Святки в Черноречье

Гараж

Участковый Кнопкин пробирался через высоченные сугробы дворов. То и дело приходилось отпрыгивать от проезжающих машин в палисадники и тонуть там почти по пояс.

У котельной на старой поломанной лавчонке примостились три бухарика.

– О, п-представитель вла-асти, – расплылся в пьяненькой улыбке один из них. – Не желаете ли присоединиться?

– Нет, спасибо, – буркнул Кнопкин.

– А финансово поучаствовать?

Кнопкин сунул мужичку мятый полтинник. Его предшественник Смородинов, передавая дела, посоветовал дружить с местными алкашиками. Всегда полезно иметь подручных свидетелей, которые в случае чего подтвердят то, что нужно.

А вот с компанией, которая, похоже, поджидала именно Кнопкина у гаражей, Смородинов настоятельно советовал не ссориться, в перепалки не вступать и вообще лучше не связываться. Но вот пришлось.

– О, новый представитель власти, – кивнула на участкового здоровенная дворничиха, опираясь на черенок лопаты.

Синхронно в сторону Конпкина повернулось сразу несколько лиц, от вида которых аж скулы свело. Просто царство тёток на его участке.

Мысленно застонав, Кнопкин остановился у тощей ёлочки, криво наряженной облезлой мишурой и старыми потрёпанными ватными игрушками, вихляющимися на пронизывающем декабрьском ветру.

– Здра-а-асьте, – золотозубо пропела дворничиха.

– День добрый, – устало выдохнул Кнопкин. – Я ваш новый участковый. Где заявитель?

Разномастная компания закрутила головами. Собственника гаража, подавшего заявление, видно не было.

Зато к гаражу подкатила чистенькая добротненькая инормарка, из которой выбрался высокий обрюзгший персонаж, небритый и с сальными нечесаными волосами.

– Участковый? – спросил мужик и, не дожидаясь ответа, кивнул: – Постригушин, директор управляющей компании.

– Кнопкин, участковый.

– Здрасьте, – снова расплылась в золотой улыбке дворничиха.

– Угу, – даже не глянул в её сторону Постригушин и затараторил: – Значится так. Ентого гаража в наших планах нет. – Тут он будто из воздуха достал какой-то лист со схемами и махнул им перед лицом Кнопкина. – Стало быть, мы тут ни за что не отвечаем. Значится, кто изрисовал, тот пусть и отмывает.

Кнопкин глянул на дверь гаража, изрисованную чудны́ми линиями, напоминающими смесь рун и иероглифов. В центре хаотичной композиции был вполне прилично нарисован череп.

– Ишь ты, – шёпотом усмехнулся Постригушин. – И ентого туды оправят.

– В каком смысле? – спросил Кнопкин, рассматривая знаки на железной двери.

– В прямом, – ответил Постригушин, причём говорил теперь внятно и хорошо поставленным голосом. – Видишь это тёточное царство? – Он кивнул на группу местных женщин, собравшихся вокруг дворничихи и живо обсуждающих популярную певицу, ушедшую от мужа к садовнику.

– И что с ними?

– С ними-то как раз всё нормально, – хищно улыбнулся Постригушин. – Ты лучше о себе бы подумал. Хочешь бесплатный совет?

– Ну?

– С ними, – Постригушин кивнул на компанию, – не связывайся. Лучше язык себе откусить, чем с ними ссориться.

Смородинов, когда собирал вещи, про этих тёток сказал ровно то же самое. Директор управляющей компании отошёл в сторонку и стал что-то смотреть в телефоне. Через секунду из-за угла гаражного массива вырулила иномарка, блестящая и с низкой посадкой, явно плохо приспособленная для езды по заснеженным дворам.

– Гляньте, явился, – усмехнулся кто-то из тёток. – Бызнысмен хренов.

Из машинки, чуть не укатавшей всю компанию в снег, причём ни одна из тёток не двинулась и на миллиметр, вылез тощий вёрткий мужчина и сразу же подскочил к Кнопкину.

– О, вы уже здесь, – затараторил мужик. – А я новый собственник гаража, приятно познакомиться. Вы видите? Видите, что они наделали? Как они мне дверь разрисовали?

– Кто? – вымученно спросил Кнопкин, у которого уже голова шла кругом.

– Эти, – мужик кивнул на группу тёток. – Им, видите ли, не нравится, что я купил гараж.

– Так ты там чегой-то химичишь, – гаркнула тётка в тёмных очках и с клюкой.

– Воняет на всю округу! – поддакнула колобкообразная тётка в трениках и с палками для скандинавской ходьбы.

– Враньё! Такого вообще не было! – заверещал мужик. И снова повернулся к Кнопкину. – Они же меня избили! Одежду мне порвали и машину попортили!

Мужик, нагнувшись, нырнул в своё авто и, вытащив оттуда какие-то листки и стал тыкать ими в лицо Кнопкина.

– Так, давайте по порядку.

– В общем, они на меня ночью набросились, – голосил мужик, – вытащили из машины… А, да, сначала проезд перегодили, ещё машину всю исцарапали!

Кнопкин бегло просмотрел явно липовые справки и глянул на тёток. Ну, дворничиха с её комплекцией олимпийской пловчихи на гормонах, допустим, могла лобовуху лопатой раскрошить. Только стекло-то цело. Та, в тёмных очках? Да она обеими руками на свою клюку опирается. Явно еле ходит. Колобок с палками? Ну, машину она бы, может, и поцарапала, да где ей здорового мужика избить? Та, что помоложе? Тощая, щёки впалые, круги под глазами фиолетовые на пол-лица. Того и гляди свалится или заснёт на ходу. Плевком перешибёшь. Или эта, раскрашенная, как шлюха из портового публичного дома? Да ей уже лет сто.

Ну да, прямо пять подруг Постригушина. Кнопкин против воли усмехнулся.

– Вам смешно? – взвился мужик.

– А что у вас за бизнес здесь? – спросил Кнопкин, возвращая кипу справок владельцу.

– Какой ещё бизнес? – забегал глазами мужик. – Это просто частный гараж. Частный, частная собственность!

– Так что ж вы свою собственность на кадастр-то не поставили? Даже номера нет. Двенадцатый, потом тринадцатый. А между ними – ваш. Как вы его регистрировать-то будете?

– Это тут причём?! Это вообще не ваше дело! Ваше дело – ловить нарушителей, портящих частную собственность!

– Почему тогда воняет? – спросила какая-то из «подруг Постригушина».

– Чем?! – рявкнул мужик. – Ничем тут не воняет!

– Да как же! – заголосили всё тётки разом. – По ночам всё в дыму! Воняет как старый пропёрданный диван, горящий в аду! Как будто в котле из тухлятины и фенола борщ варят!

Вообще-то Кнопкин и сам по ночам чувствовал едкий противный запах гнилого дыма. И густой смог между домами стелился. Хотя он бы, пожалуй, так классно про диван не сформулировал.

– Враньё! Я вас всех передавлю! – тем временем брызгал слюной мужик.

Откуда-то появилась мелкая собачонка с выпученными глазами, смотрящими в разные стороны. Как будто чихнула от души, только внутрь себя. Псина стала оглушительно тявкать, крутясь вокруг хозяина гаража.

Он глянул на собаку, выругался и пнул её так, что животинка перелетела через заборчик и врезалась в облезлую ёлочку. Шарики дрогнули и покачнулись.

Псина взвизгнула, все тётки разом замолкли.

– Ну, это тебе с рук не сойдёт, – прошипела какая-то из них.

И только тут Кнопкин заметил, что тётки взяли его и хозяина гаража в полукольцо, оттесняя их к двери, изрисованной рунами-иероглифами.

– Я вам докажу, что ничем таким не занимаюсь! – пискнул мужик и стал судорожно отпирать замок.

Тётки тем временем потихоньку сжимали полукольцо.

– Послушайте, гражданочки, – начал было Кнопкин, но тут его резко ударило под колени, и он шлёпнулся на снег.

Мужик рядом взвизгнул и спрятался в гараж, громко хлопнув железной дверью.

– Не уйдёт, паршивец, – прошипела дворничиха.

– Туда и дорога, – добавила бледная.

За шеренгой тёток маячил Постригушин. Он достал сигарету и невозмутимо закурил, чиркнув спичкой. Потом ловким щёлчком отправил спичку в полёт, да так, что она влетела точно в лоб нарисованного на двери черепа. Кнопкин хотел было подняться, но его припечатало к земле.

– Мы ему всё объяснили и даже картинку нарисовали, да слишком туп оказался. И жаден.

Из-за железной двери донёсся слабый звук, похожий на сквозняк в старых рамах. Он нарастал и быстро превратился в вопль. Знаки на двери вспыхнули огнём, череп зашевелился, даже завращал глазами.

– Смотрите-ка, предыдущий владелец нарисовался, – хихикнула бледная девица.

Действительно, на миг в черепе проступили черты человеческого лица, искажённого гримасой ужаса. Но оно быстро растворилось в пламени, объявшем уже всю дверь. Только руны чернели и будто плавились.

Одна из них извернулась и змеёй выскочила наружу, пролетев над макушкой Кнопкина.

– Первый пошёл, – процедила тётка с клюкой. Она подняла свою палку и ударила по огненной змее, отчего та накрутилась на клюку. Тётка махнула ею над головой и воткнула в землю, отчего Кнопкина подбросило на полметра. Но сбежать он всё равно не смог, потому что его снова прибило к тающему снегу.

Тётка тем временем взялась обеими руками за клюку, воткнутую в землю, и резко повернула её, как огромный ключ. По луже, где лежал Кнопкин, прошла вибрация.

– Второй пошёл!

Руны стали отделяться от двери и, превращаясь в мерзких склизких существ, летели прямо в тёток. Колобкообразная орудовала своими палками не хуже самурая в кино, разбивая чёрные кляксы прямо на лету. Бледная ловила их прямо руками, крошила и высыпала на снег хлопья золы.

Изнутри гаража в дверь что-то ударило, она гулко прогнулась и чуть не слетела со скрипящих петель.

– Не выйдешь! – громко крикнула размалёванная бабка, раскинула руки, потом свела их вместе. Раздался оглушительный хлопок, в гараже что-то застонало, потом снова завопило.

Череп на двери оскалился и стал вырываться наружу. Дворничиха лупанула по нему лопатой, отчего по костям пошли трещины. Она размахнулась и ударила снова. Череп раскололся, но из него вылетел чёрно-огненный шар, который дворничиха не сумела поймать. Шар, увеличиваясь и кривляясь, миновал тётку с палками, руки бледной тоже пролетели мимо. Уже не шар, а клокочущее существо юркнуло под рукавом размалёванной.

Кнопкин, как в замедленном воспроизведении, наблюдал, как тётки ошарашено поворачивались к комку, а он всё рос в размерах. Но тут Постригушин бросил сигарету и взвился в прыжке, как заправский игрок в регби. Он налету схватил ком и вместе в ним рухнул в снег, накрыв собой.

Подоспела дворничиха, которая стала колотить по кому лопатой, разбивая его на ошмётки, которые ногами топтали остальные.

Кнопкин начал потихоньку отползать. В ушах оглушительно звенело. Сквозь радужные круги он видел, как по снегу расползались чёрные пятна, похожие на копоть, и как дворничиха метлой, а остальные прямо ногами, сгребали в кучку человеческие кости.

– Сколько же в нём всякой пакости. Было, – процедил кто-то.

– А с этим что? – спросил другой голос.

Перед Кнопкиным появилось лицо Постригушина. Чуть подальше круговертью плавали другие физиономии.

– Добро пожаловать, – усмехнулся Постригушин, положил на голову Кнопкина лапищу и ткнул его лицом в талый снег.

– Эй! Участковый!

– А? – Кнопкин встряхнулся. Он стоял у гаража без номера, дверь которого покрылась подпалинами. – Что?

– Я говорю, это, – Постригушин крякнул и почесался. – Гараж-то пустой и ничей. И на кадастре не стоит. Мы дверь-то того, заварим пока. Акт вот.

Он сунул Кнопкину бумагу и отвернулся. Дверь гаража заваривали рабочие в спецовках и защитных масках.

Рядом, у тощей облезлой ёлочки, местные тётки обсуждали известную певицу, ушедшую от мужа-садовника к водителю. Вокруг скакала брехливая пучеглазая собачонка.

Кнопкин убрал акт в папку и поплёлся в опорный пункт. Хоть бы этот гараж подольше простоял заваренным и ничьим.

Лукоморье

Мэр хлопнул дверью машины и затрусил по морозцу к зданию администрации (обязательные ежедневные пешие прогулки). Неугомонные активисты опять на том же месте. Ещё даже не рассвело, а они уже собрались: толпятся в ватниках, приплясывают и попивают горячий кофеёк из термосов. Вон как пар идёт.

Ноздри приятно защекотало – такой кофе даже в лучшей в городе столовой мэрии не подают.

Закрывая за собой дверь, мэр обернулся и глянул на Революционера. Тот, как ему и полагается, стоял себе, властно оглядывая нарядную новогоднюю площадь с переливающейся огоньками ёлкой, гирляндами и огромными мятыми комами.

Интересно, местные уже успели заглянуть под упаковку? Наверное, да. А может, нет. Они же порядочные, как их ненаглядный Революционер. На их месте мэр бы не удержался.

До обеда глава города сидел у себя: разъяснял, улаживал, приказывал, подписывал, принимал, не принимал, совещался. И постоянно за окном мелькала припорошённая снежком фуражка Революционера. Огромная чёрная статуя в белой мягенькой зимней накидке.

Стрелки часов потихоньку подползли к полудню. Секретарша принесла кофе. От обеда мэр отказался – кусок почему-то не лез в горло. Как пить дать, эти активисты что-нибудь да выкинут сегодня.

Дался им этот памятник. Никто же не собирается его сносить. Хотя, если честно, собирается. Для начала расширят скульптурный ансамбль на площади (вон они, новенькие фигуры под плёнкой), потом – реставрация, а там Революционера вообще можно не возвращать.

Мэр выплеснул остатки кофе в раковину и с завистью глянул на упёртых защитников памятника, которые теперь закусывали отличный домашний сваренный вручную и с любовью кофеёк мягкими булочками, посыпанными сахарной пудрой. Поди ещё и с начинкой – рубиновый смородиновый или янтарный абрикосовый джем, варёная сгущёнка….

Мысленно застонав, мэр отошёл от окна. Курить-то он бросил ещё в прошлом году, когда украли лампочки. А вот заедать никотиновую жажду перестал только с месяц назад, когда последний пиджак отказался застёгиваться.

Жуя безвкусный капустный лист, мэр топал по кабинету. Почти час дня, скоро спускаться. Вон, сцену уже монтируют, да и журналисты приехали. А местные…

Мэр рванул к окну. Ну кто им информацию сливает, а? Активисты, взявшись за руки, окружили фигуру Революционера, а их главная, здоровенная тётка в малиновом берете, что-то рассказывала столичной журналистке. Тётка активно жестикулировала, журналистка участливо кивала.

Как же хочется закурить.

Бросив в рот безсахарный эвкалиптово-живичный леденец, Мэр застегнул пиджак, накинул пальто и обречённо поплёлся вниз.

Вообще-то Революционер ему нравился. Как и все мальчишки, в детстве он играл в войнушку и мечтал быть похожим на рыцарей революции. Стоит этот памятник – и пусть его стоит. Он же памятник.

На площади собралась толпа из горожан, снимающих всё на смартфоны, журналистов, чиновников из города и области. Активисты притащили длиннющую цепь и обернули ею себя, сгрудившись у подножия памятника.

Мэр поднялся на сцену, подошёл к микрофону.

– В это предновогоднее время всем нам хочется тепла, уюта и немного чудес.

Или просто сидеть дома в пледе и попивать кофеёк.

– Наш город динамично развивается, инфраструктура становится более доступной и современной.

Господи, как же хочется закурить.

– Но, стремясь в будущее, не будем забывать и о нашем достойном прошлом.

Ага, а то оно само так о себе напомнит, что мало не покажется.

– Сегодня мы собрались здесь, чтобы торжественно открыть нашу обновлённую площадь.

Руки-то как трясутся, надо же. Что-то будет, ой, что-то будет.

– Прекрасный, ещё советский, ансамбль теперь дополняют новые скульптуры современных авторов.

Вот не надо было доверять контракт дочке второго зама. У неё ноги разной длины.

