз?!

—Мы его потеряли. Сейчас это не ваша забота. Закрылки пять!

«Папаша Леон» послушно перевёл закрылки в предпосадочное положение. Мы неслись над низкими барханами, среди торчащих там и сям скал. По моей просьбе самолёт самостоятельно свернул вправо, в узкую и длинную песчаную долину между двумя грядами барханов.

—Шасси не выпускать, зароемся,— предупредил я.

—Ясное дело…

—Закрылки тридцать три… спойлеры. Зафлюгировать винты! Высота тридцать, двадцать, десять… Касание!

Из-под брюха машины брызнул веером сноп огненных искр. В кабине резко запахло горелой изоляцией и металлом.

—Сгорим к чёртовой матери! — заорал Морис.

—Не сгорим, я не дам… Скорость сто пять… семьдесят… сорок пять… Всё! Сели! А теперь — бегом отсюда!

Я вскочил с окровавленного кресла, подхватил ошалевшую от страха женщину и поволок её к аварийному выходу. «Папаша Леон» остался сидеть в кресле недвижимо, уронив голову и руки на рулевую колонку, точь-в-точь как его мёртвый коллега.

—Какого чёрта! — заорал я. — Сматывайтесь!

—Это последнее, что осталось у меня в жизни, месье,— очень тихо ответил Морис. — Когда его не станет, не станет и меня. Так что уходите отсюда, пока целы.

—Чёрт вас побери, вы можете мне хоть раз в жизни поверить?! — крикнул я, тряся его за плечо. — С самолётом всё будет в порядке! А вот вы можете задохнуться от дыма! Так что вон отсюда, на свежий воздух! И позаботьтесь о женщине там, снаружи! Мы не на Пляс Пигаль, а в пустыне Сахара!

Мысль, что надо о ком-то позаботиться, подстегнула парализованную волю второго пилота. Шатаясь, как пьяный, он отстегнул ремни и встал. Потом, не снимая ботинок, высоко задрал ноги и соскользнул по надувному трапу на песок. Я встал в проёме аварийного выхода и коснулся рукой обгорелого, закопчённого борта.

«Вы позаботитесь о папаше Леоне, месье?»

«Я? Почему я?»

«Он прав. Он много раз говорил, что у него больше никого нет, кроме меня. А я теперь — просто груда рухляди. О, если бы я только мог быть человеком!»

«Что бы ты сделал тогда?»

«Папаше Леону нужен кто-то рядом. А я привык разговаривать с ним. Но я ничем не мог ему помочь. Только летать с ним».

«Ты возьмёшься позаботиться о нём, если у тебя будет возможность?»

«Он позволил мне родиться. Благодаря его любви я осознал себя. Я не знаю, как это выразить словами. Пассажиры иногда смотрят кино или читают вслух книги о любви мужчины к женщине. О любви к родителям рассказывают гораздо реже. Бывает ли она?»

«Ты — идеальный сын».

«Спасибо, месье. Но я не идеальный сын. Я ничего не могу сделать для своего отца».

«В этом вопросе я могу тебе помочь, хотя и очень странным образом. Но здесь требуется его согласие».

С этими словами я тоже спустился с трапа. Морис устраивал в отдалении нечто вроде убежища от ветра и песка, прикрывая лежащую ничком африканку. По щекам «папаши Леона» катились слёзы. Увидев меня, он гордо поднял крупную, седеющую голову.

—Я не знаю, кто вы, месье… — начал он.

—Это неудивительно,— ответил я. — Если бы вы знали, то, скорее всего, не поверили бы, поэтому я не посчитал нужным всё это объяснять. Но сейчас это может быть очень важно, поверьте мне. Понимаете, дело в том, что вы одухотворили свой самолёт…

—Не будем сейчас об этом! — строго оборвал меня второй пилот.

—Я понимаю, что вам тяжело, но я говорю в самом буквальном смысле. Вы вселили в вашу машину сознание. Человеческая любовь способна подчас и не на такие акции. А он — он любит вас всем сердцем, и потому спасал вас в этом страшном полёте, рискуя собой до последнего мига.

—Звучит как сказка Сент-Экзюпери,— заметил «папаша Леон».

