Свита мастера
Глава 1. Пропавшие часы и первое свидание
Было еще темно, когда Артем протаптывал дорогу через нанесенные ночной метелью белые одеяла. Снег был ему почти до половины голени, и под ногами издавал привычный хруст. Злой морозец искусал Артему все лицо и бил в нос. Он брел по улице от одного столба с фонарем к другому, под опеку островка желтоватого света. И всю дорогу его не покидало чувство, что за ним кто-то следит, незримо для него в потемках перебегает от дома к дому, подальше от света, и наблюдает за каждым его шагом. Он смотрел по сторонам, но увидеть кого-то — если там кто-то и был — Артему не удалось. Он посчитал, что так на него действует беспокойство перед первым днем в новой школе, необоснованные ожидания худшего, отчего рождаются разного рода самовнушения. Непреднамеренная аутосуггестия, как это некогда прозвал Эмиль Куэ.
Вскоре из предрассветных сумерек показалось серое двухэтажное здание, одна из сторон которого пряталась за еловой шеренгой. Мальчик прошел через распахнутую калитку в школьный двор, по убранной от снега тропинке (на секунду вообразив разбросанные по обе ее стороны сугробы морскими водами, расступившимся перед ним как перед пророком Моисеем), добрался до школьного крыльца, обмел обувку стоявшим около дверей веником и вошел внутрь, где по лестнице сразу поднялся на второй этаж. Стены его коридора были редко увешаны портретами прославленных российских полководцев времен «нашествия двенадцати языков» многонациональной армии Наполеона с героями Великой Отечественной («ГЕРОЕВ НУЖНО ЗНАТЬ В ЛИЦО» — гласила надпись над каждым из них), а так же плакатами с сосредоточенными и счастливыми учащимися, а слова на них призывали к прилежной учебе. Особенное место занимал стенд с фотографиями преподователей и лучших выпускников школы.
Нужный ему кабинет был еще закрыт, а в коридоре, у обветшалого от многих партий теннисного стола, уже стояли четверо, как подумал Артем, его одноклассники. Он снял шапку и устроился в стороне от них, полуприсев на подоконник. Кажется, они совсем его не замечали, а если и заметили, то не обращали никакого внимания. Они были увлечены разговором, и Артем стал прислушиваться к ним.
— Слыхали, полоумный-то наш, Колесников, куда-то сгинул, — говорил тот, что в очках. Он постоянно шмыгал и смотрел на всех снизу вверх, куртка на нем не сидела, а висела, ранец на спине так и норовил сползти с плеч.
— Брешешь, — лениво отозвался самый крупный из них, со скрещенными на груди руками разводя плечи и осанясь, отчего казался еще больше. Украдкой он стрелял глазами на стоящую рядом с ним довольно хорошенького вида одноклассницу: должно быть, в ней и была причина его осанистости.
— Не брешу, — ответил что в очках, еще раз шмыгнув. — Не далее, как дня два или три назад пропал. С пятницы заболел, а потом раз (шмыг) — и нет его.
— И что же? Слышно что еще о Сашке? — с интересом заговорила девочка, изначально неприятно поморщившись при «полоумном»: большие глаза на аккуратном лице так и светились голубизной, длинные волосы ниспадали из под вязанной шапки черными локонами, голос ласкал слух. Ангел воплоти.
Немного подумав, он неуверенно покрутил головой.
— Ну как же, как же, — с насмешкой сказал здоровяк и поправил на себе ушанку с подвязанными наверху ушами. — За три-то дня и ни единого слушка? Брешишь, паршива. Что скажешь, Мить?
Тот, к кому обратились, стоял подле них со скрещенными на груди руками и изучал носки своих ботинок, слегка облокотившись на стену. Он создавал впечатление расчетливого криминального авторитета, чьим мнением из уважения и страха никогда не пренебрегут. Как и сейчас.
Услыхав свое имя, Митя оторвался от обуви и обвел всех укоризненным взглядом. Бестолковые, дескать, на любой слух готовы повестись.
— Где ты такого нахватался, Валя? — Спросил он, и все посмотрели на боровшегося с насморком мальчишку.
Недолго думая, вяло, будто против воли, Валя жестом подозвал всех стать к нему поближе и, как только сомкнулись в круг, начал рассказ. Говорил он тихо, почти шепотом, явно делясь какой-то тайной, и никто его ни разу не перебил. Как бы Артем ни напрягал слух, но уловить хоть слово из едва слышного бормотания было нельзя.
Когда Валя умолк, круг распался. Глаза девочки, и без того большие, округлились еще больше. Здоровяк же с большим сомнением покосился на Валю:
— Это тебе детдомовские напели? У них каждый третий — если не второй, — как Колесников, должно быть от него же подхватили, и языки у них как помело на сплетни. Так ведь, Мить?
Митя, как и прежде, облокотился о стену и скрестил руки. Выглядел он напряженным, не ожидавшим услышать то, что услышал. Сказал лишь, чтобы никому ни слова о Сашке Колесникове, ни сном, де, ни духом о нем.