– Итак, прошу открыть обновлённую скульптурную группу!

Мэр широким жестом, который тренировал перед зеркалом, указал туда, где сейчас должны были снять мешки с «современных скульптур». Но рабочие чего-то не торопились – возились, бегали туда-сюда, кто-то орал матом.

Наконец «завеса» спала. Площадь на миг погрузилась в тишину, а потом загалдела оглушительной разноголосицей. Мэр аж присел. Прямо на него таращились чудовищные глазищи. Разного размера. Внизу – кривое грушевидное тело и тоненькие ножки. Рядом – монстр из голливудских ужастиков. Тощая рожа, угловатые скулы, волосы-сосиски, когтистые лапищи. Уродливые колбасы, свёрнутые в кривые баранки. Снова когти, разной длины лапищи, жуткие окуляры, пялящиеся в разные стороны.

– Это что?! – Мэр дёрнул за рукав зама, который руководил проектом.

– Эт-т… Луккомооо – Зам закатил глаза, его накрыла тень. От толчка в плечо мэр и зам полетели со цены. Раздался грохот. Место, где они только что стояли, оказалось разломано в щепки одной из упавших «современных скульптур».

Мэр сидел в кабинете до самой ночи. Ждал, пока журналисты разъедутся. Выписал премию охраннику, который помог свалить их с замом со сцены. Уволил зама.

Да ещё эти блогеры, откуда их столько в мелком уездном городишке. Одна вообще додумалась в нижнем белье крутиться у фонаря, как у шеста. Ещё лизнула его, дура. Естественно, примёрзла. Спасатели почти час её отклеивали.

На нервах мэр заказал эклер с масляным кремом и глазурью из тёмного шоколада. Держа пирожное в салфетке, подошёл к окну. Хорошо, что монструозное «Лукоморье» догадались снова замотать мешками. Вторичное сырьё, скульптуры из промышленных отходов, эко-что-то-там.

Мэр перестал жевать. Эклер смачно шлёпнулся на подоконник.

Революционер исчез. Постамент, где стоял памятник, пустовал. Остался только гладкий чёрный куб, припорошённый снегом. И все активисты испарились.

Мэр вытер руки о рубашку, бросил на стол пакет со льдом, который держал на ушибленном плече. Спустился вниз. Осторожно выглянул из-за двери. Пусто: ни журналистов, ни активистов, ни Революционера.

На носочках выбежал на площадь. Пригибаясь, обежал ёлочки и сказочные новогодние фигурки. Услышав грохот, подпрыгнул вместе с землёй. Что-то скрежетало и билось, гулко ломалось и гудело, эхом разносясь по пустой площади. Потом – бух-бух-бух. Ба-бах. Прямо над головой мэра, вжавшегося в пустой постамент.

А нет, уже не пустой. Мэр запрокинул голову. Прямо над ним вдаль смотрел Революционер. А на снегу, припорошившем расчищенную до асфальта площадь, – здоровенные следы. От подошв в полметра длиной.

Мэр заставил себя отлипнуть от постамента, мельком глянул на бесформенные комья, в которые превратились изжёванные образцы современного искусства, и побежал обратно в кабинет.

Достал сигареты, что хранил в сейфе. И тут же краем глаза зацепил фуражку Революционера. Вернул сигареты в сейф, быстро собрался и поехал домой, по пути заказав доставку большой коробки пирожных.

И рыба, и мясо

Кое-как миновав сугробы в человеческий рост, Булочкин въехал во двор и озадачился поиском хоть небольшого участочка для машины. Разумеется, место никак не находилось, потому что дворы сталинок в принципе не предназначены для такого количества авто, каким обладают нынешние жильцы. А снежная зима урезала парковочное пространство примерно втрое.

Наконец Булочкин втиснулся между двумя отечественными легковушками. Выходить не хотелось. Забиться бы в норку, прикрыть мордочку лапками и просидеть так до весны, когда беспокойные местные… А что они? У них спячки не бывает. А весной, пожалуй, ещё и обострение случится.

Перед капотом Булочкина горделивой поступью прошагала молодая женщина с коляской. Увязая тонкими каблуками замшевых ботфорт в снегу, она так сосредоточилась на своей неотразимости, что не заметила, как прямо на неё задним ходом попёрла серебристая «немка». В последний момент мамаша всё-таки увидела совсем рядом красные огоньки и, толкнув коляску, успела отпрыгнуть.

– Куда прёшь?! – крикнула она, обернувшись.

– Сама куда прёшь! – донёсся визгливый женский голос из приоткрытого окна машины.

– Очки купи, курица слепошарая!

– Сама очки купи!

Серебристая машина, наконец, развернулась, с треском смяв засыпанный снегом заборчик палисадника, и покатила прочь из двора. Так, теперь ещё и штакетник восстанавливать. А там, наверное, клумбы или ещё чего… Хорошо хоть тощенькую наряженную ёлочку не задела, а то бы местные с Булочкина шкуру спустили.

Мамаша, плюнув вслед автоледи, достала смартфон и, пялясь в экран, поплыла дальше.

Булочкин попытался настроить себя на максимальную благожелательность к жильцам, но пока не очень-то получалось. За какие грехи он должен здесь отдуваться? Ведь надо же тому быть, что именно помощник директора управляющей компании должен бегать по «объектам», выслушивать, фиксировать, разъяснять и так далее. Да, не этого он ожидал, когда посылал резюме в контору.

Утром директор компании Постригушин, завтракая прямо под новогодней гирляндой в кабинете, направил подчинённого в очередной раз попытаться решить спор между жильцами сталинки и предпринимателями, занявшими подвальное помещение дома. Половина подвала отошла мясному цеху, вторая – рыбной ферме.

– Учти, бизнес согласован наверху, – сказал Постригушин, уплетая салат и работая челюстями, как комбайн. – Эти сумасшедшие бабки так всех достали, что именно их подвал и решили продать под эту ерунду. Рыбная ферма, ага, – хохотнул директор. Изо рта при этом вывалились жёванные куски огурца, которые он сгрёб лапищей и отправил обратно в пасть.

Когда на тарелку начальника плюхнулись слюнявые кусочки, Булочкина замутило. И до сих пор тошнило. От мысли о старухах, которым до всего есть дело, хотелось выть.

У расчищенной лавочки уже собирались местные. Разумеется, только бабки в твидовых пальто, смешных шляпах, длинных ещё не съеденных молью шубах и валенках. Раскрашенные, как девки из публичного дома, да ещё набрызганные какой-нибудь «Красной ударницей».

Вдохнув поглубже, Булочкин вышел из машины.

– Вон он, – указала на директорова помощника тётка в огромной шубе из непонятного меха и пуховом платке. Прозвучало как «Держи его!».

Бабки синхронно развернулись в сторону коммунальщика. Натянув улыбку, Булочкин поздоровался и только открыл было рот, как его чуть не сшибла с ног лавина голосов.

– Жуткая вонь… мясорубки… и трещат, и трещат…рыбные потроха… собаки пропали…хамка… – И всё это одновременно.

– Так, так, уважаемые женщины, спокойно. Давайте по порядку. – Булочкин достал ручку, блокнот и картинно поправил очки. – Итак, вас беспокоит рыбная ферма в подвале, верно?

– Точно, – кивнула крючконосая бабуля в малиновом берете. – Оттуда идёт невозможная вонь, а ещё от сырости плесень появилась и стены разваливаются.

Булочкина схватили за рукав и поволокли в промозглый подъезд. Действительно, внутри пахло болотной сыростью, штукатурка пошла изгибами трещин, а по стенам расползались рощи чёрной плесени. Всё это жуткое «великолепие» кто-то отважно попытался прикрыть мишурой, бумажными снежинками и новогодними открытками, нарисованными не то фломастерами, не то маркерами на альбомных листах.

От вида рисованных праздничных пёстрых кексиков, мандаринок, конфет, хвои и яблочек снова замутило. Да ещё эта тухло-сырая вонь.

– Так. – Булочкин быстро записал жалобу и выскочил обратно во двор. Глубоко вдохнул. – Дальше.

– Мясной цех с другой стороны, – вступила в разговор старушка в шляпке и перстнях, нанизанных на пальцы в кружевных перчатках. – Постоянно шум, ни сериал посмотреть, ни передачу. И спать невозможно. И опять же, запах.

И правда, откуда-то сильно тянуло мертвечиной.

– Они там собак прокручивают. И кошек. – Низенькая старушонка в меховой шапке, надетой поверх белой пушистой шали, подошла вплотную и заглянула в блокнот Булочкина. – И мою Чернушку тоже пустили на фарш.

– Вы это серьёзно? – выдавил Булочкин, перестав писать. От мысли о прокрученных кошках и собаках ком подкатил к горлу. И снова вонь.

– Угу, – грустно кивнула бабушка. – А участковый заявление не принял, говорит, мол, сбежала твоя Чернушка. У неё медальончик был такой, в виде сердечка с буковкой «Ч».

Булочкин молча смотрел в грустные прозрачные глаза старушонки. Потом тряхнул головой.

Ещё час он записывал жалобы бабушек, пока круги не поплыли перед глазами. Когда фантазия старушенций иссякла, Булочкин клятвенно пообещал разобрать каждое заявление и спрятался в машину.

В увешанной мишурой приёмной, куда вернулся Булочкин, обедал Постригушин. Перемалывая котлеты, он нависал над столом и забрасывал жареный фарш в рот огромными кусками.

– А эти что? – в перерыве между чавканьем спросил директор. Его пиджак натянулся на пузе так, что грозил расползтись по швам.

– Кто? – не понял помощник.

– Бизнесмены, кто. – Вдруг Постригушин захрипел и, бормоча ругательства, выплюнул что-то на ладонь. – Чего это?

Сначала Булочкин подумал, что это монетка, пережёванная мощными директорскими челюстями. Но потом рассмотрел, что Постригушин выплюнул покорёженное сердечко из тонкого металла.

– Это чего? – щурился начальник на находку. – Тут, кажись, чего-то написано. А нет, буква только. Ч. И чего?

Ком подкатил к горлу, и Булочкин рванул из приёмной в туалет, где несколько минут отхаркивал горькие склизкие комки в унитаз. Когда помощник, умывшись ледяной водой, на ватных ногах вернулся к начальнику, тот продолжал запихивать в рот котлеты.

– Ты чего? – спросил директор, продолжая работать челюстями-мясорубками. – Не завтракал, что ли? Так садись, сообразим тебе чего-нибудь.

Булочкин только слабо мотнул головой.

– Не хочешь? Ну, ладно. Тогда дуй в подвал.

– Что?! – Булочкин почувствовал, как у него глаза вылезли из орбит.

– Иди, говорю, другую сторону опрашивай. Потом сообразим, чего написать. – Постригушин с размаха воткнул вилку в запеченную рыбину, лежавшую на соседней тарелке. Отделив голову, секунду держал её насаженной на вилку и смотрел в сморщенные побелевшие рыбьи глаза. Потом коротко кивнул и отправил голову целиком в рот.

Под чавкающий хруст Булочкин вылетел из приёмной. Снова отправился к дому, где подвал оккупировали мясное и рыбное производства. Что им стоило устроить всё это в своих домах? От души надеясь, что предприниматели уже ушли на каникулы или вообще сегодня не приходили, Булочкин нога за ногу плёлся в знакомый двор. Даже машину не взял, хотя обычно эти сто двадцать метров проезжал. Чтобы было, где спрятаться в случае чего.

Надежды не оправдались. Первой, кого Булочкин встретил во дворе, оказалась хозяйка мясного цеха.

– Это всё враньё! – сходу заявила бизнесменша, только увидев Булочкина. – Клевета! Вы знаете, что такое клевета?

– Добрый вечер, – обречённо выдал помощник директора управляющей компании.

– Они всё врут! – дамочка трясла длинными звякающими серьгами. – У нас всегда тихо и чисто! И вот что они мне подбросили! – из сумочки появилась гирлянда косточек, связанных красной лентой. – Это колдовство! Они хотят меня извести! Их всех надо посадить!

– А кошки? – машинально спросил Булочкин, вспомнив прожёванный его начальником медальон.

– Какие ещё кошки?! – взвилась предпринимательница. – Да у меня все справки есть! Идёмте, покажу!

– Шуба-то из кошек, – донёсся до Булочкина старушечий смех, когда они с бизнесвумен уже подошли к дверям в подвал, украшенным рождественским веночком.

– Что?! – округлила ярко-красный рот хозяйка мясного цеха, останавливаясь. – Да ты на себя посмотри! – Дальше она только хватала воздух. Видимо, на то, чтобы придумать сколько-нибудь смачное ругательство, не хватало фантазии или злости. – Да это песец! У тебя на такую шубу всей твоей пенсии за сто лет не хватит, нищебродка!

Но бабки только засмеялись, будто смотрели хорошую комедию. Вслед за хозяйкой Булочкин по щербатой каменной лестнице спустился в цех. От запаха тухлятины аж глаза защипало.

– Ничего себе! – Предпринимательница упёрла руки в бока. – Это кто им разрешил уйти раньше времени?!

Действительно, в ярко освещённом цеху не было ни одного человека. Металлические столы, кучи красных разделанных туш, бледные жилы, грязные доски и вёдра, ножи, заляпанные топоры. Всё лежало, будто только что оставленное рабочими. Свет горел, кондиционеры работали. Люди исчезли.

В воздухе чёрными облачками жужжали огромные мухи.

Цедя ругательства и обещая подчинённым всяческие неприятности (здесь с фантазией у начальницы всё было в порядке), дамочка прямо в шубе поцокала куда-то вглубь помещения. А у Булочкина ноги приросли к полу. В одном из вёдер он рассмотрел влажный мятый шерстяной комок.

Визг вывел из оцепенения. Булочкин развернулся и припустил вверх по лестнице, по которой они спускались. Но тяжёлая дверь, ведущая во двор, не поддавалась, сколько он ни толкал и ни тянул.

Достал смартфон. Связи нет. Конечно, это же сталинский подвал-бомбоубежище. Если он тут сгинет, никто и не узнает.

– Ты где?! Эй! – Из-за угла появилась хозяйка помещения. Её шикарная шуба превратилась в окровавленные меховые ошмётки, которые повисли влажной драной шкурой. – Видите?! Это всё они! Вот за что они меня так ненавидят? За что?! Что я им такого сделала?!

Театрально плакать у дамочки не получалось, и она лишь размазывала косметику по лицу.

– А у вас есть ключ? – спросил Булочкин, прочистив горло.

– Что? – на него смотрела измазанная чёрно-красными разводами физиономия. – Да, конечно. А зачем?

– Замок, кажется… э… закрылся.

Предпринимательница полезла в сумочку, но, вскрикнув отбросила её на пару метров. Даже с места, где стоял, Булочкин рассмотрел выпавшие на пол кости, овитые шевелящимися склизкими червями.

Да эта тётка – просто сумасшедшая. В сумке всякую гадость носит, ещё и шубу себе порезала. Видимо, это тот редкий случай, когда местные бабульки оказались правы.

– Вот видите?! – голосила бизнес-леди. – Видите?! Это всё они!

– Да кто они! – сорвался Булочкин. – Бабки эти?! Так их здесь нет!

Помещение эхом отразило его крик. Услышав собственный искажённый голос, будто бы рявкнувший на него самого, Булочкин осёкся. Хозяйка цеха, на миг оторопев, уже открыла было рот, чтобы и его обвинить во всех грехах, но коммунальщик успел выставить ладонь.

– Что за звук? – Булочкин наклонил голову, чтоб лучше расслышать шипение. Краем глаза заметил, как под столами мелькнула тень. И тут шею пронзила острая боль. Вопя, визитёр скатился с лестницы, пытаясь оторвать что-то, вцепившееся в шею, крутился, опрокидывая громыхающие вёдра и сшибая острые углы столов. Наконец сумел сжать в руке нечто шерстяное и мягкое, рванул, завопил от прострелившей всю шею и голову боли. В руке извивалось что-то большое и лохматое. Отшвырнув пищащий ком, Булочкин отпрыгнул и с грохотом опрокинул стол. По бледному полу разлетелись кроваво-красные ошмётки, между которыми ловко лавировала большущая чёрная крыса с длинным розовым хвостом.