—Допустим. Но вас не смущает то, что я говорю вам обо всём этом как о свершившемся факте? Я хочу услышать от вас одно: готовы ли вы признать, что чудо вашей любви немного изменит Вселенную?

—Чудеса во Вселенной невозможны…

—Только не в моём присутствии: ведь это я её когда-то создал!

Морис отступил на шаг:

—Вы сошли с ума, доктор! Возможно, вы сильно ударились головой…

—Вовсе нет. Я говорю правду. Не думайте только, что имеете дело с господом богом из ваших нелепых легенд. Я гораздо сложнее и противоречивее, чем ваши представления о божествах… Но кое на какие чудеса я всё-таки способен. Тем более, чудо сотворили вы, и здесь мне остаётся лишь подтвердить свершившийся факт. Вы признаёте, что относились к этому самолёту как к своему ребёнку?!

—Да. Что здесь такого?!

—Вы готовы относиться к нему так же и впредь?!

—Сейчас это просто груда металлолома…

—Я спрашиваю вашего ответа на конкретный вопрос,— рассердился я. — Если вы и дальше сможете с ним общаться, вы полностью примете его в свою жизнь?!

—Он и был моя жизнь,— ответил Морис Миньо,— во всяком случае, в последние годы.

—Вы знали, что он разумен? Чувствовали, что он пытается заговорить с вами?!

Пилот дёрнулся, как от удара током:

—Откуда вы… Чёрт возьми!

—Значит, знали,— кивнул я.

—Да! Да! Да, знал! А теперь и он мёртв! И он тоже мёртв, да!

Предупреждая готовую разразиться истерику, я взял пожилого пилота под локоть.

—Пойдёмте,— сказал я,— пожар уже утих. Дела надо делать достойно. Попрощайтесь должным образом с прежней главой вашей жизни, прежде чем открыть новую главу.

—Какую там новую главу? Кому я нужен? Да и он… мой последний мальчик…

—Надеюсь, вы не назвали его «Оже»? — спросил я.

—Нет, я называл его Пьером… Значит, и про Оже вы тоже знаете…

—Мне положено по должности быть всезнающим. Хотя в случае с людьми мне это не всегда удаётся. Люди на то и люди, чтобы уметь меня удивить.

Морис обмяк, повиснув на моей руке. Он был сломлен.

—Поплачете через пять минут,— сообщил я. — А пока что я не готов быть соучастником мучений двух разумных существ, которым суждено было бы сегодня погибнуть, если бы не вмешательство моих помощников и свободной человеческой воли. Месье Миньо,— сказал я полуофициальным тоном,— позвольте лично представить вам вашего сына, Пьера Миньо. Надеюсь, вы сумеете помочь ему должным образом адаптироваться в человеческом обществе. А вы, Пьер,— строго добавил я, повернув голову в сторону,— столь же должным образом позаботитесь о вашем отце. Ведь вы хотели именно этого?!

«Папаша Леон» повернул голову вслед моему взгляду. На песке, рядом с нами сидел в растерянной позе большеротый молодой человек с глубоко посаженными глазами и пышной копной пепельно-серых волос, изрядно напоминавший Мориса в молодости. Он неуверенно двигал руками и качал головой, явно пытаясь осознать, на какие движения способно его тело.

—Господи боже мой,— пробормотал Морис. — Кто это?!

—Я… Пьер,— отчётливо произнёс молодой парень. Он был облачён в запасной мундир самого Мориса, напяленный прямо на голое тело. — Я… там… и здесь… и там тоже… и тут… Готовность к работе. Проверка систем,— облегчённо выдохнул он, найдя знакомую формулу общения с пилотом.

Морис посмотрел на меня ошалевшим взором.

—Кто это такой?! Он похож на меня. Он…

—Леон,— сказал молодой человек без тени интонации. — Отец.