Вскоре пришел учитель, открыл кабинет и без всяких церемоний сразу усадил мальчика за последнюю парту у окна. Артем был доволен этим местом: за спинами одноклассников его будет мало видно, и во время скучных лекций он будет смотреть на заснеженное поле и линию леса вдали, мысля о своем.
Уроки шли один за другим, чистые тетради понемногу заполнялись, Артем привыкал к новым учителям, а учителя — к новому ученику (некоторые обращались к нему по фамилии, что сильно выделяло его из класса). В перерывах от писания он поглядывал в окно и думал, что же такое случилось с Сашкой Колесниковым и за какой партой он сидел в классе. Может, за той, за которую усадили Артема? Но больше в тот день он ничего о нем не услышал.
Прозвенел последний звонок, ученики в спешке закидывали учебники и тетради в ранцы и, как ошпаренные, выбегали из класса в морозный день, перекрикивая один другого и одеваясь на ходу. Нужно было успеть накидаться друг в друга снежками и наделать «снежных ангелов» перед тем, как разойтись по домам и засесть за уроки. Артем не разделял азарта одноклассников вымокнуть с ног до головы, он вышел на улицу последним и, щурясь от слепящей под солнцем снежной белизны, не спеша побрел домой.
Вот если б здесь были Гришка с Пашкой, с тоской подумал Артем о старых друзьях, катая в руках приятную на ощупь пригоршню холодной пороши. Были бы они с ним, то вся троица в такой день неизбежно была бы по уши в снегу. Интересно, скучают ли и они по нему? Или их неугасаемый задор к озорству этого не позволит? Увидятся ли они когда-нибудь еще? Казалось, с момента переезда прошла не какая-то неделя с небольшим, а целый месяц, а то и больше. Стимулом для уезда с провинциального городка послужила Юля, его маленького огонька. Во время длительных активных игр, заболеваний или переживаний у нее появлялись приступы одышек, кашель и свистящий хрип, а иногда начинала задыхаться, словно ее маленькую шейку стягивало невидимое лассо. Чтобы от внимания врачей и прописываемых ими лекарст у девочки не росли тревожные подозрения, что с ней что-то не так, родители с нарочитой секретностью рассказали ей о большой и не видимой никому грудной жабе, временами вскакивавшей ей на грудь — выдумка тут же была проглочена Юлей, но не Артемом. Доподлинно изучая каждый интересующий и будоражащий его одержимость к знаниям вопрос, он не оставил без внимания и Юлин недуг. Из одной медицинской энциклопедии он вычитал, что грудной жабой была бронхиальная астма, хроническое воспаление бронхов, при котором периодически происходят эпизоды спазмов и сужения их просвета, и как следствие возникают приступы удушья, экспираторная отдышка (затруднение выдоха) и т.д. и т.п. Как и боялся Артем, лечение бронхиальной астмы направлено лишь на облегчение тяжести симптомов и снижение частоты приступов, а это значило, что исключить ее полностью приемами лекарственных препаратов (в основном противовоспалительных) нельзя. Но смена климата со свежим воздухом, как говорилось в энциклопедии, действительно давала бой этой «жабе», хотя полного излечения даже она не гарантировала. Артем боялся, что еще будет наблюдать, как Юля задыхается от очередного приступа и как ее маленькие трясущиеся ручки хватаются за единственное спасение от удушья — карманный ингалятор.
Скомканный снежок подтаял и стал твердым шариком, когда Артем выбросил его и запрятал замерзшие руки в карманы. Вот бы и от мыслей избавиться так же легко, подумал он, и припомнил слова Достоевского из «Зимних заметок о летних впечатлениях»: Попробуйте задать себе задачу: не вспоминать о белом медведе, и увидите, что он, проклятый, будет поминутно припоминаться. Но, подняв голову, нашел свое спасение.
Впереди была темная фигура, рывшаяся в снегу. Издали мальчик было принял ее за бездомную собаку, но быстро различил в ней человека на карачках, и с удивлением подумал, что он там может искать. Артем огляделся, но на улице, не считая их двоих, не было ни души, как если б все вымерли. Ничего лучше не оставалось, кроме как, не привлекая внимания, сторонкой обойти неизвестного. Благо, места для маневра было достаточно, и он стал описывать дугу от незнакомца, попутно присматриваясь к нему. На нем было черное плащ-пальто, свесившееся до каблуков лакированных туфель; по левую его руку на снегу покоился приземистый цилиндр с слегка отогнутыми кверху боковыми полями, а по правую — элегантная тросточка с блестящим серебром навершием. Деловой прикид бросался в глаза белой вороной и показался Артему чужим. Он замедлил шаг, с интересом прислушиваясь к бормотанию, продолжавшемуся, очевидно, еще задолго до него: «...не копаться же мне здесь теперь до оттепели... но и не ждать же, пока кому другому они попадутся на глаза — слишком важной станет находка, в раз искусит кого угодно и изменит мне в чужих руках, а этого никак нельзя!...». Из продолжительных сетований он понял, что факт утраты какой-то вещи отзывался в этом человеке немалыми переживаниями, но дальнейшие поиски вот так, на коленях, будто представлялись ему теперь ничем не больше отчаянности.