Булочкин дотронулся до шеи и снова вскрикнул от боли. На пальцах остались тёплые алые капли. Отлично, теперь надо ехать в больницу, зашивать раны, делать вакцину от бешенства, а её в городе дефицит…

И тут Булочкин выругался. До него только теперь дошло, что его за шею укусила здоровенная крыса. И где эта тварь?! Но вместо крысы взгляд Булочкина упёрся в огромную чёрную кошку. Она сидела прямо на металлическом столе, сгруппировавшись, и размахивала длинным гибким хвостом. На ошейнике поблёскивал медальончик в форме сердечка.

– Это… Это же… мы же её… – Хозяйка цеха пятилась, заходя за спину Булочкина. Но он отскочил, как раз вовремя, чтобы кошка пролетела мимо и вцепилась в бизнесменшу.

Под истошные вопли, скользя в густых кровавых массах и спотыкаясь об оглушительно падающие вёдра, Булочкин бежал со всех ног вглубь цеха. Оглянулся, мельком увидел комок разноцветных шерстяных кусков, налетел на что-то твёрдое. Ногу прострелило, Булочкин повалился на пол. На четвереньках пополз вперёд.

Он ведь ясно помнил, что раньше эти два помещения соединялись. Точно, общий холодильник. Грязь, тухлятина, мокрые шкуры, мятые коробки, влажные грязные тряпки. Наконец, холодильник. Дверь поддалась на удивление легко.

Внутри, в морозной тьме, Булочкин ткнулся лбом во что-то твёрдое, что от удара качнулось, и тут же снова треснуло коммунальщика по лбу. Очки слетели и со стуком покатились по полу.

Всё ещё на четвереньках, Булочкин стал шарить по холодным гладким плитам. Очки не находились, зато пальцы сомкнулись на чём-то склизко-гладком. Булочкин инстинктивно отшвырнул находку, и она тихо шмякнулась где-то рядом. Встав и вытирая слизь о брюки, побрёл вперёд. Лучше остаться без очков, хромым и раненым, зато живым.

Вытянув руки и отталкивая развешанные в холодильнике туши, Булочкин двигался вслепую, отчаянно пытаясь не упасть, когда под ноги попадали небольшие скользкие предметы, наверное, рыбьи тушки.

Ладони упёрлись в холодную гладкую стену. Перебирая руками, Булочкин вдруг по инерции пролетел вперёд. Сделал пару шагов, но удержался, не упал. В нос ударил гнилостно-болотный запах протухшего аквариума. Вокруг журчала вода и что-то шумело.

– Э, куда! – раздался где-то слева грубый мужской голос.

– Я от Постригушина, – выдал Булочкин хорошо заученную фразу, которую применял множество раз. Действовало безотказно.

– А, тогда ладно, – уже спокойнее произнёс мужик. – Опять из-за этих баб? Вот достали, старые кошёлки.

Без очков Булочкин блуждал на ощупь в непроглядной вонючей тьме. И вдруг вспомнил, откуда и зачем пришёл.

– Там, это, у вашей соседки, кажется, проблемы.

– У мясорубки, что ли? – хохотнул грубый голос. – Так ей и надо, корове. Хотя коров там отродясь не было. Списанные свиньи, собаки, кошки, крысы да соя.

– Кто? – не понял Булочкин.

– Соя с ароматизаторами, – пробормотал мужик. – Ты слышал, у неё муж пропал пару месяцев назад. Может, к любовнице сбежал, а может… – Мужик снова хрипло засмеялся. – Знаешь, как тут можно спалиться? Если излишек останется!

Булочкин отчаянно хотел выбраться из вонючего подвального помещения, но совершенно не мог понять, куда двигаться. Во мраке всё казалось одинаковым. Но нельзя же вечно здесь топтаться. Булочкин сделал шаг вперёд и почувствовал, как что-то большое, во что он уткнулся, медленно отдаляется.

Раздался грохот, плеск и отборный мат. Ботинки и брюки до колен мигом промокли. Из брани Булочкин разобрал только, что он теперь должен за что-то ответить, а Постригушину не поздоровится за то, что прислал недоноска.

– Да неужели, – раздался приятный голос, чем-то знакомый.

Булочкин почувствовал тонкое прикосновение к щеками. Дужки очков встали на место, подвал обрёл чёткость. Постригушин поправил ему очки и отвернулся.

– Так что ты там говорил? – спросил директор управляющей компании, засунув руки в карманы пиджака, криво сидевшего на его грузной бесформенной фигуре.

– Глянь, что твой утырок натворил!

Булочкин всё не мог понять, откуда шёл голос. Зато рассмотрел на мокром глянцевом полу рассыпанные бледные рыбьи тушки.

– Я это…

Но Постригушин махнул рукой, чтобы помощник замолчал.

– Жалуются на тебя, – говорил начальник коммунальщиков, вставая на цыпочки и заглядывая в синий пластиковый чан. – А тут что?

– Камчатский краб.

– Серьёзно?

– Ага, рыбий тухляк вымачивается. На крабовые палочки. Так кто там жалуется?

– Да все. – Постригушин вдруг приосанился, одёрнул пиджак, потом растёр ладони и пригладил волосы, обычно сальные и лохматые. И пузцо мигом исчезло. И рост стал выше. И голос глубже. Булочкин попятился и вжался в стену. – Вот что. Мне велено передать вам последнее предупреждение.

Голос директора, необычно мягкий и спокойный, заставил колени помощника подогнуться.

– Что ещё за предупреждение? От кого?

– Снизу.

Огромная чёрная кошка, задев Булочкина хвостом, изящно вскочила на плечо Постригушина.

Раздался треск. Сначала тихий, он становился громче, всё вокруг начинало вибрировать, огромные чаны накренялись и прыгали по полу, расплёскивая вонючую воду. Безголовые рыбьи тушки под ногами Булочкина выгибались и подскакивали, как живые, будто только что выловленные.

Откуда-то доносилось оглушительное мяуканье, смешанное с собачьим воем и скулежом, отчего закладывало уши и ныли зубы.

– Что здесь происходит?! – сбоку выпрыгнула бизнес-леди в изодранной шубе. – Что это вообще такое?!

– А, вот и вы. Вас-то мы и ждём. – Постригушин цыкнул, и здоровенная кошка, спрыгнув на пол, выгнула спину и громко зашипела, показав огромные клыки. Потом ударила лапой по мокрому полу, и на нём осталась трещина. Она стала разрастаться, пол проваливался, чаны опрокидывались, рыба разлеталась и, скользя, исчезала в растущей воронке.

Яма увеличивалась в размерах и углублялась, куски плит летели вниз, туда, откуда раздавался вой и мяуканье. Из тьмы провала показались бледные руки, которые вцепились в край, и по ним наружу начали выбираться красные существа. Побольше и поменьше, они карабкались, цепляясь гладкими багровыми лапами, скалили клыки. И только по глазам и ушам Булочкин понял, что это освежёванные кошки и собаки. И совсем маленькие крысы с длинными хвостами.

– Угу, она и хвостами не брезговала, – произнёс Постригушин. Он стоял у края ямы, засунув руки в карманы, и перекатывался с носка на пятку.

Орущую бизнес-леди полностью покрыли безшкурые твари, они наползали на неё сплошным алым потоком, как скарабеи в фильмах ужасов. Превратившись в сплошную кишащую гору мышц и сухожилий, она орала, пытаясь их сбросить, размахивала руками, топталась по трещинам пола. Во все стороны летели куски шубы, волосы, мокрые тёмные ошмётки, сверкающие брякающие цацки, кольца, алые брызги.

У края ямы появилась мужская голова. Вытянув руку, выбравшийся схватил тётку за щиколотку и дёрнул. Она повалилась и, вопя, поехала по полу в воронку, куда её вместе с освежёванными зверьками тянул мертвец.

– Муж и жена… ну да. – Постригушин хохотнул.

Вслед за супружеской четой и бесшкурыми зверьками в яму летели чаны, дохлая рыба, трубы, расколотые аквариумы. Наконец воронка расширилась настолько, что край оказался в паре сантиметров от ног Булочкина, вжавшегося в стену. Но расширение остановилось.

Главный коммунальщик тем временем подтащил к яме брыкающегося рыбовода.

– Смотри, как бывает, – мягко произнёс Постригушин, заламывая мужику руку и наклоняя его к пропасти. – Тебя пока не звали, а только предупреждали, но всё может случиться.

И председатель вдарил мужика снизу по подбородку так, что того опрокинуло на спину, и он больше не шевелился.

– Пошли. – Огромная кошка снова запрыгнула на плечо директора. – Пошли, говорю.

Булочкин не сразу понял, что слова относились к нему. Он, глядя вниз, в зияющую тьму, откуда едва слышно доносились вопли и стоны, стал двигаться вдоль кромки. Подобравшись и почти не дыша, кое-как, приставными шажками, прилипнув к гладкой стене, добрался до более или менее широкого места.

Перескочил через валяющегося на спине рыбовода с окровавленным лицом и припустил вверх по лестнице. Оказавшись на улице, упёр руки в колени. Лёгкие работали, как насос, больно прокачивая воздух. В ушах стучало, в глазах потемнело. В голове не укладывалось.

Наконец перед глазами проступили лакированные ботинки Постригушина. С чего это они сейчас такие чистенькие, когда обычно у него обувь выглядит, как у землекопа в ливень.

– Отпустило? – буднично спросил Постригушин, когда помощник немного отдышался.

Чёрная кошка спрыгнула с плеча начальника и помчалась прочь.

– Это… это… – бессмысленно хрипел Булочкин, не находя слов и вообще не в силах осмыслить увиденное в подвале. – Как так?!

– Как так, – передразнил начальник, строя рожи. – Каком кверху.

– За что?!

– За всё, – снова передразнил Постригушин.

– Я на такое не подписывался!

– Да неужели, – расплылся в острозубой улыбке директор. И вдруг схватил двумя руками лицо помощника. – Ну-ка, давай-ка попытаемся вспомнить, как мы с тобой договорчик-то заключали.

И тут всё распалось на множество мелких частичек. Появился ночной клуб, музыка звучит, кровь становится горячее с каждым стаканом. Так легко и весело, все кажутся добрыми и прикольными, хочется обнять весь мир. Потом он летит на новенькой машине по сверкающему проспекту, а на его коленях самая прекрасная девушка в мире, готовая исполнить все желания.

Глухие удары, и темнота. Заплаканные люди, закрытые лица тех, кто лежит в красных бархатных ящиках. Одна в свадебном платье. Развороченная машина. Он клянётся, что это она была за рулём, ведь у него и прав-то нет.

И тут на шее смыкается железная хватка, из которой не вывернуться, как ни крутись. Под ногами пустая чернота и отдалённые крики снизу. И только сцепленные под затылком каменные пальцы не дают улететь в пропасть.

– Моя любимая часть. Никогда не надоедает, – снова улыбнулся Постригушин, выпуская голову помощника.

Булочкин кое-как разогнулся. Небо размыло тёмными перьями, кругом шумели чёрные разряды вроде молний. Прошла рябь, и всё стало, как было. Потом опять – и бабки у подъезда уже не бабки, а полупрозрачные крылатые существа, дом – замок с колоннами и коваными створками дверей. Мамаша с коляской – истощённая бледная шпала, а та, что чуть не сбила её машиной – огромная пасть с гниющими клыками и едкой слюной. Постригушин – исполин с каменной кожей, крылатой головой и множеством пламенеющих глаз.

И тощая наряженная ёлочка со сверкающими шариками и редким фольговым дождиком.

– Вот он, твой контракт. – В когтистой лапе появился свиток, внизу – подпись Булочкина. – Отработаешь, и тогда посмотрим. А пока занимайся тем, что приказано – обеспечивай привлечение клиентов и их переправку вниз.

Размахнувшись лапищей, Постригушин ударил Булочкина по уху. Очки слетели, снова прошла шипящая рябь.

Булочкин, потеряв равновесие, по инерции пролетел пару метров, но удержался на ногах. Мир перестал расплываться, и коммунальщик тряхнул головой. Очки оказались на месте. И дом – снова дом. И бабульки как бабульки. И начальник – обрюзгший, лохматый, в бесформенной куртке, мятом костюме и с грязными ботинками.

Всё в норме. То есть, в норме? А как оно было-то?

Булочкин снова тряхнул головой, отгоняя странные видения.

– Ну, чего стоишь? – Лохматый Постригушин смотрел на него исподлобья водянистыми глазами.

– А?

– Бэ! – рявкнул начальник. – Листовки, говорю, расклеивай. А я ужинать пойду. Новый год всё-таки. А ты – чтобы завтра утром был в конторе. Будешь меня замещать в праздники.

Оказалось, Булочкин держал стопку цветных листовок и клей-карандаш. Помощник директора управляющей компании покорно побрёл расклеивать у подъездов объявления об аренде или продаже просторных подвальных помещений.

Крыська Белунька

Эхо разносит по подъезду сталинской пятиэтажки клацанье щеколд, отпирающих массивную дверь. В коридоре появляется тётушка Смарагда, она оставляет дверь приоткрытой и потихоньку спускается на площадку между этажами.

Кутаясь в накинутую поверх махрового халата кружевную шаль, сплетённую из алого пушистого мохера, тётушка ставит на ступеньку сначала одну ногу, потом вторую, и так до самой площадки. Она, конечно, может спускаться и нормально, но на случай появления кого-то из любопытных соседей нужно сохранять видимость степенной неповоротливости.

Одной рукой тётушка перебирает по поверхности перил, во второй держит оранжевую пластиковую лейку с длинным носиком.

Добравшись, наконец, до площадки, заставленной старыми полированными тумбочками, тётушка, напевая «Всё стало вокруг голубым и зелёным», начинает потихоньку поливать развесистые цветы, собранные соседями со всего подъезда.

Воды в небольшой леечке, выполненной в форме тыквы, удивительным образом хватает, чтобы не только увлажнить почву в тридцати горшках импровизированного зимнего сада, но и долить в вазу с сосновыми веточками. Активные сёстры-лыжницы принесли букет из леса, а внуки Элеоноры Викентьевны со второго этажа украсили их самодельными снежинками из фольги.

Тётушка Смарагда поправляет веточки, смахивает с поверхности тумбы опавшие иголки. Среди горшков виднеется беленькое пятнышко – фигурка крыски, связанная из белых пуховых ниток.

Закончив с поливом, тётушка слегка ударяет ногтем по розовому носику крыски.

– Следи за порядком, Белунька, – наставляет вязаную зверушку Смарагда и потихоньку ковыляет наверх.

Как только дверь за тётушкой закрывается, и её шаги затихают где-то в недрах обширной квартиры, в подъезде появляются вихляющиеся фигуры. Злобно матерясь сквозь зубы на бабушку, своим появлением заставившую их морозить задницы на чердаке, они вальяжно обходят площадку и начинают сбрасывать на пол горшки. Звон раскалывающейся керамики вызывает приступы гортанного гогота с брызгами слюны. Надо ещё попрыгать на сломавшемся цветке и растоптать черепки в пыль.

Увлекшись уничтожением зимнего сада, существа на сразу замечают, что тонкая жёлтая восковая свечка, прилепленная к подоконнику, затеплилась огоньком. Пламя чуть разгорается, и отражается багровыми бликами в алых глазках крыски.

Бусинки-глазки чуть вздрагивают и начинают вращаться, испуская слабое красноватое свечение. Острые зубки становятся всё длиннее, коготки потихоньку шевелятся. Услышав шипение, злобные вихляющиеся существа на миг замирают и осматриваются, но им не до шорохов. Им вообще не до чего – в полной уверенности, что им ничего не будет, они пишут гадкие слова на стенах и рисуют неприличные картинки.

Желание загадить чужие старания, показать, что эти людишки ничегошеньки в этой жизни не стоят, заливает глаза полупрозрачной горячей пеленой. Но нужно торопиться, пока не появился кто-то из жильцов, как в прошлый раз, когда пришлось уносить ноги от громилы с топором.

Но в этот раз ног им не унести. Как и рук, ушей и всего остального. Лишь обглоданная черепушка (почему-то одна), звонко стукая, кувыркается по гладким, вымытым с мылом ступенькам. Так и лежит у мусорного ящика для макулатуры до следующего вечера, пока её там не подбирает тётушка Смарагда.

– Крыська Белунька поработала, – бормочет тётушка, поворачивая черепушку в руках. – Вот и умничка. Славный выйдет подсвечничек.