—Неприлично человеку, или даже духу с человеческим сознанием, быть заключённым в теле старого самолёта,— заметил я в качестве пояснения. — Поэтому я взял на себя смелость создать для Пьера человеческое тело, в котором ему, бесспорно, будет удобнее общаться с родным отцом. Потому что вы, месье Миньо, можете по праву считаться именно родным отцом Пьера; без вас его бы не было на свете. Я также воспользовался вашей кровью, чтобы воссоздать человеческий облик для вашего сына. Он уже умеет делать все основные вещи — ходить, говорить, самостоятельно одеваться. Но он ещё плохо пользуется этими навыками. Его надо научить быть человеком. И вместе с тем, он остаётся тем, кем был доселе, — духом грузопассажирского турбовинтового лайнера…

—Два тела,— подтвердил Пьер, немигающими глазами глядя на отца. — Всё так, как вы мне тогда говорили. В ангаре, в Лиможе. Вы говорили, что чувствовали, как будто у вас два тела, когда вы летали на истребителе. Вы, наверное, тоже дух самолёта, месье Миньо.

—Откуда ты знаешь? Там никого не было, в том ангаре?! Я рассказывал эту историю только… Тебе?!

«Папаша Леон» повернулся ко мне с круглыми от удивления глазами.

—Значит, это правда?! Вы оживили Пьера?!

—Повторяю ещё раз: нет. Это вы оживили Пьера. Вернее, вы родили Пьера и оживили тем самым самолёт. А я только создал для Пьера другое тело, человеческое. И да, пожалуй, по природе вы с ним подобны. Такие авиаторы, как вы, сами живут в воздухе. И не попадают в ад,— улыбнулся я.

Морис внезапно опустился на колени, уткнулся мне в живот своим плоским широким носом и страшно заревел. Пьер, не научившийся ещё противодействовать стадному рефлексу, подполз с другой стороны и тоже расплакался мне в бок, так что у меня моментально вымокли пиджак и жилетка.

Но здесь мне было уже не до семейных сцен. Второй десант, выброшенный солнечной базой в эти сутки, благополучно промазал мимо контейнера, и сейчас я имел великолепную возможность наблюдать в небе на востоке расплывающийся белый след — поток сконденсированного пара от пролёта солнечного модуля сквозь атмосферу. О, каким холодным клубком презрения и ненависти выглядели в тот момент невысказанные чувства десантников по отношению к своему начальству вообще, а ко мне — в особенности. У этой профессии своя гордость. Не мне её ущемлять.

—Пойду займусь пока тем контейнером,— сказал я. — Эта штука упала где-то западнее, километрах в десяти-двенадцати отсюда. Если меня кто-нибудь будет спрашивать, то так и скажите: ушёл на запад, за контейнером. К ночи я должен вернуться, если только до того времени за вами не прилетят спасатели.

—А если прилетят?

—Это вряд ли. Но я выберусь сам. Вообще, не стоит информировать мир, где вы упали. К инциденту с этой штуковиной причастно не менее двухсот человек в Европе и Великобритании, и все они очень хотят познакомить освобождённые от колониальной зависимости страны с тем, что лежит там, внутри. Они не погнушаются высадить сюда ещё головорезов, а то и запустить ракету, чтобы гарантировать себя от нежелательных свидетелей. А сейчас, когда мы просто пропали, они всё ещё уверены, что это часть плана. Позже, когда я вернусь, мы придумаем, как выбраться…

Засунув руки в карманы пиджака, я быстро зашагал по песку в том направлении, где лежал контейнер. Солнце, поднимавшееся к зениту, изрядно пекло даже сквозь шляпу; если бы не хорошие чехословацкие ботинки, идти мне было бы совсем трудно. Я едва прошёл полпути, когда сверху послышался стрёкот мотора, и мой путь пересекла тень вертолёта. Из люка снизившейся машины торчал, высунувшись наполовину, Мишель — мой верный помощник во всех делах Земли, да и не только.

—Они сказали, что вы ушли за контейнером! — крикнул он, заглушая зычным голосом грохот вертолётного двигателя.

—Сбрось мне лестницу! — ответил я, подкрепляя свои слова жестом.

Мигом из винтокрылой машины выбросили верёвочную лестницу, и я взобрался в кабину вертолёта, где меня тотчас обняла Габриэла. По сравнению с её объятиями, полуденный воздух пустыни казался райскими прохладами.

—Ох, патрон! Мы уже боялись, не случилось ли чего!

—Со мной?! — подчёркнуто вежливо осведомился я.

Все примолкли: комментировать такое было неприлично.