Негромкий говор вдруг совсем стих, и незнакомец, бывший к Артему спиной, будто только сейчас заметил его присутствие и резко к нему развернулся.
— Стой! — прозвучал на удивление громким голосом приказ, и он, испугавшись, замер как статуя, смотря на незнакомца. Тот помедлил еще секунду, а затем точными движениями схватил трость и надел шляпу, вскочил на ноги (с такой резвостью выпрыгивает черт, спрятанный в табакерке) и без промедления зашагал к мальчику. Не успел он понять причину, почему его остановили, как высокий чужак уже стоял перед ним. Смерив мальчика сердитым взглядом, он запустил верхушку трости под снег у замершей ноги и покопошившись ею зацепил и вытащил наружу блеснувший золотом футляр. Ею же он подцепил находку и подбросил вверх. Карманные часы взлетели и упали в руку их хозяина. Выглядели они и впрямь достойными того, чтобы их пропажа не давала покоя: искусная и тонкая гравировка замысловатыми узорами вилась по всему корпусу, который так ярко переливается золотом на свету, а на крышке, которую их владелец откинул и смотрел теперь на циферблат, в ее центре размером с гранатовое зернышко как живой пылал рубин. Настоящее произведение искусства, ювелирной работой которого мог бы по праву гордиться вотворивший его в жизнь кропотливый часовых дел мастер.
— Живее живых, — облегченно произнес их хозяин, и, как бы говоря с самим собой, продолжил: — Да, это маленькое механическое сердце еще не скоро прекратит качать через себя время.
Крышка захлопнулась с мягким щелчком, и часы исчезли в одеждах. Теперь зеленые глаза были обращены на Артема, и под их строгим взглядом он понял, что его вовсе и не собираются отпускать. Трость, элегантно висевшая на запястье, когда руки были заняты часами, теперь стояла между ними со сложенными на волчьей головке руками. Серебряная звериная пасть щерилась, словно показывая недобрый нрав ее обладателя. И, словно в подтверждение этому, незнакомец заговорил враждебным, как если бы обращался к своему ненавистнику перед смертной дуэлью, голосом:
— А ты что рот раззявил, сучок? Ворон на ходу считаешь? Наверное, я тебе еще спасибо должен сказать, за то, что, бестолочь, на меня не налетел. Ну я б тебе тогда налетел…
Артема словно громом поразило: он не поверил услышанному и совсем не ожидал такой враждебности к себе. А сердитый взгляд будто что-то требовал от него.
— Я?... — смущенно сумел он выдавить из себя. Неужто это из-за часов, растерянно спрашивал себя Артем.
— Что, язык проглотил? Могу помочь,— вкрадчиво заговорил незнакомец, пригрозив тростью.
Это предложение помощи вдруг не по-доброму воспылило Артема: его остановили, явно полагая, что тот из недобрых побуждений шел наступить на часы, которых под снегом никак не мог видеть, взъелись за это, обругали и нарекли «сучком» и «бестолочью», а теперь весьма недвусмысленно (неясно при том, для чего) грозятся выбивать каждое слово, если это потребуется. Но этого не потребовалось. Трость, с тихим, но отчетливым звуком бичевавшая открытую ладонь, остановилась, когда мальчик заговорил:
— Спасибо, но ваша помощь мне не нужна. Да и за что бы благодарить сучка, разинув рот считающего ворон? Знай я, что под моей ногой ваши часы, я бы и сплясал на них, а затем пнул куда подальше. С бестолочи ведь спроса нет, так?
Теперь незнакомец имел вид получившего пулю дуэлянта от пораженного им же соперника. С возмущенно округленными глазами он слегка отшатнулся от мальчика. Руки сжали изящное древко до белых костяшек. Вот дурак, теперь думал про себя Артем. Вся сердитость улетучилась со сказанным, и теперь он сжался, ожидая обоснованного прилета по затылку вполне увесистой на вид трости или продолжения разговора. Или и того и другого вместе. А ведь можно было просто извиниться и уйти, и пусть бы кипешивал себе и дальше...
И вдруг незнакомец фыркнул. Затем засмеялся приятным звучным смехом, как если бы услышал очень смешной анекдот, или стал его свидетелем. Мальчик в недоумении смотрел на него, чувствуя, как напряжение между ними быстро тает, и от облегчения ему тоже захотелось зайтись хохотом. Но он ждал, что же теперь выкинет его странный собеседник.
— Твой дрожащий протест знаменует мой успех, — все еще посмеиваясь, он утер невидимую слезу, а затем с улыбкой добавил: — Признаю, не ожидал, что мне удастся тебя хоть немного раскрепостить, но это лучше, чем приносить пустые извинения. А попроси ты прощения, тогда я, может, и вправду пустил бы в ход свою тросточку. Агел.