Держа черепушку под мышкой, тётушка возвращается к себе, оставив дверь приоткрытой. По подъезду разносится громкий жужжащий звук, будто кто-то пилит что-то болгаркой. Возвращается тётушка, держа черепочек в руке. Теменная часть-куполок у него аккуратно отделена, перевёрнута и вставлена обратно, как чашечка.

Тётушка Смарагда осторожно отковыривает свечку от подоконника и ставит на её на черепочек.

– Вот тебе дружок, Белунька. Теперь вместе будете за порядком следить. А, глазастик? – улыбается тётушка, глядя в пустые провалы глазниц черепка.

Оставив новый подсвечник на подоконнике, тётушка Смарагда убирает сухие листочки с розана в деревянной кадушке, чуть поворачивает кактус и хлорофитум и, не торопясь, шаркает вверх по лестнице.

Лампочки

Раздался щелчок, и яркий оранжевый отсвет на миг выхватил из сумрака отражение небритого лица. Мэр бросил зажигалку на стол и глубоко затянулся. Это уже четвёртая сигарета за вечер, надо бы, наверное, закругляться. Три дня ведь не курил. Новогоднее обещание как-никак. И вот – пожалуйста.

Стоя у окна, мэр рассматривал то, что осталось от праздничной иллюминации, стоившей уйму денег. Ну что за люди. Оленя погнули и повалили. Теперь этот лесной зверь выглядел как куча светящихся проводов на снегу. Хоть бы обесточили его, что ли.

Дед Мороз остался без мешка, так и стоит, одной рукой показывая на памятник Ленину, другой держась за плечо. Да, на вытянутой руке из рукава, вместо варежки, торчат прутья каркаса. Огромную белую крысу кто-то аж до деревеньки на отшибе дотащил, там она и обнаружилась на свалке. Теперь торчит на краю площади, вся скособоченная, будто пьяная.

С главной ёлки утащили несколько десятков шаров. Остались лишь те, что висели на высоте от трёх метров.

Гирлянды на площади мигали неровным пунктиром. Мэр злобно плюнул и повернулся к столу в поисках пепельницы. Он не сразу заметил долговязую тень у двери. Будто человек-гигант в элегантном брючном костюме и в стильной шляпе. Только когда тень зашевелилась и стала грациозно двигаться к столу, мэр вспомнил, для чего вообще остался в здании администрации один. Наплёл коллегам, что будет отчётность проверять. Так они и поверили.

Ноги в коленях подогнулись, и глава города мягко опустился в своё новенькое кожаное кресло. Тем временем тень, достававшая макушкой аж до потолка, плавно обогнула овальный стол и застыла у полок с сувенирами. Этих секунд мэру с лихвой хватило, чтобы от души пожалеть о том, что последовал совету той бабки в жутком малиновом берете. Кто же слушает этих вечно недовольных старух. А он вот послушал. Госслужащий с двумя высшими образованиями.

– Чего изволите? – прозвучал мягкий шуршащий голос. Только доносился он не оттуда, где возвышалась тень, а будто из-за собственного плеча.

Кое-как совладав с ледяными мурашками, мигом окутавшими горло словно шарфом, мэр прокашлялся (это ни капельки не помогло) и прохрипел:

– Я… м-мы стлько денег потратили на украшение города… а в-вандалы…

Тень сгустилась, придвинулась к столу и стала постукивать по гладкой поверхности длинным костистым пальцем.

– Ш-шары, крыс-са, олень, л-лампы, – продолжал бессмысленно блеять мэр, пока чёрная фигура барабанила костяшками по столешнице. – Не хотите ли присесть?

Тень замерла, мэр пожалел, что не подавился, прежде чем это сказать. За ухом раздался шорох, от которого по спине струйками потёк горячий пот. Кажется, кто-то смеялся. Мэр тоже попытался выдавить улыбку.

– Лампочки, – задумчиво прошуршал голос.

– Да, и их спёрли, а они ведь для обычной сети даже не подойдут… – Голос мэра сам собой ослабел и затих.

По кабинету разносился лишь мерный стук по столешнице. Будто ходики тикали.

– Н-надо бы их вернуть, – еле проговорил мэр, голос переставал слушаться.

– Это можно, – кивнула тень. – Пачку.

Из сгустка темноты вытянулась тонкая бледная рука. Без кожи. Одни сероватые кости.

– Ч-что? – Мэр потихоньку начал сползать под стол.

– Сигареты, – раздражённо проговорила тень.

– Пожалуйста. – Мэр с готовностью перебросил початую пачку через стол, она тут же растворилась в чернеющем сгустке.

– И остальные, – приказала тень.

В темноту улетела пачка из верхнего ящика стола и три заначки из сейфа. Последнюю пачку поймала костяная рука. Клацая, косточки кисти смяли шуршащую цветную коробочку. Взмах – и тень полностью растворилась.

Пару секунд просидев неподвижно, мэр кое-как отлип от кресла и выпил залпом весь графин воды.

На следующий день после обеда мэр сидел у себя в кабинете и уплетал конфеты. В урне скопилась знатная куча разноцветных фантиков, но от мысли о том, чтобы закурить, желудок скручивала сильная тошнота.

– Можно? – в приоткрытую дверь просунулась голова одного из замов.

– Я же десять минут назад вызывал, – недовольно пробубнил мэр, бросая очередной фантик в урну.

– Извините. – Зам проскользнул в кабинет и бесшумно устроился у стола. Эта его вечная тишина жутко раздражала. – Там смешная история приключилась, пришлось разбираться.

– А что такое? – причмокивая, спросил глава города. История пришлась кстати, потому что ириска прилипла к зубам и никак не хотела проглатываться.

– Представляете, с ночи в травмпункте аншлаг. Толпа придурков с лампочками во рту.

– М-м? – заинтересованно промычал мэр. Ириска всё не расходилась, грозя забрать с собой пломбы.

– Это наши лампочки, – улыбнулся зам. – С гирлянды на площади. Все сорок четыре украденных, представляете? Может, завтра кто-то в мешке Деда Мороза застрянет или в олене запутается?

Как только зам оттарабанил свой доклад и ушёл, мэр дрожащими руками развернул большую новогоднюю шоколадку и откусил сразу половину.

Кажется, в новом году скучно не будет.

Отворяй воротá

Журналист Чесноков вышёл из машины и осмотрелся. «Самый успешный колхоз» области, и правда, впечатлял нехарактерной для сельской местности роскошью – кругом особняки с одним-двумя гаражами каждый, тротуары, урны, детские площадки с обилием разнообразных горок и лазалок.

Громко шмыгнув и натянув поглубже ушанку, Чесноков кивнул оператору, и они побрели по заснеженной, хорошо почищенной улице искать место «схода». Оно нашлось почти сразу – тут же, за поворотом, где топталась группа людей в ярких костюмах. Размотав длинный провод, Чесноков приготовил микрофон, оператор закинул на плечо камеру.

Предводительницей пёстрой толпы явно была высоченная дама в красном цветастом платке, размахивающая звездой на длинной палке. Накрашенная, как пластиковая кукла, женщина громогласно созывала колядчиков и раскачивала своей «хоругвью». Только вместо многоконечной рождественской звезды у неё на палке крепилась красная пятиконечная. Ладно, хоть не перевёрнутая. Только серпа с молотом или портрета Ильича не хватало.

– Добрый день, – поздоровался Чесноков. – Мы…

– Ага, ага, – золотозубо заулыбалась предводительница колядующих. – Сейчас начнём, уже почти все собрались.

– Может, мы пока интервью запишем, – попытался настоять на своём Чесноков, но дама уже не обращала на него внимания, снова размахивая своей палкой. Тут из-за угла появилась ещё одна пёстрая группа, видимо, последняя, потому что все встали в круг около звезды и замолкли.

Чесноков глянул на оператора, тот возился с камерой и на происходящее внимания не обращал.

– Приветствую вас, товарищи колядующие, – трубно проговорила дама. Чесноков прыснул, прикрыв рот варежкой. Проигнорировав его, дама махнула узорчатой рукавицей в сторону и скомандовала: – Вперёд, колядовать!

И возглавила шествие, неся свою звезду, как знамя. Рядом, переваливаясь, топал огромный рыжий медведь в шубе из лоскутов искусственного меха. Где-то звенел бубенцами человек в костюме не то козла, не то быка – громадная голова с гнутыми рогами болталась из стороны в сторону. Парень в будёновке и шинели размахивал ружьём со штыком, грозя кого-нибудь продырявить. Ножками перебирала русалка в длинном узком парчовом платье. Судя по тому, что её оголённые плечи ни капельки не мёрзли и даже не покраснели, это была местная моржиха. Бугай в костюме скомороха растягивал и сдувал гармонь, подросток, натянувший на себя коробку, раскрашенную под стиральную машинку, с круглыми прорезями для глаз, колотил в бубен. Вокруг процессии разносилась жуткая какофония.

Разнаряженные персонажи приплясывали и вопили какие-то рифмованные строки, но слов разобрать было невозможно. Атаманша остановилась у трёхэтажного деревянного дома, стилизованного под терем, и указала на него своей звёздной палкой. Остальные встали полукругом, вперёд вышел медведь и лупанул по воротам так, что со всего забора слетели снежные шапки.

– Коляда-коляда, отворяй воротá! – хором, как кричалку, выдали ряженые.

Раздался щелчок, ворота отворились, и появился щуплый лысеющий мужчина в коричневом пиджаке. Мигом внутрь полукруга проскользнули женщины разного возраста, все в одинаковых оранжевых платьях, кокошниках и красных сапожках. Приплясывая и размахивая платочками с вышивкой, они запели:

«Господин, господá,

Господинова жена,

Двери отворите

И нас одарите!

Пирогом, калачом

Или чем-нибудь еще!»

Лысеющий очкарик, кособоко приплясывая, будто хотел в туалет, но стеснялся уйти, старательно изображал радость. Когда колядка закончилась, вперёд выпрыгнул медведь и раскрыл большущий кумачовый мешок. Хозяин дома, натужно улыбаясь, опустил туда конверт. Потом подошёл Соловей-разбойники получил от хозяина конфеты, чай, коробку зефира в шоколаде и большой печатный пряник. Всё это, оказывается, было приготовлено у ворот.

Когда процессия отошла, мужичок помахал им рукой, но только Чесноков двинулся вперёд, чтобы взять интервью, хозяин дома, мгновенно побледнев, захлопнул створку. Чуть по носу журналиста не огрел.

– Чего это он, – пробормотал Чесноков.

– А это наш главный, – произнёс молодой парень в остроконечной шляпе звездочёта, обклеенной фольгой. – Ну, глава посёлка. Пару лет назад, когда мы в первый раз пришли, он нас матом погнал. Потом пожар тушил. Терем-то деревянный! А теперь у нас есть деньги на ремонт моста! Э-э-э-й!

Тряся посохом и развевая полы голубой мантии, звездочёт пустился в пляс. Чесноков, остолбенев, секунду наблюдал за этим танцем, потом обернулся к оператору. Тот развёл руками – видимо, аппаратура всё ещё барахлила, и записать откровения звездочёта не удалось.

Тем временем колядчики добрались до дома, выполненного в форме средневекового замка, даже с квадратной зубчатой башней. Хозяева замка не стали ждать, пока медведь выбьет ворота, и открыли сами.

«Коляда, коляда,

На другой день Рождества!

Кто подаст пирога,

Тому двор живота.

Кто не даст пирога,

Тому сивая кобыла

Да оборвана могила!»

Пока хор пел колядку, пузатик в спортивном костюме, отчаянно пытаясь улыбаться, переваливался с ноги на ногу. Рядом топталась эффектная блондинка средних лет в коротенькой дублёнке, капроновых колготках и сапогах на высоченном каблуке. Ярко накрашенный рот её растянулся в подобии улыбки, а перетаптывание, видимо, было новогодним танцем. Когда речь дошла до могилы, хозяева замка на миг замерли, потом вместе со всеми вроде бы рассмеялись, хотя больше вышло похоже на судороги.

В красный мешок медведя опустился пухлый конверт, в мешок Соловья-разбойника – снова сладости. Они закрыли ворота, когда процессия ещё даже не развернулась.

Хозяева соседнего коттеджа, пара средних лет в мехах, тоже открыли сами. Для них хор пел:

«Маленький хлопчик

Сел на снопчик.

В дудочку играет,

Колядку потешает.

Щедрик-Петрик,

Дай вареник,

Ложечку кашки,

Кольцо колбаски.

Этого мало,

Дай кусок сала.

Выноси скорей,

Не морозь детей».

Когда и эти зажиточные откупились и спрятались, процессия двинулась дальше.

– Это наши местные бизнесмены, фермеры, – подсказал пляшущий звездочёт. – Они тоже не сразу втянулись, на первый раз их коровам кто-то что-то подложил, так что молоко стало горьким. Два месяца без продукта, а! Ать-ать-ать! А эти, другие, и со второго раза не поняли. Так они своих лошадей потом по всей округе искали. А теперь ФАП можно отремонтировать! Эх-эх-эх!

Следующим стал аккуратный домик, видимо, оставшийся с советских времён, но хорошо отремонтированный и даже с панелями солнечных батарей во дворе.

Из ворот вышел молодой парень в чёрном пальто. Он даже не особенно пытался казаться радостным, так, только кривовато улыбался.

Хор в кокошниках запел:

«Коляда, коляда,

Ты подай пирога,

Или хлеба ломтину,

Или денег полтину,

Или курочку с хохлом,

Петушка с гребешком!

Отворяйте, хозяева, сундучки,

Вынимайте пятачки!

По копеечке давайте Колядовщикам!»

Пока звучала колядка, парень перебирал пальцами по экрану смартфона. Когда перед ним раскрылся мешок, он показал телефон медведю и прокричал, пытаясь перекрыть звуки гармошки:

– Я на карту кинул!

Правда, в другой мешок он всё-таки что-то положил. Чесноков не рассмотрел, что именно. Как только он сделал шаг вперёд, парень тут же закрыл калитку. Они все здесь нелюдимые, что ли?

– Это директор школы, – проговорил звездочёт. От него уже ощутимо тянуло спиртным, да и язык начал заплетаться. – Я тоже там работаю! Теперь интернет в библиотеку проведём! Ынца-ынца-ынца!

Потом были ещё местный депутат, какой-то богатый дачник, пасечник с цехом по производству крем-мёда, хозяева магазина и автосервиса. Все они скинулись на ремонт дороги и поправку хозяйства для небогатых стариков.

Процессия, казалось, вышла за границу посёлка. Алое солнце клонилось к закату, посыпав окрестные белоснежные холмы розовыми блёстками. Ряженые бодро пританцовывали, а у Чеснокова на носу то и дело вырастала сосулька, которую он только успевал сбивать. Оператор всё возился с камерой, журналист полез за носовым платком, но когда шумно высморкался, вдруг обнаружил, что вместе с оператором оказался в центре круга из ряженых.

«Коляда, мол яда,

Уродилась коляда!

Кто подаст пирога –

Тому двор живота,

Еще мелкой скотинки –

Числа бы вам не знать!

А кто не даст ни копейки –

Завалим лазейки,

Кто не даст лепешки –

Завалим окошки,

Кто не даст пирога –

Сведем корову за рога,

Кто не даст хлеба –

Уведем деда,

Кто не даст ветчины –

Тем расколем чугуны!»

Хор замолчал, вперёд выступил медведь, и перед Чесноковым распахнулся красный мешок, в котором белело несколько конвертов.

Чесноков в который раз за день остолбенел. Оператор, наконец, отвлёкся от своей камеры и осоловело хлопал глазами.

– Мы это… – пробормотал Чесноков.

– Все участвуют! – донеслось из толпы.

Медведь придвинулся, и журналист услышал из-под «головы» хорошо поставленный мужской глубокий голос:

– Очень плохая примета оказаться в лесу в минус тридцать, да ещё связанным своим же проводом. И с микрофоном в зубах.

Лицо Чеснокова само собой растянулось в кривой натужной улыбке. Достав кошелёк, он вытряхнул всё содержимое в мешок. Оператор без вопросов сделал то же самое.

– А теперь праздновать! – скомандовала атаманша и указала направление своей палкой.

Чеснокова обняли за плечи и под гвалт голосов и музыки куда-то поволокли.

Очнулся журналист в машине, рядом храпел оператор. Судя по румяным щёчкам и улыбке, ему снилось что-то приятное. За окном занимался розовый зимний рассвет.