Вертолёт снизился над местом падения контейнера. То, что было там, внутри, уже выбралось наружу почти на четверть. Жаркое солнце и песок немного сдерживали его, но сделанного уже не воротишь; омерзительная масса, переливающаяся в солнечных лучах нездешними богохульными оттенками, уже выставила из себя наружу пару прикрытых тёмными стёклами буркал, жадно ощупывавших новые горизонты своих владений. Точно гнусные язвы на разложившейся трупнине, поверх проклятой груды дряни поблескивала щедрая россыпь орденов.

—Вот он! — заорал Мишель.

Минуя лестницу, мой верный помощник первым выпрыгнул из вертолёта, больно ударившись сгибом крыла о проём десантного люка. За ним спрыгнула на плавящийся песок Габриэла. Пилоты, переставшие от напряжения вращаться, тотчас принялись отводить машину в сторону от грядущего побоища. Я едва успел спрыгнуть следом за молодыми помощниками, не желая оставаться в стороне от драки. Впрочем, назвать начавшееся дракой можно было лишь при наличии некоторого воображения. Габриэла громко спела песню из трёх нот, вызвавших явление магнитного резонанса в фарфоровой крышке контейнера, и всё чудовищное содержимое проклятого ящика мгновенно вывалилось наружу. Его буркалы уставились на Габриэлу сквозь зачернённые стёкла отвратительных светозащитных очков, и в то же мгновение Мишель вонзил в то место, которое заменяло чудовищу затылок и задницу, острие позитронного копья. Страшная вспышка нездешнего света, пламя, прозрачный купол ударной волны, разносящий давлением скоростного напора тающие клочья твари из бездн, — и всё было кончено.

—Чуть не достал меня своей демагогией,— пожаловалась Габриэла.

На её руке и в самом деле расползалось и таяло гнусное пятно, похожее на расплавившийся парафин от дешёвой рождественской свечки.

Вертолёт опустился поодаль. Мы зарыли в землю ничтожные уцелевшие останки побоища и забрались обратно в винтокрылую машину, где я и рассказал помощникам историю «папаши Леона» и его крылатого сына. Мишель и Габриэла выслушали эту историю с должным сочувствием, а пилоты почему-то хором расхохотались.

—Мы сможем помочь им улететь? — спросил я.

—Отчего бы и нет? Всё будет в порядке, патрон… Вот только как парень раздобудет себе человеческие документы?!

—В Африке? — Настала моя очередь удивляться. — За взятку чиновнику, родные мои. За самую обыкновенную взятку.

Вот так и закончилась эта история; старенький «Норд» вновь поднялся в воздух, приземлился в конце концов в Камеруне, а его пилот и пассажиры рассказали страшную историю об угоне крылатого воздушного судна. Некоторое время за ними охотились какие-то международные уголовники, но у папаши Леона хватило ума залечь на дно, а когда они с сынком всплыли вновь, то, разумеется, оба носили уже совсем другие имена и фамилии. Разумеется, папаша Леон попытался разговориться со мной и узнать, почему я не спас его жену и старшего сына; я объяснил, как умел, что в дела людей не вмешиваюсь, если только эти дела не касаются чудовищ извне, и пилот примолк. Некоторое время спустя он извинился и попросил считать себя и своего новообретённого сына частью моей семьи. В принципе, меня это устраивало. Сам великий Антуан де Сент-Экзюпери наверняка по достоинству оценил бы такой сюжетный поворот. Так что можете смеяться на этом месте, но теперь у создателя миров есть в роду ещё и турбовинтовые авиалайнеры.

Впрочем, это не самое смешное. Анекдот заключается в том, что Морис Миньо в итоге женился на той самой молодой африканке, которая летела с нами из Франции. Это было весьма справедливым решением, потому что я, никого не спросясь, взял часть генетического материала, необходимого для создания полноценного человеческого тела, у Мориса, а часть — у этой африканки, у единственной женщины, присутствовавшей в тот момент на нашем воздушном судне. Я нахожу это справедливым; у любого человеческого существа должен быть не только отец, но и мама. Поженившись, эти люди просто узаконили отношения друг с другом, уже существовавшие во Вселенной благодаря моей воле. Так что можно здесь считать за анекдот уже хотя бы тот факт, что в этой конкретной семье совершенно законная биологическая мать была на три с лишним года моложе родного сына. Там, где дело касается любви, такие вещи изредка случаются.