Артем, все еще в замешательстве, пожал протянутую руку и тоже представился. Теперь зеленые глаза смотрели с нескромной заинтересованностью.
— Конфликт исчерпан, можешь выдыхать. Я надеюсь, ты не будешь против моего общества? Думаю, нам есть о чем поговорить, но заскучать не дам, обещаю. Мой господин велел узнать о тебе как можно больше.
Из короткого знакомства Артем уже понял, что отказ будет игнорирован, поэтому ничего не ответил. Для чего только было его раскрепощать? Для легкого и полного разговора? Что еще за господин? И какое необычное имя, откуда оно? Агел шел рядом с мальчиком с легкой улыбкой, словно ни для кого на тот момент не составляя собой большой загадки.
Он сыпал Артема вопросами, но так ненавязчиво и легко к ним подводил, что мальчик и сам не замечал, как непринужденно на них отвечает. Интересовался он почти всем, от его взглядов на философские вопросы и религиозную этику до любимых писателей и умения играть в шахматы. Затем неожиданно начал повествовать о паломничестве страдающего Средневековья, о наказании души и тела в тяжелом и обременительном пешем пути с Европы к святым землям Сирии и очищении от грехов и злых помыслов по достижении высшей для них цели: исповеди в Иерусалиме. Агел с жаром поддерживал эту идею, утверждая, что только через страдания человек засвидетельствует тяжкое бремя Христа и возрадуется своим мукам. Артем был поражен и вместе с тем восхищен знанием своего собеседника, он с интересом продолжал его слушать, и казалось, заражался его пылом. Но ни слова ни о каком-то господине, ни о нем самом Артем так и не услышал, а спрашивать так и не решался.
— Похоже, пришли, — заметил он, когда до дома и впрямь оставалось только рукой подать. — Для меня было приятно знакомство с человеком, умеющим не только толковать, но и молчать, чему многим, как освоили речь, научиться куда сложней. Ты многое о себе рассказал, чем доверился мне, и я очень признателен за твои откровения, — в задумчивости Агел внимательно всматривался в Артема, что-то про себя соображая, и про себя тихо изрек: — Должно быть, я начинаю вас понимать, мастер, — и нормальным голосом продолжил: — Вскорости, мальчик мой, ты узнаешь и о нас, но всему свое время: это не единственное наше свидание. Au revoir.
Попрощавшись, Артем развернулся и зашагал к дому. Он захотел проводить Агела взглядом, но, обернувшись на пороге, никого на улице даже издали не увидел.
— Вернулся, вернулся! — радостно закричала сестра, когда Артем прошел на кухню. Вот он, пышущий здоровьем ангелок с легким румянцем на щеках (наверное, недавно играла во дворе). По крайней мере, именно сейчас Юля выглядела вполне здоровым радостным ребенком, не обремененным никакой болезнью.
— Привет, Юль, — поздоровался он и погладил ее голову, слегка растрепав темные волосы. — На кухне помогаешь?
— Ага, только мама почти ничего мне не дает. Поиграем в приставку? — спросила она, когда Артем уже поднимался в свою комнату.
— Может, позже.
Уже в комнате он переоделся и сел за уроки, а после них собирался уделить время Юле. Ее образ невольно напоминал Артему заточенную в башне Рапунцель (чье имя — название цветка, употребляемого в салат) или обращенную в лебедя Василису Премудрую в плену у Кощея. Словом — маленькую царевну, под строгим запретом не покидающей своей серой обители, а он — верно служащий ей бурый волк.
А без дела она не сидела, с улыбкой подумал Артем, посмотрев в окно: во дворе теперь стоял обвязанный шарфом снеговик с глазами-пуговками и широкой улыбкой из бусинок, руками была пара растопыренных веток, а носом за место морковки служила сосулька.
После уроков он поиграл с Юлей в приставку и посмотрел с ней мультфильмы. Довольно рано, где-то в четыре пополудни, стало вечереть, а чуть позже с работы вернулся отец, за ужином рассказывал о газетных статьях завтрашнего выпуска, прошедшие через его редакторские руки. После застолья Артем вернулся в комнату, достал черновики своего будущего произведения, сел и больше часа увлеченно вносил необходимые правки и дополнения. Maman держалась того скептического мнения , что увлечение это непостоянно, как непостоянны сменчивые времена года, и со временем нестойкие снега потают без следа, распустится весенним бутоном что-то другое, но вопреки всему выражала симпатию к его делу; отец же поощрял его покупкой нужной ему книги и говорил, что у него есть потенциал издаться раньше, чем это сделала Мэри Шелли.
Именовал он свою работу коротко, но надеялся, что ее название сразу приковывало бы блуждающий по книжным полкам взгляд читателя — «Черный горизонт». Повествовалось в будущем романе о переселении человечества и всего живого с умирающей Земли на другую планету, — Немезиду — на «Ковчеге», огромном космическом флагмане, бывший, как и ветхозаветное судно, единственной надеждой на спасение. Но как только он покидает Солнечную систему, на его борту происходят первые случаи смертей животных, а затем и человека. И если не разгадать причину загадочного мора, «Ковчег» может никогда не достичь Немезиды.