Чесноков быстро проверил карманы и кошелёк. За исключением денег, что он «добровольно» отдал ряженым, всё оказалось на месте. Журналист растолкал водителя и оператора, и они под гневные звонки из редакции погнали обратно в город.

*Тексты колядок скопированы с сайта https://azbyka.ru/rozhdestvenskie-kolyadki

Блюндечко

Никита сидел на видавшей виды скамейке (ещё, наверное, советского производства) и осматривал обшарпанные стены мрачного коридора. Неопределённый цвет стен грустно сочетался с вытертым линолеумом и облупившимися деревянными дверями, только мишура и яркие новогодние наклейки придавали унылому виду хоть щепотку жизнерадостности.

Из-за двери с поцарапанной табличкой информирующей о том, что в кабинете находился отдел кадров, появилась полная женщина с пергидрольными кудряшками и протянула Никите пропуск.

– На, держи. На две недели, как заказывали, – сверкнула золотыми коронками кадровая дама.

– Спасибо, – кисло улыбнулся Никита, в который раз представляя, как проведёт зимние каникулы в этом «прекрасном» месте.

– Поле деятельности-то осмотрел?

– Да не успел пока, – промямлил Никита, снова обречённо окидывая взглядом коридор.

– Ну, смотри. Здесь, – дама обвела широким жестом пространство вокруг себя, – у нас отдел кадров. На первом этаже архив, а на третьем пока ничего нет. Раньше весь этот корпус занимала медсанчасть, но их сократили и отдали здание нам, работникам интеллектуального труда, так сказать.

– А что там будет? В смысле, на третьем этаже?

– Как закончится ремонт, туда переедет профком. Ну, удачи в трудовой деятельности. – Дама стиснула ладонь Никиты мощным рукопожатием. – Глядишь, понравится тебе у нас, и останешься.

– Неет, – протянул Никита, освобождая руку и пытаясь разлепить пальцы, – я только на каникулы, подработать.

– Это правильно, – дама подняла палец в назидательном жесте. – Без высшего образования сегодня никуда, но и чутка подработать – не грех. Родителям, опять же, помощь. И вот ещё что, – кадровая сотрудница посмотрела в одну сторону, потом в другую и, удостоверившись, что в коридоре больше никого нет, наклонилась к самому лицу Никиты. – Тут, знаешь, по ночам странные вещи иногда происходят.

С чувством выполненного долга дама направилась в свой отдел, но Никита её остановил.

– А что именно? Что странное происходит?

– Ну, бывает… всякое, – неопределённо ответила дама. – А вот и Петрович! Иди ко мне на рууучки!

Дама подхватила невесть откуда взявшегося огромного чёрного кота и начала его наглаживать.

– Воот, это твой новый напарник, – пропела она коту в ухо. – Вместе будете дежурить по ночам.

Ещё пару минут дама тискала даже не пытавшегося вывернуться кота, а тот внимательно изучал Никиту огромными жёлтыми глазами. Когда она наконец его выпустила и вернулась в отдел кадров, Петрович некоторое время пристально смотрел на Никиту, будто оценивая, потом обошёл вокруг, фыркнул и с достоинством удалился.

Второго января Никита приступал к своим обязанностям ночного сторожа. Все архивариусы, кадровики и ремонтники, что занимались отделкой третьего этажа, отправились на каникулы, так что в здании никого не было. Никита сидел в маленькой квадратной комнатке, отведённой для ночного сторожа, и листал учебник по теории литературы, наблюдая, как за окном угасали короткие зимние сумерки.

Сам не заметил, как задремал. Снились ему какие-то люди с длинными волосами, плясавшие вокруг костра. Огонь в центе хоровода почему-то совсем не давал света, напротив, всё вокруг медленно погружалось во мрак. Когда люди превратились в неясные силуэты, песня их стала напоминать вой, крики и стоны. Яркая вспышка в центре круга на миг озарила тени, исторгнувшие нечеловеческий крик.

Никита резко проснулся. В ушах всё ещё стоял звон от крика. Никита протёр глаза и решил, что не стоит увлекаться главами об обрядовой поэзии по ночам. Оказалось, что на стуле, стоявшем прямо напротив стола, сидит кот Петрович и выжидательно смотрит на него своими огромными жёлтыми глазами.

– Ну, чего тебе? – спросил Никита. – Колбаски, что ль, хочешь?

Никита потянулся и встал, чтобы угостить кота специально припасённой «Докторской». Петрович же, увидев, что сторож поднялся, спрыгнул со стула и направился к выходу. У самой двери обернулся и снова выжидательно посмотрел на Никиту.

– А, точно. Обход же. Ну, пойдём. – Взяв связку ключей, сторож двинулся за котом. А всё-таки хорошо, что здесь этот котяра, хоть какая-то компания.

Никита и Петрович прошли вдоль коридора первого этажа, проверили все двери, и поднялись на второй. На втором этаже было так же тихо и мрачно, как и на первом. Когда сторож и кот прошли весь коридор, и Никита взялся за ручку стеклянной двери, ведущей к лестнице, Петрович вдруг остановился и оглянулся. Никита тоже обернулся и увидел тень, скользнувшую к лестнице в противоположном конце коридора.

Сглотнув, Никита сделал пару шагов по коридору и замер на месте. Он точно помнил, что пару минут назад сам запер ту дверь.

Проводя инструктаж, дама из отдела кадров точно объяснила, что все двери, ведущие на лестницу с одной стороны, по ночам должны быть заперты изнутри. Двери с другой стороны коридоров следовало запирать снаружи после каждого обхода.

Ещё раз нервно сглотнув, Никита медленно, на ватных ногах, двинулся вдоль коридора. Петрович остался где-то позади. Обернувшись, Никита увидел, что кот смотрит на что-то, находящееся на стене. Кажется – выключатель. Включённые лампы дневного света мрачно гудели и постоянно мигали.

Коридор был пуст. Все двери, в том числе дверь на лестницу, оказались заперты.

Никита выключил свет, повесил на стеклянные створки замок, и в компании кота двинулся на третий этаж.

Открыв двери, сразу потянулся к выключателю, но там, где полагалось быть пластмассовой кнопке, зияла дыра в стене. Присмотревшись, Никита понял, что и лампы на потолке отсутствовали. Ремонтники не особо торопились.

Выдохнув, сторож отправился осматривать этаж. В полупустых открытых комнатах тут и там валялись кучи строительного мусора, рулоны обоев, доски и ящики с инструментами. Каждый раз, заглядывая в очередной кабинет, Никита поёживался.

В самом конце коридора оказалась старая дверь, и она была закрыта. Уже успокоившись, Никита дёрнул ручку и собрался было возвращаться, но отчётливо услышал, что за дверью кто-то есть. Шаги приблизились из глубины комнаты и остановились прямо за дверью.

Никита замер и прислушался. Внутри комнаты кто-то поскрёб старое дерево когтями. Звук мощного удара в дверь резко ослабил в коленях ноги сторожа.

Уже сидя на заляпанном побелкой и строительной пылью полу, Никита увидел, как из-под закрытой двери растекается чёрная блестящая лужа.

Вдруг перед дверью метнулась небольшая тень. Петрович, застыв прямо посреди коридора, выгнул спину и громко зашипел. Лужа перестала растекаться. Кот как будто увеличился в размерах, так топорщилась его шерсть. Момент – и он сделал быстрый прыжок к двери. Лужа втянулась обратно, что-то проскребло по полу, послышался звук удара, падения, и всё стихло.

Никита вскочил, схватил кота и помчался к через коридор к незапертым дверям. Выбежав на площадку, он дрожащими руками закрыл замок и, спотыкаясь, спустился вниз. Дверь своей комнатки он забаррикадировал всей имевшейся там мебелью.

Остаток смены Никита провёл, съёжившись в углу. Петрович, оскорблённый путешествием подмышкой, сначала даже не подходил к сторожу, но потом, умяв весь ужин, что приготовила мама для Никиты, подобрел и даже свернулся калачиком рядом со своим непутёвым коллегой.

Утром Никита сдал мену дневному сторожу и отправился в церковь, что находилась в двух трамвайных остановках от завода. Женщина в церковной лавке сначала наотрез отказывалась звать священника, но потом, видимо впечатлённая измученным видом Никиты, всё-таки сходила за батюшкой.

Отец Леонид, седеющий невысокий человек с округлым животиком, появился из недр храма, что-то аппетитно дожёвывая. Пока Никита сбивчиво объяснял причину своего визита, батюшка смотрел по сторонам, рассеянно кивая и хмыкая. Конец истории он слушал, ковыряя в зубах щепочкой.

– В церковь-то часто ходишь? – спросил отец Леонид, выслушав рассказ.

– Да нет, – растерянно ответил Никита.

– Вот если бы чаще ходил, – наставительно заявил батюшка, – не боялся бы ничего. А раз не ходишь, так слушай…

Спустя полчаса Никита вышел из церкви и три раза перекрестился, как научил его отец Леонид. В церковной лавке Никита оставил почти все свои деньги (в кармане теперь грустно звякали лишь монетки на проезд), зато приобрёл два десятка свечек, упаковку фимиама, молитвослов, Псалтирь и три брошюрки.

На своё следующее дежурство Никита прибыл на час раньше. Он хотел уволиться или просто не приходить, но место для подработки (первой в жизни, кстати) ему нашёл отец, и так сразу сдаваться не хотелось.

По дороге Никита размышлял, как бы выведать, что стало с предыдущим сторожем, но, как и ожидалось, дама из отдела кадров (на каникулы почему-то не ушедшая) разговаривать на эту тему отказалась. «Странные вещи», что творились в здании по ночам, она тоже не захотела обсуждать.

Ничего не добившись от кадровой дамы, Никита поднялся на третий этаж, где ещё трудились ремонтники, и на цыпочках подошёл к той самой двери, перед которой чуть не дал дуба в предыдущую смену.

Дверь оказалась открыта настежь. Тихонько заглянув в комнату, Никита обнаружил там всего-навсего склад стройматериалов.

– Э, парень, ты куда? – окликнул Никиту один из рабочих.

– Да я, это, новый сторож. Вот хожу, осматриваю место работы.

– А, ну тогда ладно. – Рабочий окинул Никиту с ног до головы внимательным взглядом.

– Ну и как тебе здесь? – спросил один из ремонтников, крутивший провода.

– Страшновато по ночам, – честно ответил Никита.

– Вот и Семён тоже говорил, – сказал ремонтник, по-видимому, оценив честность нового сторожа.

– Кто это – Семён?

– Да твой предшественник. Говорил, неладное тут творится. Мол, место нечистое. А потом… – рабочий вздохнул и махнул рукой.

– Что – потом? – быстро спросил Никита.

– Крыша поехала, – тихо ответил ремонтник, быстро оглядевшись. – Пил запоем, потом к нему белочка прискакала. Теперь в одной больничке со своим предшественником ночует. По правде сказать, прав он. Нечисто здесь. Ты, кстати, в курсе, что завод на месте кладбища построили?

Петрович, по словам кадровой дамы, ещё днём убежал по своим кошачьим делам, так что сторожить в этот раз предстояло в одиночестве.

Когда здание опустело, Никита запер все выходы на улицу и по совету священника запалил палочку фимиама. С тлеющим фимиамом в одной руке и Псалтирью в другой, Никита вышел в коридор. Но стоило ему дойти до лестницы, как за спиной раздалось отчётливое чиханье. Никита подскочил, обернулся и припустил к своей комнате, где просидел до утра, сжигая одну за другой церковные свечки.

Всю ночь по коридорам кто-то бродил. Никита ясно слышал шаги, хлопанье дверей, голоса, разговоры, даже смех. Иногда казалось, что люди стоят прямо за его дверью.

Один раз Никита всё же набрался смелости и выглянул в коридор. Разумеется, там оказалось темно и пусто.

После смены Никита снова поплёлся в церковь. Отец Леонид выслушал его жалобы, икая и поглаживая животик. Когда Никита закончил рассказывать о дежурстве, батюшка открыл было рот для очередной стандартной проповеди, но увидев умоляющий взгляд незадачливого сторожа, передумал.

Шмыгнув и глянув по сторонам, отец Леонид позвал:

– Евстафия, поди сюда.

Откуда-то появилась маленькая старушка в платочке, завязанном под подбородком, и синем рабочем халате.

– Так, Евстафия. Тут вот молодой человек, хм. Ты уж выслушай его. А я пойду, того, по делам. Через пять минут вернусь. Пять минут, – отчётливо повторил отец Леонид.

Ещё раз быстро оглядевшись, батюшка засеменил к алтарю и через секунду скрылся.

– Ну, сынок, рассказывай, да побыстрее, пока батюшки нет.

Никита как можно короче пересказал всё, что с ним случилось на новой работе.

– На месте кладбища, – захихикала Евстафия. – Да ничего подобного. Сама там медсестрой почти сорок лет отработала. Не было там никакого кладбища. Правда, люди гибли. – Старушка грустно закивала. – Аварии на производстве, несколько пожаров. Пострадавших-то сначала нам привозили, а потом уже их городская скорая забирала. Ты, сынок, вот что сделай. Прочитай молитовку, а потом возьми блюндечко да налей в него молочка. Покроши хлебушка и поставь в какой-нибудь уголок. И скажи: «Домовой, домовой, вот тебе угощеньице».

– Домовой? – переспросил Никита, слегка опешив.

– А ты как думал? В здании домовой завсегда главный. Так что если ты с ним дружбу заведёшь, так от тебя и все остальные отстанут. Уж ты мне поверь, я на твоём месте сорок лет почти была. Ты пойми, они там давно живут, это их дом. А ты вроде как в гостях. Как подольше там поработаешь, так вы соседями станете. Вся наша жизнь – это один большой дом, и все в нём соседи.

На третьем дежурстве Никита дождался, пока здание опустеет, прочитал пару псалмов (всё-таки тренировка старославянского языка), достал заранее купленное блюдце и поставил его в угол своей сторожки. Налив в него молока и накрошив белого хлеба, сторож произнёс слова, подсказанные старушкой.

Ничего не произошло. Кругом тишина. Прихватив на всякий случай Псалтирь и фимиам, Никита спокойно обошёл все этажи два раза, как положено. К его удивлению, Петрович не притронулся к молоку. Ночь прошла тихо и без происшествий.

Во время одного из последующих дежурств Никита задремал. Очнулся он от шлепка по затылку. Оказалось, он уснул, оставив кастрюльку с сосисками на старой электрической плитке. Вода выкипела, и сосиски запеклись. Ещё чуть-чуть, и случился бы пожар.

Со временем Никита привык к шагам, разговорам и чиханью. Когда он с Петровичем обходил этажи, все звуки прекращались. Неприятности случались, только если Никита забывал наполнить «блюндечко» чем-нибудь вкусным. Однажды все сотрудники архива, отдела кадров и ремонтники, которым приходилось работать в каникулы, были крайне раздражены из-за того, что вдруг пропали все ключи от туалетов.

Так и приходилось всем бегать по нуждам в соседнее здание, пока Никита, дождавшись, пока рядом никого не будет, вслух не извинился за скисшее молоко.

Но окончательно с «соседями» Никита примирился, когда посреди ночи он подскочил от сильного тычка в бок. За окном что-то светилось, и присмотревшись, Никита понял, что небо озаряли всполохи огня. Горело то самое административное здание, куда все бегали в «день закрытых дверей».

Пожарники потом рассказывали, что если бы Никита вызвал их хоть на десять минут позже, ничего спасти не удалось бы.

Когда каникулы подошли к концу, Никита перевёлся на заочное отделение и продолжил работать ночным сторожем, совмещая работу с удалённым копирайтингом. Своим друзьям он рассказывал, что по ночам легче пишется.

Уволился только через четыре года, когда сборник его мистических рассказов стал бестселлером.

Гости из Бразилии

Два авто потихоньку въехали на небольшую полукруглую расчищенную парковку. Одна машина, серебристая, с помятым бампером, ткнулась носом в бордюр. Вторая, синяя, с забрызганными грязью номерами, встала косо, водитель даже и не пытался припарковаться ровнее.

Из машин вывалилась компания парней, слабо державшихся на ногах. Один, оказавшись на воздухе, тут же согнулся и опорожнил желудок прямо себе под ноги.