Веки начинали устало смыкаться, когда за окном воцарилась непроглядная темнота. Телевизор в комнате напротив давно умолк, и ничто больше не нарушало ночной тишины. Мальчик убрал рукописи в ящик стола, выключил настольную лампу и через мгновение уже был в кровати. Перед сном он думал о недавнем знакомстве с Агелом, воспроизводил в голове их разговор, гадал, кто же он такой, о каком мастере он обронил про себя? Может, это и есть тот господин, о котором он упомянул лишь мимоходом? Зачем он мог ему понадобиться? Зацепиться из его слов было не за что, и Артем подумал, что разговор неслучайно был выстроен подобным образом. Поблуждав в бесплодных мыслях еще немного, он крепко уснул.
Глава 2. Дары мастера
Настало утро четвертого дня, как Агел никак не появлялся. В небе, сколько глаз хватал, висели темные свинцовые тучи, обещая в этот же четверг укрыть все еще одним слоем белых ледяных одеял, поэтому в ранние часы было еще темно.
На переменах, уже во второй день после подслушанного Артемом Валиного известия и наказа Мити никому из троицы об этом не рассказывать, все в классе только и делали, что обсуждали пропажу их одноклассника, Сашки Колесникова. Почти каждый из учеников говорил, что был он чудаковатым, а некоторые девочки даже побаивались его. Так, полгода тому назад он разбил в школьном коридоре окно, когда крутился с ранцем. Ручка не выдержала нагрузки и оторвалась, старенький портфель разбил стекло и вылетел во двор. Возместить ущерб пришлось и без того бедствующему сиротскому приюту, в котором Колесников и воспитывался. На перемене, во время игры в настольный теннис, недовольный проигранной партией, он лопнул шарик, а ракетку пустил в оппонента, Ромку Фадеева. Она угодила ему в лицо, из носа сразу забил кровавый ручей. Удар получился такой силы, что нос искривило в сторону. Чуть позже его выправили на прежнее место, но с тех пор Ромка дышит через него с едва слышным присвистом. Но Колесникова это нисколько не тронуло, он даже и не думал ни перед кем ни за что извиняться. Драки так же числились в обширном репертуаре хулиганств Колесникова, но после конфликта с Димой он несколько посмирел: получив сначала от раззадоренного Мити, отхватил затем и от Миши, раза в три больше и сильнее Колесникова. Должно быть, оскорбления в Митин адрес он воспринимал как и в свой.
Историй было еще множество, и не покидало ощущение, что чуть ли не половина из них — выдумки, ради больших сплетен и безжалостных осуждений пропавшего. Артем не был знаком с Колесниковым лично, но его поражало, какой безнадежно ужасный портрет рисовали языки его одноклассников, он не хотел верить их наговорам и внутренне жалел Сашу — не по своей все же воле он был невеликого ума, и уж тем более — безпризорным сиротой.
В этот день никто в классе больше не обмолвился о нем.
Прозвенел звонок с последнего урока, математики, на которой Артем просидел почти все время скучающе смотря на далекую линию леса за окном: ему были хорошо известны все свойства обыкновенных дробей, и пока кто-либо вызванный к доске решал на ней пример, Артем быстро производил вычисления в уме и сразу записывал в тетрадь свои решения с ответом, которые всегда оказывались верными.
«Это не единственное наше свидание» — говорил Артему на прощание Агел, перед тем как безызвестно куда-то пропасть. Эти слова теплили в нем надежду на скорую встречу — он еще не думал о нем как о своем друге, это казалось ему опрометчивым, ничем не подтвержденным, но мысль об Агеле как о хорошем человеке вполне допускал; особенно мальчик хотел узнать, что Агел имел ввиду, говоря о некоем заинтересовавшемся им мастере. Но также он приказывал себе быть настороже, ведь это мог оказаться детоубийца, наподобие «Уральского монстра», о котором среди прочих писалось в криминалистических хрониках; тот предпочитал расправляться с детьми помладше — ничего не стоит уговорить четырехлетнего ребенка сходить вместе «за конфетами». А ребятам постарше можно и придумать звучную легенду, например, о господине-мастере, и взять себе добавляющее мистики имя; и все же Артем сомневался, что Агел ему лгал — слишком настоящими и непринужденным были его поведение и речь, а как глубокомысленно он посмотрел на мальчика, проговорив про себя: «Должно быть, я начинаю вас понимать, мастер»... И в довесок ко всему, какая-то часть его разума наивно полагала, что человек в новеньком смокинге не может быть убийцей.
Увлеченный своими мыслями и неспешными сборами покинуть почти опустевший класс, Артем не сразу заметил, как возле него кто-то стоит. Что-то трепетнулось в нем, когда он понял, что это Соня.
— Привет, еще раз, — улыбнувшись, она протянула ему руку. От неожиданности Артем не сразу понял, что с ней делать, но затем неуверенно и осторожно, будто берясь за хрусталь, пожал маленькую ручку. Она улыбнулась еще шире, что, помимо собственного ощущения, сказало о предательски проступившем легком румянце. Она заговорила:
— Так все унеслись, словно всем чума какая в голову ударила. Боятся, что-ли, что весь снег завтра растает... Не успела даже компанией обзавестись — все лучше, чем идти одному. К тому же я могла бы побыть тебе личным экскурсоводом, если ты еще не со всем здесь знаком. И если тебе по пути, конечно.
Артем оторопел. Еще ни одна девчонка не подходила к нему с предложением о прогулке, и уж тем более не уговаривала его (хотя был в этом не совсем уверен) согласиться на ее общество. Он не видел никаких причин для отказа, и сразу дал ответ:
— Да, я буду рад компании, — сказал ей Артем. — Гид бы мне как раз не помешал.
Вместе они покинули школьный двор, свернули налево и не спеша пошли по улице, оставляя позади радостный гомон от снежных забав. Небо продолжало хмуриться, из-за спрятавшегося за тучи солнца день выглядел серо и безрадостно, но Артему нравилась царившая сейчас загадочная безмятежность вместе с бодрящим морозцем.
Его спутница оказалась на удивление словоохотливой. Она рассказала, что не все учащиеся живут в их поселке: многие приходят с соседних хуторов за две-три версты по лесам и полям, а с весны, когда все снежные сугробы потаяли, садятся за велосипеды. Некоторые из старшеклассников приезжают на натертых до блеска «Ижах», «Юпитерах» или «Явах», но таких было по пальцам пересчитать. Также Артем узнал, что Митя действительно был в авторитете у всего класса, все считались с ним как со старшим братом, а Мишу, всюду идущего за Митей как на поводке, побаивались: хулиган был крупнее и выше любого своего одногодки, но с Митей вел себя куда покладистей чем даже при преподавателе, так что издевки с его стороны наблюдались крайне редко. А старая ушанка, которую он носит, была ему не просто головным убором, но предметом гордости — в ней его дед прошел войну.
Говорила Соня еще много, почти без умолку, словно вела непринужденную беседу со старым другом, чему Артем был только рад; от него же требовалось только иногда вставлять свое слово. Но, как бы он ни хотел, чтобы дорога тянулась и тянулась, ей пришел конец, когда Соня произнесла:
— Вот здесь я живу. Не хоромы, конечно, но и не последняя халупа какая-нибудь, — она указала на массивный сруб с расписными оконными рамами и застекленной верандой. Двор огораживали ровные шеренги частокола. Поравнявшись с калиткой, они попрощались. Артем глазами проводил ее до двери и бодрым шагом направился домой.
Дома его встретила Юля, заметив ему, что вернулся он позже положенного. Обратив внимание на настенные часы в кухне, он понял, что «позже положенного» растянулось без малого на целый час. Там же мать, тоном, не терпящим никаких препирательств (и нередко возымевавшим власть даже над отцом), сделала ему строгий выговор, предупредив, что на улицах полно бродячих собак, и хоть ни одна ему не повстречалась, спорить Артем не стал. Он поднялся к себе в комнату, переоделся и сел за уроки, а после них достал кипу бумаг, на манер документа перевязанную веревкой, с аккуратно выведенным на первом листе крупными буквами названием — «Черный горизонт», а на самом верху — скромно маленькими — имя автора: Артем Васнецов. Из всей кипы черновых набросков и идей главная работа занимала пока только сорок страниц, отдельно скрепленные зажимом. За ними он просидел около часа, когда явилась Юля с просьбой поиграть с ней в «Понг». Артем согласился и, убрав рукописи обратно в ящик (мыслями он все равно был далек от них, все еще с Соней), вместе пошли в ее комнату. За игрой он незаметно ей поддавался, а после каждого забитого в его поле мяча хвалил ее умение играть, от чего та отмахивалась, обвиняя его в уступках, но легкий румянец говорил, что лесть девочке очень приятна. После игры включили мультфильмы и смотрели до ужина. Во время трапезы с работы вернулся отец, на крыльце обстучав обувь от снега. «Привет, чадушко!» — весело сказал он Юле, когда та побежала его встречать. Выглядел он уставшим, о чем говорила натянутая улыбка и прорисовывающиеся под глазами мешки. Дав Юле понести свою сумку, с ней в обнимку он сразу пошел на второй этаж.
После ужина Артем вернулся в свою комнату и достал с книжной полки Артура Конан Дойла. Но если от «Черного горизонта» его отвлекали мысли о Соне, то от сыщика с дедуктивным методом расследования назойливой мухой донимали сказанные на прощание Агелом слова, из-за чего чтение превращалось в бессмысленное скитание от строчки к строчке: «это не единственное наше свидание». У него скопилось множество вопросов, ответы на которые он все дни надеялся получить от этого загадочного человека. Однако тот не объявлялся вот уже четвертый день. Чем-то он был занят все это время? Повстречаются ли они когда-нибудь еще? Глаза давно перестали блуждать по страницам, когда Артем очнулся от собственных мыслей. За окном стало почти черно, хотя был еще не поздний вечер. Уставший и с тяжелой головой, мальчик отложил «Приключения Шерлока Холмса», завел будильник и, хотя было только девять вечера, укрылся в постели на час раньше обычного. Дрема не заставила себя долго ждать, и быстро затянула в сон.