– Добро пожаловать, гости дорогие! – Невесть откуда взявшаяся женщина в широком красном сарафане отвесила поясной поклон, длинной, явно искусственной, косой достав до снега. Она хотела сказать что-то ещё, но один из поддатых парней расплылся в пьяной улыбке:

– Мы отмечать приехали, слышь! Он завтра женится! – И парень указал на своего приятеля, руками упирающегося в капот синей машины, чтобы не упасть.

Хозяйка перестала улыбаться и буднично махнула рукой:

– Пойдёмте.

Она повела компанию, перебирающую руками по стенам, в избу, установленную на фундаменте, изображающем две огромные куриные лапы. Внутри парни тут же развалились на мягких бордовых диванах, установленных вокруг богато накрытого стола. В углу мерцала огоньками ёлочка.

К вечеру, после сауны, неуёмного обжорства и обильных возлияний, один из парней проблеял:

– Слышь, чего там с этим… ик… посёлком?

Жених в расстёгнутой рубашке, полулёжа на диване, поднял мокрую лохматую голову, блуждая взглядом по сумеречному зальчику, теперь освещавшемуся только багровыми отсветами пламени камина. Следующие пять минут будущий глава ячейки общества ползал на четвереньках, шаря по карманам разбросанных по полу вещей.

– Во. – Он кое-как забрался обратно на диван и показал приятелю экран смартфона. Из-за спинки поднялись ещё две всклокоченные головы с красными лицами и с трудом сфокусировались на телефоне.

На экране пожилая женщина в потёртой шубейке и платке, повязанном под затылком, горячо что-то говорила, бегая от одного солидного мужчины к другому. Все от неё отмахивались, и она, сделав пару шагов назад и раскинув руки, загородила собой проезд к лесу.

– Давай! – раздалось за кадром, и прямо на женщину попёр огромный экскаватор. Но охранница леса держалась прямо и явно не собиралась уступать. Экскаватор всё-таки остановился, и край огромного ковша замер в полуметре от её лица. Отчаянная защитница не шелохнулась.

– Да пошла ты! – Молодой парень подскочил к женщине, легко её отшвырнул и призывно махнул рукой. По тому месту, где только что стояла протестующая, потянулась колонна техники. Потом камера выхватила лежащую на талом снегу женщину, приподнявшуюся на локте и смотревшую вслед шумным машинам. По её подбородку стекала тёмная густая струя.

Тот самый парень, что её отшвырнул, а теперь показывал дружкам видео, перешагнул через лежавшую, плюнул на её старую шубу и двинулся вслед за строителями.

Видео кончилось, и парни заржали.

– А теперь сюрприз! – В центре комнаты откуда-то появилась большущая коробка, перевязанная алым бантом. Хозяйка одним движением сорвала ленту, стенки короба упали в разные стороны.

Зазвучала быстрая музыка, прятавшаяся внутри фигура взмахнула руками-крыльями и легко вскочила на пустой стол. Под резвые южноамериканские ритмы бразильянка, покачивая разноцветными перьями, исполняла страстные танцы. Отсветы пламени из камина пускали матовые блики по её тёмно-медовой коже. Сверкая сливовыми глазами и улыбаясь жемчугом, танцовщица будто шла бархатной рябью, переливаясь чувственными изгибами.

Пьяная компания, выпучив глаза и капая слюной, шатаясь потянулась к блестящей набедренной повязке танцовщицы. Ёлка опрокинулась, игрушки покатились по полу. Парни сшибали мебель, спотыкались о разбросанный мусор и гирлянды, но, не отрывая взгляда от непрерывных изгибающихся движений тела бразильянки, ползли к столику.

Вдруг танцовщица замерла, грациозно повернулась к жениху, указала на него пальцем с длинным ногтем и, слегка улыбнувшись, поманила к себе. Вытаращив глаза и вывалив язык, он полез на столик, где улыбка танцовщицы становилась всё шире и шире. Белоснежные зубы разомкнулись, открыв багровую бездну, длинные когти впились в плоть, по белой мятой рубашке поползли алые пятна.

Через несколько минут в дверь вошла хозяйка избы. Накладная коса исчезла, яркий макияж с красными щеками и чёрными изогнутыми бровями тоже пропал, сделав заметной разбитую губу.

– Сейсуси, ты всё? – равнодушно спросила женщина, осматривая пустую комнату с разбросанным тут и там мусором и одеждой.

– Слушай, Яга, вот объясни мне. – Жгучая бразильянка ковыряла в зубах длинным ногтем. – К чему это всё? Зачем их нужно было сначала в сауне попарить, потом накормить, напоить?

– Ну, это традиция такая. Сначала накормить, напоить, спать уложить. Потом только можно съесть. Гостеприимство. – Яга подняла опрокинутую ёлку.

Девушка в набедренной повязке понимающе хмыкнула, потом достала изо рта кость с куском мяса, внимательно её осмотрела, закинула обратно в пасть и с хрустом прожевала.

– Ладно, поехали, ваших заберём.

Вдвоём они вышли на улицу через заднюю дверь. Яга села на водительское место чёрной машины, на которой посвёркивало слово Stupa, её подруга устроилась на пассажирском.

Сейсуси приоткрыла окно и плюнула в сторону авто, оставленных участниками мальчишника. Машины тут же стали сморщиваться, краска облезла, колёса лопнули и расплавились, все внутренности мигом сгнили, оставив только два ржавых кривых каркаса.

– Я их летом под шпалерные розы определю, – задумчиво проговорила Яга.

Сверкающая машина выкатила из леса и понеслась по грунтовке, взрывая по обеим стороны огромные волны талого снега. И внезапно затормозила.

– Это ещё кто? – сощурилась Яга на бледную фигуру, слонявшуюся по обочине.

– Корпу-секу.

– Тело без башки?

– Без души, – укоризненно поправила Сейсуси, но увидев усмешку Яги, хмыкнула.

– Эй, приятель! – крикнула Яга в приоткрытое окно. – Тебе в город надо, здесь ты никого не найдёшь.

Обе ведьмы наблюдали, как тело без души на всех парах мчалось к трассе, ведущей в мегаполис.

– Правильно, там полно таких, как он. Зачем вы его привезли?

– Напросился. Всем же интересно, как тут у вас.

– И как?

– Прохладно.

Stupa выскочила на трассу и покатила дальше. В городе машина ловко петляла по улицам, пока не остановилась у огромного небоскрёба, сверкающего окнами в ночи.

– Что-то она долго. – Сейсуси, подавшись вперёд, посмотрела вверх через лобовое стекло.

Машина взмыла в воздух, пронеслась мимо нескольких десятков этажей и зависла перед одним из окон, открывающих панорамный вид на город. За стеклом тускло мерцал свет, но и его хватило, чтобы ведьмы рассмотрели ярко накрашенных нарядных девиц, валяющихся на диванах и креслах. Девицы оглушительно хохотали, брызгая слюной и дрыгая ногами.

В тёмном углу стояла длинная тощая фигура, комкающая когтистыми руками плакат с надписью «Девичник».

– Как её зовут, напомни? – Яга, сощурившись, пыталась рассмотреть ту, что скрывалась в сумраке.

– Пизадейра.

– Трудные у вас имена. А чего она ждёт?

– Так они дряни какой-то нажрались, никак не уснут.

– Это поправимо. – Яга развернула машину параллельно стене здания, открыла окно и дунула в сторону гогочущих девиц мерцающим дымом. Дымок извивающимися струями проник внутрь комнаты, добрался до ноздрей и разинутых ртов девиц, и они сразу затихли.

Пизадейра тут же выскочила из своего укрытия и набросилась на одну девчонку, судя по криво надетой фате, невесту. Запустив когти и длиннющий нос прямо в тело жертвы, ведьма что-то пробурчала. Улыбка на вульгарно накрашенном лице сменилась гримасой ужаса.

Пока ведьма перемещалась внутри, нашёптывая девицам нечто ужасное, так что некоторые их них начинали дёргаться и даже пускать пену изо рта, Сейсуси ткнула Ягу локтем и указала взглядом вниз.

Там к небоскрёбу подкатила большая машина, из которой вышло несколько сверкающих силуэтов, тащивших в руках чемоданы с кранными крестами.

– Второй шанс привезли, – процедила Сейсуси.

– Ага. Семдесят второй, – мрачно проговорила Яга, наблюдая, как силуэты, за спинами которых мерцали полупрозрачные крылья, заходили в здание. – У них там до семижды семидесяти семи шансов полагается. Или что-то в этом роде.

Потом Пизадейра выпрыгнула через стекло и заскочила на заднее сиденье.

– Знакомься, это… – начала было Сейсуси, но ведьма её перебила.

– Погнали!

Яга, пожав плечами, крутанула руль, и Stupa понеслась над сверкающими потоками городских огней.

– Жаль, до конца их обработать не успела, – раздался с заднего сиденья голос Пизадейры, копавшейся в огромных комках, которые она вытащила из квартиры, где проходил девичник.

– Ничего, я договорюсь, – пообещала Яга. – Наши Кошмары их в покое не оставят. Что это у тебя?

Но Пизадейра только похихикала низким голосом.

Тем временем машина вылетела за границу светящегося города и понеслась над чёрными лесами. У небольшой опушки плавно пошла на снижение, мягко приземлилась, проехала ещё немного и остановилась.

– А где ваш этот, как его? – Яга, пытаясь вспомнить иностранное имя, щёлкнула пальцами.

– Курупира, – подсказала Сесуси.– Должен быть где-то здесь.

Тем временем Пизадейра весело и с громким хлопком встряхнула две шубы. Одну, рыжую с длинным мехом, держала в правой руке, другую, белоснежную, – в левой. Ведьма задумчиво переводила взгляд с одной шубы на другую.

– Пожалуй, возьму эту.

Она ловко продела тощие руки в рукава рыжей шубы, а вторую бросила Сейсуси.

– Сувениры, – пояснила Пизадейра. – И не холодно, а то у вас тут такой дубак.

– Я вот что подумала. – Сейсуси нежно гладила мягкий белоснежный мех медовыми пальцами. – Мы как-то редко встречаемся, надо видеться чаще.

– Да как вы смеете! – Откуда-то выпрыгнул маленький человечек, огненно рыжий и босой. – Это же мех невинных животных!

– Им всё равно уже не поможешь, – пожала плечами Пизадейра, кутаясь в рыжую шубку.

– Тогда не буду я с вами дела иметь! – Человечек раздражённо скрестил на груди руки и отвернулся.

– Ладно тебе, – примирительно сказала Сейсуси, по-дружески взъерошив огненные волосы Курупиры. – Вот, держи сувенир.

Ведьма протянула повернувшемуся человечку расшитые валенки.

– Фу, шерсть, – попытался возразить Курупира, но Сейсуси его остановила.

– Да её же просто состригают, им не больно. Надевай, а то, и правда, холод собачий.

Курупира вдел свои босые ноги, развёрнутые ступнями назад, в валенки и довольно хмыкнул.

– Ну, что, где тут у вас эти уничтожители природы? – Курупира с энтузиазмом потёр руки.

Яга призывно махнула рукой и повела бразильских друзей на строительную площадку. Компания остановилась у полянки со строительной техникой.

– Вот вам сказочка. Один папаша решил женить сынка на девочке из ну о-очень интеллигентной семьи.

– То есть, на денежках её родителей? – встряла Сейсуси.

– Точно. А в приданое им подготовили вот это. – Яга широким жестом охватила строительную площадку. – Коттеджный посёлочек.

– В заповедном лесу? – подал резкий голос Курупира.

– Да какой он заповедный, – отмахнулась Яга. – Здесь могильник с радиоактивными отходами.

Все четверо молча смотрели на припорошенные снегом экскаваторы. Потом Яга вытянула руки и, хорошенько размахнувшись, звонко хлопнула в ладоши. Тяжёлые машины мгновенно снялись со своих мест и кувырком покатились к центру площадки, превратившись в металлическую гору.

Курупира прыжками забрался на вершину и несколько раз тряхнул головой, так что его тлеющие огненные волосы сбросили вниз сноп искр, превратив гору техники в огромный факел.

– А ничего, что мы тут костёр устроили? – задумчиво спросила Сейсуси, глядя, как Курупира, делая сальто, спрыгнул с пламенеющей горы.

– Могильник там, дальше. Но по плану дома собирались построить как раз над ним.

– Нам, и правда, надо чаще встречаться, – покивала Пизадейра, тоже глядя на костёр, пожирающий гору строительной техники, превратившуюся в сморщенную кучу мусора.

Овца

– И что, ты ещё и код им сказала? – Лерочка перетягивала огромную картонную коробку широким красным бантом. – И весь аванс списали?

Лариса Игоревна только со вздохом кивнула, в который раз так и не решившись приструнить молоденькую Лерочку, с первого же дня работы нагло «тыкавшую» всем коллегам. И половину шкафа Ларисы Игоревны заняла, хотя даже зад от кресла не оторвала, чтобы помочь притащить этот самый шкаф, когда его списали из архива с третьего этажа.

– Ну, ты овца! – хохотнула Лерочка, выпрямляясь и красиво потягиваясь, так чтобы все формы проступили из-под халатика.

И Коля вчера то же самое сказал. Даже занёс руку для «леща», но когда Лариса Игоревна скорчилась и прикрыла лицо, только брезгливо сплюнул и громко сообщил дочкам, что их мать – полная дурра, только что отдавшая ползарплаты телефонным аферистам.

– Всё, мне пора в салон! – жизнерадостно воскликнула Лерочка, убирая в сумочку смартфон.

– А кто коробки на свалку понесёт? – растерянно спросила Лариса Игоревна.

– Уж точно не я. – Лерочка, покачивая округлыми бёдрами, выплыла за дверь.

Лариса Игоревна перевязала вторую коробку с макулатурой и потянулась к третьей. Все давно разбежались по салонам красоты, чтобы прихорошиться к корпоративу, а коробки, загромоздившие узкий проход, надо сегодня же оттащить к контейнерам. Видимо, придётся одной корячиться.

Размотав клубок шнура, Лариса Игоревна уже собралась закрыть короб и перетянуть его, но внезапно замерла – со стопки макулатуры на неё внимательно смотрел огромный глаз. Полупрозрачный, он как будто висел в воздухе или какой-то колбе с мутноватой жидкостью. Сильно зажмурившись, Лариса Игоревна резко раскрыла глаза и с облегчением выдохнула. Показалось. На самом деле, это просто рисунок на старой книжонке, ещё советской брошюрке, совершенно непонятно откуда взявшейся.

– «Самоучитель гипноза», – прочитала Лариса Игоревна. Хмыкнув, уже собралась закрыть короб, но передумала. Воровато осмотревшись, вытащила книжицу и, согнув, сунула её в карман.

Коробки оказались неподъёмными. Сколько Лариса Игоревна ни тужилась, она могла лишь волоком тащить их по полу, но до контейнеров они явно не дотянут – развалятся. Тележку бы сюда. Стерев пот со лба, Лариса Игоревна села на одну из коробок. Халат расстегнулся и на пол вылетела брошюрка.

Подняв книжонку, Лариса Игоревна открыла её на первой странице.

«Вы сможете дать фору даже гипнотизёрам, собирающим полные залы и заставляющим толпу биться в экстазе», – обещал автор.

– Ага, щас, – пробормотала Лариса Игоревна, перелистывая пожелтевшие страницы.

«Расслабьтесь, представьте, что панцирь, окружающий вас, истончился и исчез», – советовал самоучитель.

Лариса Игоревна моргнула и услышала, как по линолеуму рассыпались невидимые мелкие осколки. Тряхнув головой, вернулась к книжке.

«Подбирайте слова. Не говорите «я хочу, чтобы ты…». Не раскрывайтесь. Вам нужно убедить собеседника, что он должен сделать то, что хотите вы. Для этого вам даже не потребуется раскалывать панцирь собеседника. Просто найдите ход, слабое место, и направьте туда внимание. Не говорите «Ты можешь мне помочь?» Не спрашивайте, не давайте объекту пути к отступлению. Настаивайте – «Помоги мне», «Ты мне поможешь». Если сразу не получается сделать внушение, используёте тактильный контакт – положите руку на такое место, где вы сможете ощутить пульс объекта. Например, на грудь или на запястье».