Но сон оказался на редкость тревожным. Он играл с Юлей в ее комнате, и вдруг та с чего-то засмеялась; засмеялся и он. Но скоро веселый девичий смех превратился в прерывистое и истерическое «ха-х!», походившее на собачий лай; последним слогом Юля с натужным хрипом вбирала в себя воздух через сжавшиеся дыхательные пути. Она задрожала и упала, маленькое тельце забилось на полу страшными судорогами, а глаза закатились до самых белков. Но даже в припадке, изгибаясь конечностями, девочка продолжала издавать до визга высокий лающий смех, от него же задыхаясь. Она будто стала одержима чертом, и тот теперь как мог извращался над ее духом, ломал ее тело, чтобы получить себе невинную души. Артем смотрел на сестру давясь от смеха слезами, и, как бы он ни был за нее напуган (от ее визгов заходил каждый волосок), ничего не мог с собой сделать. Вдруг Юля резко изогнулась, неуклюже повалилась на бок и ударила головой об пол с такой силой, что Артема как ударной волной выкинуло из кошмара. Проснувшись, он хватил воздух как неожиданно окаченный ледяной водой; от проступившего холодного пота в постели было на удивление прохладно. Только проснувшись, Артем все еще хорошо представлял этот безумный взгляд пустых белков, и был только рад тому, что оказался свидетелем не больше чем дурного сна. Облегченно вздохнув, повернулся на другой бок и, зажав ладонь между колен, так и затих. Ему подумалось, насколько отчетливо и громко прозвучал удар, будто был он наяву, а не игрой вдруг взбудоражевшегося воображения. Но прислушавшись к ночной тишине, ничего особенного в ней не обнаружил, только еле слышимый, если затаить дыхание, тихий отсчет секунд будильника да негромкое сопение с родительской комнаты. Под умиротворяющие звуки засопел и сам Артем.
ТУК.
Застигнутый врасплох, он дернулся всем телом и, поднявшись на локтях, испуганно посмотрел в окно. Теперь он был уверен: первый пробудивший его звук был таким же настоящим, как и этот. Но кому могло взбрести бросаться в окна снежками на ночь глядя, и для чего? Мальчик нашарил на прикроватной тумбе будильник и прищурился в него: тринадцать минут первого. Но не смотря на довольно поздний час о сне теперь не возникало и мысли.
ТУК.
Да и дадут ли теперь мне уснуть, с раздражением вдруг подумал Артем, откидывая покрывало и поднимаясь с нагретой постели. Кто бы это ни был, он требовал его внимания, а потому наверняка продолжил бы тревожить его сон. Он подошел к окну, на стекло которого налипло три небольших пятна, отдернул занавеску и выглянул во двор. В черноте слабо проглядывался валивший крупными хлопьями завораживающий снежный вальс, но Артема он вовсе сейчас не интересовал; вплотную прижавшись к холодному стеклу, он напряженно вглядывался во двор, сколько это позволяли темнота и снегопад, и строил догадки, кого мог увидеть. Краем глаза он уловил какое-то движение и посмотрел почти под самым окном, где ему махал рукой темный силуэт. Пристально вглядываясь в пришельца, Артем различал более резкие очертания черного образа, и сердце его встрепенулось, когда за фигурой он признал своего недавнего знакомого. Он помахал в ответ и увидел, что Агел куда-то указывает своей тростью, а затем сам направился в указанную сторону. Артем тихо вышел из комнаты, на носках, крадучись как в каком-нибудь мультфильме комично широким шагом, опасаясь скрипнуть половицей, пересек коридор, спустился в прихожую и, став у двери, с волнением ждал появления полуночного гостя. Через минуту в нее раздался негромкий стук, Артем тут же защелкал дверным замком и настежь отворил дверь. На крыльце, небрежно смахивая с себя налипший снег, стоял Агел. В приветственном жесте сняв шляпу, он оживленно произнес:
— Первым же абцугом в прошлом тебе выпала тройка, сегодня вскрылась семерка, а в следующий раз, и «лбом», и «соником», покажется заветный туз!
— И тебе здравствуй, — пораженный, Артем пропустил его в дом, оставил на вешалке принятый головной убор и пошел вслед за Агелом на кухню, где тот уже вальяжно уселся за столом, закинув ногу на ногу.
— Не стой как бедный родственник, Артем, — сказал он звонко, — не ты у меня в гостях, чтобы ждать приглашения за стол.
— Пожалуйста, говори потише, — тихо попросил Артем, усевшись напротив гостя, — в доме же все спят.