Лариса Игоревна воспарила над коробом. Расколовшаяся скорлупа сделала тело практически невесомым. Выпорхнув в коридор, она тут же столкнулась с завхозом Палычем, огромным двухметровым мужем зама главврача, люто ненавидящего регистраторов. Он мгновенно развернулся, чтобы сделать вид, что ничего не заметил, но пальцы Ларисы Игоревны уже смокнулись на его запястье.

Развернув Палыча лицом к себе и считая пульс, Лариса Игоревна чётко произнесла между ударами:

– Вы поможете мне вынести коробки, – только не с вопросительной интонацией, а тоном приказа.

– Ладно уж, – моргнув, недовольно протянул Палыч.

Пока завхоз вытаскивал короба, Лариса Игоревна быстренько переоделась, накинула пальто, спрятав самоучитель во внутренний карман, и побежала к выходу, чтобы успеть в МФЦ. Разобраться с ошибками в налоговом уведомлении надо обязательно до Нового года.

За углом поликлиники, у запасного выхода, валялись кое-как брошенные Палычем коробки. Но времени думать о них не осталось, так что Лариса Игоревна пробежала мимо, к остановке, и успела-таки запрыгнуть в уже отъезжавшую маршрутку. Правда, дверь зажала подол пальто, да ещё испачкала его зимней слякотью.

– Быстрей шевелиться надо, овца! – гаркнул водитель, открывая и закрывая дверь, пока пассажиры, глядя на Ларису Игоревну, светились от удовольствия, что кто-то попал впросак, и этот кто-то – не они.

Бросив водителю мелочь, Лариса Игоревна устроилась на сиденье у окна и вытащила книжонку.

«Формулируйте посыл как можно чётче».

Ага, теперь понятно, почему Палыч бросил коробки сразу за дверью – надо было его проинструктировать, куда именно их отнести.

«Внимательно изучите объект внушения. Найдите слабое место. Ни в коем случае искренне не сочувствуйте объекту, так вы проиграете, дав противнику оружие против себя. Не можете уничтожить в себе сострадание – лучше сразу сдайтесь и выбросите эту книгу».

Лариса Игоревна подняла голову. Она всё-таки медсестра, пусть и неуклюжая, годившаяся лишь для работы в регистратуре. Как же это можно – уничтожить в себе всякое сострадание?

«Помните, частицу «НЕ» подсознание не воспринимает. Скажете «не надо так делать», запомнится – «надо так делать». Поэтому если в диалоге вы формулируете предложение с «не», это может быть лишь трюк, чтобы убедить объект совершить то, что вам нужно».

Не до конца поняв прочитанное, Лариса Игоревна снова подняла голову. Оказалось, маршрутка как раз подъезжала к нужной остановке. Засунув книжонку в сумку, Лариса Игоревна поднялась и, ухватившись за поручень, пошла к выходу.

– Что, трудно было раньше задницу поднять? – прокричал водитель, всё-таки остановив автобус и открыв дверь.

– Не врежьтесь в столб, – через плечо ровно сказала Лариса Игоревна, выходя из маршрутки.

Снова провезя грязной дверью по плащу пассажирки, автобус покатил дальше, а Лариса Игоревна направилась к переходу. Услышав громкий треск, повернулась на звук и увидела, что в десятке метров маршрутка уткнулась в фонарный столб, а с боков повалил белый дым.

Уже сидя с талончиком на скамейке в зале работы с клиентами, Лариса Игоревна подвинулась ближе к ёлке с пёстрыми шарами и снова открыла книжку.

«Изучайте объект внушения. Чтобы сделать его более восприимчивым, снимите с него скорлупу. Вспомните, как вы проделали это с собственным панцирем, и перенаправьте внимание на объект. Представьте молоточек и постукивайте им по объекту. Если защита слабая, её можно просто снять, как платье, или даже сдуть».

Лариса Игоревна осмотрелась. Конечно, получив талончик в электронную очередь, никогда не угадаешь, к какому специалисту попадёшь. С места, где устроилась Лариса Игоревна, открывался вид на кубики с работницами МФЦ. Вот одна, прямо напротив, что-то печатает, пока молоденькая клиентка водит пальчиками по экрану смартфона.

По сути, такая же регистраторша, как и сама Лариса Игоревна. Такого же возраста, только причёска другая. Но по лицу видно, что обязательно будет чинить препоны. Дай человеку хоть каплю власти – и всё, выпендриваться начнёт, только держись. А случись этой даме прийти в регистратуру, где работает сама Лариса Игоревна, так ещё больше гонору будет – некоторые относятся к людям, как к скоту, но к себе требуют человеческого отношения.

Электронная очередь направила Ларису Игоревну именно к этой её «злой копии».

– Здравствуйте, – как можно приветливее произнесла Лариса Игоревна, усаживаясь в кресло перед стеклом кабинки.

– Что у вас? – резковато спросила дама-специалист.

– Мне подать заявление в налоговую, я форму заполнила…

– Так вам и надо в налоговую! – специалистка взяла протянутую форму (которую дочка Ларисы Игоревны распечатала дома и заполнила сама) и швырнула обратно клиентке.

– Я там была, они этим не занимаются, сказали, что к вам надо идти…

– А я что могу сделать?

– Вы же оказываете услуги по налогам… – Лариса Игоревна показала свой талончик, где стояло «налог».

– Но формы такие мы не принимаем! – Дама-специалист всем своим видом демонстрировала возмущение поведением клиентки, отрывающей её от важных дел – поджала губы, шевелила бровями, даже руки сцепила и шумно задышала.

– Слушай, овца, – Лариса Игоревна подалась вперёд и заговорила, вернее, почти зашептала в лоб «объекту», – если ты сейчас откажешься принять моё заявление, я пойду к твоему начальнику и скажу ему, чтобы он тебе башку оторвал. И он это сделает.

Тётку за стеклом тряхнуло, как от озноба, она обмякла и протянула руку.

– Ладно, давайте сюда, что там у вас.

Банк, куда направилась дальше Лариса Игоревна, уже готовился к закрытию, и появлению новой клиентки там явно не обрадовались. Но Лариса Игоревна за день здорово вымоталась, и почти пинком открыв дверь, прямиком направилась к менеджеру.

– Я хочу получить страховку по карте.

– А что случилось? – девица за стойкой округлила глаза и отшатнулась. Наверное, Лариса Игоревна выглядела и впрямь жутко.

– Мошенники сняли деньги.

– Вы карту заблокировали?

– Да, и теперь хочу получить компенсацию.

Менеджер молча распечатала несколько листов, и весь предновогодний офис терпеливо ждал, пока Лариса Игоревна их заполнила. Никто из них даже мысленно не посмел назвать её овцой.

На следующий день Лариса Игоревна отправилась в страховую компанию. Полис, купленный её дочкой через интернет, оказался фальшивым, о чём любезно сообщил муж Коля. Он ворвался в комнату, размахивая листком, и накинулся на жену, чтобы обвинить в промахе дочки. Он вообще всегда и во всём винил Ларису Игоревну – в росте цен, невкусной колбасе, проблемах с начальником, слякоти, холоде, плохой замене шин, в том, что его оштрафовали за парковку на газоне, и так далее.

– Уйди, – проговорила Лариса Игоревна, даже не повернув головы. Муж кашлянул, закряхтел и вышел из комнаты, тихонько прикрыв за собой дверь.

А вот в страховой работали крепкие орешки. Признавать продажу подделки ни в какую не хотели. Менеджерица, раскрашенная под труженицу борделя, даже взгляда не поднимала, пялилась в монитор, щёлкая ногтями по клавиатуре. Администраторша, у которой пуговицы блузки готовились разлететься во все стороны из-за перекаченного бюста, тоже не шла на контакт.

– У кого вы полис купили, туда и идите! – в который раз прокричала она, глядя мимо Ларисы Игоревны пока менеджерица, откинувшись на спинку кресла, щёлкала длинными ноготками.

«Уничтожьте в себе сострадание», «идите напролом».

– Молчать! – Лариса Игоревна в жизни так не кричала, она вообще представления не имела, что у неё такой голос. Взгляд администраторши наконец сфокусировался на клиентке, и она попыталась было ответить, но не успела. – Значит так. Вы продали поддельный полис, а это преступление. Я напишу заявление в прокуратуру, и вы обе пойдёте под суд, а потом вас посадят в тюрьму, откуда вы уже не вернётесь.

Обе девицы окаменели. Пару секунд казалось, что они стали стеклянными – тронь, упадут и разлетятся осколками. Потом одна пришла в себя и натужно рассмеялась. Вторая, администраторша, шумно задышала и запрокинула голову, чтобы что-то сказать, но Лариса Игоревна быстро просунула палец за пуговицу её блузки и дёрнула. Пуговица отлетела, со звоном запрыгала по столу менеджерицы, пока её старшая коллега, разинув рот, тупо хваталась за края блузки.

Полис вернуть так и не удалось. Заявлений о подделках насчитывалось несколько десятков, их приняли, но положительного исхода не обещали.

Зато компенсация за деньги по карте поступила в полном объёме уже через пару дней. Её перечислили на карту мужа. По приказу Ларисы Игоревны он покорно снял деньги и принёс жене. Положив купюры на край стола, пятясь, вышел из комнаты и бесшумно закрыл за собой дверь.

Лариса Игоревна покачивалась на стуле, глядя в экран телевизора. Изображение шло, но звук был отключен. Этих заплаканных женщин в чёрных платках Лариса Игоревна уже видела – утром они приходили в поликлинику. Заказывали справки. Весь город обсуждал странное двойное самоубийство – за пару дней до Нового года администратор и менеджер сомнительной страховой компании в один вечер покончили с собой.

Одна из женщин, вытирая глаза платком, шевелила губами, держа в руках портрет дочки. Та, дуя губки, щерилась в улыбке для селфи. Это менеджерица. Молодая, красивая, гулящая. Десяток фото из клубов и кальянных.

У админитраторши, оказывается, дети остались. Тоже десяток фото, только все семейные – кроватки, колясочки, шарики, поцелуйчики.

Обе странным образом твердили, что боятся суда и что их на всю жизнь посадят в тюрьму. Журналисты, конечно же, быстро разнюхали историю с поддельными полисами, и общественность во всём винила директора страховой – мол, хотел всю вину спихнуть на «девочек», подставить их, для этого запугивал, вот они и не выдержали.

Лариса Игоревна сцепила руки, чтобы они так сильно не дрожали. Она, конечно, хотела их наказать, но… Что – но? Это же всего лишь этап, вешка на пути к главной цели. Узнай она об этих дурочках раньше, сегодня ночью не последовала бы совету из последней главы.

«Вы можете прийти к объекту даже во сне. Настройтесь, до мелочей продумайте обстановку, свои и его реакции…».

Лариса Игоревна продумала. Поликлиника, в которой она работала. Только как бы заброшенная – пустые гулкие коридоры, дверей нет, разбитый пол, чёрные провалы окон. Вместо кабинетов – койки и кресла с ремнями. И полный набор инструментов.

Для подлеца, что украл её деньги, это была вечность. Вечность со скальпелями, падающими со всех сторон кирпичами, ванными с кипятком, искрящимися проводами… Словом, коллекция фильмов ужасов, что собирала дочка, пригодилась.

В финале она сбросила его с крыши. Правда, где-то на границе сна и яви, чётко увидела, как тело летело вниз, только не во двор заброшенной поликлиники, а на припаркованные у многоэтажки автомобили.

Новости закончились, на экране замелькала новогодняя реклама, но в мыслях Ларисы Игоревны вихрем кружили мошенницы из страховой, в миг из пошло-нарядных превратившиеся в жёлто-восковые и чьё-то тело, распластанное на лобовом стекле собственного авто.

***

На шумном корпоративе всех быстро «развезло», Лерочка запрыгнула на стол в костюме медсестры из магазина для взрослых и под вой и аплодисменты исполнила чувственный танец.

Лариса Игоревна смотрела на пьяные лица и почти ненавидела коллег. За то, что относились к ней свысока. За то, что у них нет таких проблем, как у неё. За то, что она никому никогда не хотела зла, а в итоге стала его воплощением.

Выскользнуть с праздника оказалось просто. Но в тёмных коридорах поликлиники будто притаились тени тех, кто по приказу Ларисы Игоревны свёл счёты с самими собой. Но это не её вина.

– Они сами виноваты, они сами виноваты, – бормотала Лариса Игоревна, засовывая самоучитель по гипнозу в уже перевязанную коробку, которая так и стояла, припорошённая снегом, у запасного выхода из поликлиники.

Рыжий

Бутылкин уже достал ключ и поднёс к домофону, когда услышал тонкое резкое… нытьё? Плач?

Сделав пару шагов назад, Бутылкин внимательно посмотрел на свою густо припорошённую снегом «ласточку». Которая не заводилась уже пару дней, а времени на то, чтобы разобраться с проблемой, из-за новогодних праздников и бесконечных отчётов всё не находилось.

Бутылкин подошёл ближе. Ну не может же машина сама так орать. С чего бы? А главное – как? Но громкий писк не прекращался, и Бутылкин обошёл «ласточку» кругом. Ничего необычного. А звук так и идёт.

Наконец Бутылкин догадался заглянуть под машину. Точно, мелкий рыжий комок залез под днище и теперь пищал на весь двор, показывая мелкие острые клычки.

– Ну-ка, пошёл отсюда! Ну, пшёл! – Бутылкин постарался придать голосу угрожающие нотки. Но котёнок даже не шелохнулся – так и сидел, поджав лапы, и мяукал. – Я тебя сейчас…

Бутылкин сел на колени и засунул руку под машину. На ощупь сгрёб мелкого и попытался вытащить, но котёнок заорал ещё громче, так что даже в ушах зазвенело. И никак не хотел вылезать, как будто прилип.

Точно, прилип. Бутылкин наклонился ещё ниже, почти достав щекой до грязного снега. Видимо, этот шерстяной мешок костей спрятался туда да и примёрз. Ну и пусть.

Бутылкин встал и отряхнулся. Машина всё равно пока не на ходу, а котёнок сам как-нибудь вылезет. Ещё не хватало тут с ним корячиться, когда отчёты не сделаны.

Придя домой, Бутылкин наскоро сварил пельмени и до ночи сидел за компьютером, приводя документы в порядок. Ещё и Лизка у сестры ночевать осталась – посуду никто не помоет, кофе не сварит, ванну не нальёт.

Когда таблицы начали расплываться, Бутылкин закрыл ноутбук. Ну, хоть половину работы сделал. Так, может, и всё успеть получится, без премии не оставят. Наверное.

Бутылкин очень наделся выспаться, чтобы утром с новыми силами… Господи, как же хорошо иногда растечься липкой лужицей и не шевелиться! Ну вот, опять этот писк. Такой мелкий котёнок, а так громко орёт. На весь двор. Хоть бы его кто выковырял. Или пришиб.

Утром Бутылкин сшибал углы. Еле сделал растворимый кофе и чуть не спалил тосты. Вот оно как – жить одному, без женщины. Лизка-то, конечно, в подарок ждёт кольцо. Ещё подождёт. Ничего не случится, если он предложение сделает не на Новый год, а, скажем, на восьмое марта. Или на девятое мая. Или на первое июня – лето, яблони цветут, романтика…

Да что ж такое. Бутылкин резко поставил кружку, грохнув ей об стол. От писка звенело в ушах и начинало тошнить. Вспомнив какую-то древнюю рекламу, где кто-то отогревал замок машины, выплёскивая на него кипяток из кружки, Бутылкин поставил чайник и наскоро оделся.

Потом, взяв чайник и на всякий случай кружку, вышел во двор. Точно, комок так и сидел под его машиной. Кряхтя, Бутылкин ползал у машины на четвереньках, а потом почти лёг на живот и из кружки поливал снеголёд вокруг орущего котёнка, пока не получилось вытащить зверька.

Выпрямившись наконец и подождав, пока головокружение пройдёт, а разноцветные точки разбегутся, Бутылкин пошёл в подъезд. Споткнулся обо что-то мягкое. Снизу вверх на него зелёными круглыми глазами смотрел мокрый всклокоченный котёнок.

– Ну, чего тебе ещё?! – рявкнул Бутылкин. – Давай, вали.

И поддел котёнка носком ботинка. Но тот упёрся своими тощими лапками и снова подбежал под ноги Бутылкина, заглядывая ему в глаза.

Застонав, Бутылкин наклонился, взял зверя под пузо и понёс домой. Зайдя в квартиру, быстро стащил обувь и прошёл в ванную. Минут десять гонялся за орущим комком с душевой лейкой, а после заворачивал брыкающееся чудовище в махровое полотенце, которое потом отправил в стиральную машину.

Пока тощий котёнок вылизывал шесть, торчащую клоками в разные стороны, и зализывал плешивины на подмороженных лапах, Бутылкин отварил ему сосиску, которую оставил себе на обед.

– Вот что. – Бутылкин перед тем, как отдать котёнку сосиску, присел на корточки. – Будешь новогодним подарком, понял? Поняла… Ты вообще он или она? – Бутылкин попытался заглянуть котёнку под хвост, но потом решил, что пусть Лизка сама с этим разбирается, раз подарок для неё. – В общем, буду пока звать тебя Рыжий. Если ты – она, то будешь Валерьевна. Знаешь, почему? Это моя начальница, и у неё усы как у тебя! – Бутылкин хохотнул, но быстро сник. – Она мне отгул зажала. Если бы дала, мы бы с Лизкой к её мамаше поехали на три дня, а так тёща сама припрётся. И на целую неделю, зараза. Тут уж не отвертишься.

Вздохнув, Бутылкин отдал котёнку сосиску. Потом нашёл в мусорном ведре пластиковый контейнер от индейки и заполнил его до половины рваной газетой.

– Слышь, свои дела сделаешь вот сюда! – крикнул Бутылкин котёнку, уплетающему сосиску.

В офисе, куда Бутылкин добрался на такси, все ребята громко хохотали, рассматривая что-то на экране телефона, который держала Машенька, секретарша Валерьевны.

– О, а вот и наш котолюб! – прокричал Ванька, указывая на Бутылкина. И все, продолжая гоготать, зааплодировали. – Звёзда ютьюба, автограф-то дашь?

– Вы чего это? – спросил Бутылкин, чувствуя, как разгоняется пульс.

– Так ты ж герой!

Машенька показала Бутылкину свой телефон. На экране он собственной персоной корячился с чайником у своей машины. Оттопырив зад, заглядывал под днище, ползал вокруг, ложился на живот, засовывал руку под машину. И всё это под смешную музыку и с ускоренной перемоткой. Когда он наконец достал котёнка, заиграли фанфары, и рядом появилась надпись «миссия выполнена».

Судя по ракурсу, снимал пацан со второго этажа. Блогер, чтоб его. Ещё и во все городские паблики выложил с названием «Рыжий достаёт рыжего». У Бутылкина вокруг головы образовался огненный шар, сквозь который до него долетали смех и глумливые поздравления коллег с «выполненной миссией».

– Я же не рыжий, – только и сумел произнести Бутылкин.

– А отсюда кажется, что…

– Почему не работаем? – раздался громовой голос Валерьевны. – Что обсуждаем?

Начальница вырвала телефон из руки секретарши.

– А, уже видела. – Швырнула гаджет обратно, так что Машеньке пришлось ловить его налету. – Ну, чего расселись? Годовые отчёты никто не отменял!

В середине дня, когда одежда Бутылкина почти высохла от пота, которым пропиталась после просмотра ролика, и он смог наконец хоть немного сосредоточиться на отчёте и почти передумал выбрасывать котёнка в мусоропровод, зазвонил телефон.

– А почему ты мне не сказал, что у нас дома такая сладенькая кисулечка? – пропел голос Лизы.

– Ой, прости. Это был сюрприз для тебя…

– Спасибо, спасибо! – Лиза, кажется, ещё и в ладоши захлопала. – И лоточек мы уже освоили, да? А прививочки есть у нас, а?

– Ой, нету, – спохватился Бутылкин. – Я его только сегодня утром принёс.

– А откуда? – Лиза продолжала сюсюкать с котёнком.

– Да он вмёрз в лёд под машиной…

– Так мы ещё и замёрзли?! А папочка нас спас, да, спа-ас! Ну, ничего, мы сейчас поедем к доктору, он нас посмотрит…

Лиза отключилась. У Бутылкина свело челюсть. Он слишком обрадовался, когда придумал заменить кольцо котёнком, и ему даже в голову не пришло, что теперь рядом круглосуточно будет звучать сюсюканье.

На Бутылкина медленно наползла тень.

– Что? – Валерьевна всегда обращалась к подчинённым именно с этим вопросом. Неизвестно, почему. Время, наверное, экономила.

– Так, это, почти…

– Ну да. Слушай, ты там отгул, что ли, просил. В общем, я тут подумала, к вечеру все отчёты сдашь и можешь катиться куда там тебе надо. Но учти – остаёшься без корпоратива.

– Да ну и пусть! – радостно выпалил Бутылкин.

– Что, между тёщей и корпоративом выберешь тёщу? – прищурилась Валерьевна.

– Э…

– Да ладно. С наступающим, то-сё.

И Валерьевна отправилась муштровать остальных. А Бутылкин расплылся в своём кресле. Хорошая она всё-таки тётка, эта Валерьевна. Подумаешь, усы. Это даже пикантно.

Вечером окрылённый Бутылкин, успевший на радостях доделать все дела и даже уйти с работы пораньше, почти ворвался домой.

– Ты собралась? – с порога спросил Бутылкин у Лизы. Ещё днём он велел ей собрать их вещи и к вечеру быть готовой к отъезду к маме.

– Знаешь, я тут подумала…

Бутылкин напрягся. Когда Лиза начинала так хлопать глазками и растягивать слова, дальше всегда следовало что-нибудь малоприятное. Или дорогостоящее. Или трудновыполнимое. Или трудноисправляемое.

– В общем, давай его к моей маме отвезём.

– Кого? – не сразу сориентировался Бутылкин.

– Ну, котика. Понимаешь, она там одна, сожитель-то ещё осенью сбежал. Ей скучно. А мы ему прививочки уже сделали, лоточек он освоил. Я ему ещё переноску купила, мячик, мышку и мазь от обморожения. Пусть маму радует.

– Ну, раз ты так хочешь. – Бутылкин изо всех сил старался напустить на себя снисходительный вид и не смеяться в голос.

– Я знала, что ты согласишься! – И Лиза подарила Бутылкину целый дождь из поцелуев.

Машина к удивлению Бутылкина завелась с первого раза и даже без «толкача». Огни города скоро остались позади.

Лиза улыбалась, глядя, как за окном пробегали заснеженные сосны, на её коленях, свернувшись калачиком, спал Рыжий. Когда его почистили и накормили, он оказался очень даже симпатичным котом (да, котом, ветеринар подтвердил).

И Бутылкин тоже улыбался. Отчёты сданы, Валерьевна довольна, Лиза довольна, кота отдадут будущей тёще, которая, наверное, тоже будет довольна. По крайней мере, по телефону она согласилась принять в дом нового жильца. И Бутылкин счастлив. Может, и не стоит ждать лета. Делать предложение весной или даже зимой тоже вполне себе романтично.

Птичий коготь

– Всех с рождество-о-ом! – во весь голос кричала Лера, по пояс высунувшись из окна. Праздничный день, правда, закончился часа три назад, но не прекращать же из-за этого вечеринку. Тем более что они с друзьями не собирались уже почти две недели. Так ведь и депрессия может начаться.

Внизу на снегу палисадника, освещённом прожектором, темнели бесформенные пятна – тушки уродских птиц, которых всю осень подкармливали местные полоумные бабки. Хорошо, что ребята придумали потравить этих летающих крыс. Вот теперь пусть эти ведьмы подбирают их со своего обожаемого палисадника.

– Так вам и надо! Ю-ху-у! – кричала Лера, поливая кладбище птиц шампанским прямо из бутылки.

– О, слышьте, – заплетающимся языком проговорил кто-то из ребят и вырубил музыку, чем вызвал гневные вопли остальных. – По батарее лупят.

Действительно, в относительной тишине стали слышны частые гулкие удары.

– А мы им сейчас отве-етим! – Лера схватила бутылку из-под шампанского и, желая наказать мешающих отдыхать соседей, со всей силы ударила по батарее. Бутылка со звонким грохотом разлетелась десятками тёмных глянцевых осколков и сверкающих капель.

– Врубай музон! А-а-а! – Полуголый приятель Вадика забрался на стол и под улуюлюканье остальных продолжал орать, высунув язык и пуская слюну.

– Молодые люди, вам известно, который час?

Лера обернулась на спокойный голос, занозой встрявший в общую атмосферу веселья. Посреди комнаты двоился силуэт бабки в цветастом фланелевом халате. Остатки смутного сознания подсказали, что это соседка снизу. Та, самая, что подкармливала птиц да местных драных котов, которых тоже неплохо бы потравить. За одной такой тварью ребята сегодня гонялись по подъезду а потом так прикольно мочились в горшки с цветами, которые там понаставила эта бабка.

-… и чё? ричаса… норм… вали… я тут хозяин! Чё хочу – то и делаю!

Расплывающийся силуэт Вадика вытолкал бабку за дверь. Лера от восторга, что её Вадик такой сильный и смелый, визжала и хлопала в ладоши. Только вот напомнить бы ему, что квартиру-то подарили её родители. Лера уже приготовилась заявить о своих правах, но снова натолкнулась на бабкин силуэт и почему-то приросла к полу. Пошевелиться не получалось, сколько Лера, ни дёргалась – ноги прилипли, руки повисли, язык не ворочался.

– Кричи, не кричи – растворяйся в ночи, – произнёс шипящий голос.

Как в замедленной съёмке друзья Леры, разевая рты и пуча лопающиеся глаза, стали оседать, истончаться и таять, растекаясь по полу горками плавленого парафина.

Вадик, невнятно матерясь и шатаясь, попёр на бабку всей своей тушей, но та поддела его указательным пальцем под подбородок и щёлкнула по лбу.

– Взвейся пеплом, распадись тленом, – прошипела бабка, и Вадик задом вылетел в окно, с треском выбив раму. Его туша рухнула вниз на заснеженный газон и угодила прямо на кладбище птиц. Снег внезапно растаял, земля размокла и поглотила искорёженное дрыгающееся тело вместе с пернатыми тушками.

– А теперь ты, красавица.

Оказалось, Лера так и стояла посреди большой комнаты, где по стенам, полу и потолку продолжало растекаться бледное густое месиво.

На короткий миг почувствовав свободу движения, Лера проскочила прихожую и заперлась ванной. В полной темноте, скрючившись на полу, глотая сопли и крупно дрожа, она слушала, как к двери приближались медленные шаркающие шаги.

– Что было мило, то прогнило, – шипел голос из-за двери, которую что-то царапало, – глубока твоя могила…

Дверь с грохотом слетела с петель, вырвав косяки, Леру оглушил собственный визг.

Святки закончились, зима уступила место весне, снег растаял, открыв в палисаднике чёрный жирный дёрн. Появились маленькие зелёные росточки, потом крепкие стебли и бутоны. За первыми весенними цветами необычно рано стали распускаться и яркие летние.

– Как у вас тут красиво, – произнесла немолодая дама, разодетая как модница из девяностых – сверкающая блёстками юбка, босоножки на платформе, причёска «удар в тысячу вольт». Но в её голосе сквозило скорее пренебрежение, чем одобрение. – Но вот березы, да ещё клён – ничего цвести не будет.

– Уже цветёт. – Пожилая женщина, копошившаяся в палисаднике, выпрямилась и указала на высокий плетистый розовый куст, распустившийся десятками золотистых роз с тёмными глянцевыми краями.

– А чем вы его подпираете? – поджав губы, спросила яркая визитёрша.

– Да чем придётся, – махнула рукой любительница роз. – А вы, простите…

– А я квартиру продавать. Тут моя внучка жила, Лерочка.

– А, это которых в кислоте растворили.

– Ничего подобного! – престарелая модница возмущённо затрясла складками на шее. – Они связались с плохой компанией и случайно отравились палёным алкоголем. Да и местечко тут у вас, все соседи как на подбор – нищеброды. Прикармливают всякую шелупонь – котов, летающих крыс. Интеллигентным детям нельзя здесь жить. Зря мы, конечно, Лерочку именно сюда отпустили, если бы в новостройке квартиру ей купили, всё было бы по-другому. И вообще, эти халупы давно пора сносить – при совке ничего не понимали в том, какие квартиры нужны нормальным людям.

– Знаете, как называются эти розы? – вдруг спросила благоустроительница палисадника. Её собеседница только подняла нарисованные брови. – Птичий коготь. Я сама вывела. Видите, какие у них шипы? Изогнутые, как когти. Вот, возьмите. Подходите, не стесняйтесь. Эти цветы долго стоят.

Хозяйка внучкиной жилплощади нехотя приблизилась к селекционерке и остолбенела – кусты оплетали корнями кости, с которых ошмётками облезала полусгнившая плоть, а палка-опора уходила острым концом прямо в чёрный провал глаза.

– А что это там… белое… – просипела нарядная мадам, указывая на роившихся в месиве под костями светлых жирных червей.

– Это личинки, – охотно отозвалась садоводша. – А вы знали, что они съедобные? Что это с вами?

– Да так, не знаю, показалось. – Действительно, под розовым кустом, привязанным к палке, снова была просто жирная земля.

– Я вас провожу.

Поддерживая обмякшую визитёршу под локоть, бабуля помогла ей подняться по подъезду в бывшую квартиру Лерочки.

Громко хлопнула дверь. Бабка исчезла, и только на полу невесть откуда взялась бутылка из-под шампанского, из горлышка которой торчал тёмный стебель с большим цветком. Лепестки, будто живые, то раскрывались, то смыкались в бутон. С острых изогнутых шипов, сверкающих, как металл, стекали и капали на пол густые багровые струи.

Пустяковая проблема

Длинная стрелка настенных часов, украшенных аляповатой мишурой, подбиралась к цифре 12. До ровного положения оставалась пара делений, и операционистка, напряжённо следившая за временем, бросила листы на стол. Вообще-то она куда больше интересовалась временем, чем принесёнными бумагами – просматривала каждый документ по три раза, перекладывала, тасовала, недовольно вздыхала, и так по кругу.

– Не знаю, мы ничего не можем сделать. Приходите в следующем году.

– Я здесь уже два часа сижу, – глядя в сторону, пробормотала сутулая бледная женщина в потёртой куртке. – Вы меня гоняете из окна в окно.

– И что? – театрально вздохнула менеджер. – У нас рабочий день кончается через час, а потом каникулы. В январе приходите. Только сначала запишитесь.

– Но проблема-то пустяковая, – вяло попыталась настоять женщина. – Всего-то две цифры исправить. А в январе мне новый комплект справок придётся собирать, ведь это будет уже другой год.

Раздалось звонкое хихиканье. Молоденькие девушки-менеджеры, уже нарядившиеся к корпоративу, указывали друг дружке на некрашеные жидкие волосы клиентки и её старые джинсы и давились от смеха.

Операционистка, поджав ярко-вишнёвые губы, выжидательно смотрела на визитёршу, которая будто не понимала, что у людей дела, личная жизнь, новогодний корпоратив в конце концов. И всем глубоко безразличны её пустяковые проблемы с документами.

– То есть, вы мне не поможете, – бесцветно произнесла женщина.

– Надо было вовремя приходить. – Менеджер демонстративно поднялась со стула и зацокала прочь.

Клиентка встала, аккуратно собрала бумаги в синюю папку и пошаркала к выходу. Но вдруг остановилась и громко произнесла:

– Кто из вас первым выйдет сегодня на улицу, умрёт. – И скрылась за дверью.

Девочки-менеджеры хихикали, собирая вещи. После корпоратива у выхода собрались все сотрудницы, включая старшего менеджера и уборщицу.

– Ну, чего стоим? – командно произнесла старшая по должности, застёгивая шубу. – Выходим, выходим.

– Вот вы и идите, – буркнул кто-то.

– Что?! – взвилась старшая. – А ну, пошла!

– Сама пошла! – осмелела секретарша. – Кто больше получает, тот первым и идёт!

– Шагай, подстилка!

– Сама иди! Кто деньги с договора прикарманил?!

– А кто откаты брал?!

Началась свора с визгом, царапаньем и вырыванием волос. Куча орущих друг на друга женщин вывалилась на улицу. Расчищенный от снега асфальт пошёл трещинами, дверной проём крякнул и развалился, дверь слетела с петель и плашмя грохнулась, лестница раскрошилась, и вся контора под вой и гам скрылась в дымящемся провале. Вслед полетели разбитые часы в мишуре и листы из синей папки.