— Ничей сон мы не потревожим, можешь не думать об этом.
Артем был немало удивлен возбужденному состоянию друга, а с последним заявлением он посмотрел на него с недоверчивым прищуром, но различить лица в темноте никак не мог. Агел, должно быть, даже в темноте прекрасно видел неверие, с которым на него смотрели, или так же хорошо об этом догадывался, поскольку, к ужасу мальчика, протяжно запел, аккомпонимируя себе редким стуком трости:
Ми-лый чё, да ми-лый чё,
Навалился на плечо?
Да я ми-лая, ничё,
Я влюбился горячо.
Не ругайте меня дома,
Меня не за что ругать!
Мое дело молодое,
Мне охота погулять.
Артем испуганно уставился на Агела и, затаив дыхание, весь обратился в слух. Ни малейшего скрипа половиц, ни единого шороха, как и шума возни разбуженных с комнат сверху. В него закралась мысль, а не было ли его пробуждение ложным, сном во сне, и на всякий случай пару раз больно ущипнул себя под столом.
— Они проснутся не раньше, чем того захочу я или мой господин, — уже спокойно произнес Агел.
— Почему ты так уверен? — настороженно спросил Артем, так же тихо. С каждым словом Агела беспокойство воспламенялось в мальчике с новой силой и разбрасывало бойкие снопы искр в груди. Он больше не был уверен в настрое продолжать разговор, от былой радости свиданию не оставалось и следа.
— Ну, будет тебе тревожиться, — успокоительно протянул Агел, будто считав его мысли. — Твои родители сейчас в летаргии, как и девочка, — в состоянии, даже докторами зачастую не отличимом от смерти. Но скоро их мертвенный сон перетечет в обыкновенный, сердце оживет и разгонит по венам жизнь, и на утро они проснутся как ни в чем не бывало. А до тех пор никто из них не нарушит наших разговоров, как и мы их сна.
Артема поразило, насколько аристократично спокойно, беспристрастно Агел рассказывал о теперешнем состоянии его семьи. На мгновение поредевшие тучи обнажили бледный, в дымке лунный лик, тени в кухоньке едва шелохнулись от слабого свечения, и он наконец увидел обращенное к нему едва тронутое улыбкой лицо; от игры света и тени оно казалось холодным и незнакомым; застывшая маска бесхитростного выражения никак не выдавала настроения ее хозяина, что обеспокоило сильнее прежнего. Когда все снова скрылось в черноте, Артем сидел с легким головокружением и теперь особенно больно жал между большим и указательным пальцами.
— Зачем ты здесь, Агел? — спросил он, без дрожи в голосе, воздержавшись от намерения немедленно вскочить и побежать в комнаты родителей и Юли; он с тяжелым сердцем доверился Агелу, чувствовал, что иного выбора у него нет: он полностью во власти этого человека.
— Рад, что ты так быстро созрел для fond de l’affaire, — степенно произнес Агел и на некоторое время умолк, обдумывая, как бы начать; затем придвинулся к столу и почти торжественно заговорил: — Я здесь, чтобы ты познал себя, перестал бездумно брести на чужой свет, но чтобы сам стал светочем для других — одной ночи для этого недостанет, но, как и в любом другом деле, здесь важно начать — и, наконец, проявить в тебе дарование от моего высокого господина; научу и взывать к нему в любой момент, но это не сегодня...
— Ты был прав, Агел, — не выдержал наконец Артем; слова Агела представлялись ему стрелами, выпущенными в его каменные стены настороженности и высокие башни несогласия, бесплодно от них отскакивающими и бьющими далеко от бойниц в его осознание. Но росло ощущение неумолимо приближающихся осадных машин, угрозы которых, однако, пока никак ему не проявлялись: — я не могу поверить ни во что, сказанное тобой, и не уверен, хочу ли знать, кто этот твой господин, которому я так обязан за какое-то «дарование». Если ты в здравом уме и памяти, тогда я не понимаю, что за игру со мной ты ведешь, зачем так зло шутишь?
После этих слов Агел медленно выпрямился и заговорил строгим голосом человека, чье достоинство было оскорблено неаккуратным словом, и он с тихой угрозой требовал бы взять его обратно:
— Мой рассудок пока меня не подводит, но я вовсе не удивлен, что мне приходится тебя в этом убеждать, как и в том, что никаких игр играть с тобой не намерен. И ничего достойного зваться шуткой я не говорил, как и мой хозяин, когда отдавал мне поручения по твоей персоне и наказывал строго их соблюдать. Его щедрость на дары настолько же велика, насколько и жестокость к бездумно их отвергающим, а щедр он безмерно, потому «шутить» с твоей судьбой станет по-настоящему зло; для того я и здесь — чтобы упредить твой неразумный отказ и показать, кто ты теперь есть. Далековато мы, однако, забрели на сегодня, — после тихого вздоха, как если бы испустил пар, уже более мягко заговорил он. — Понимаю, я несправедлив, требуя от тебя безоговорочного понимания в этом, как тебе, несомненно, кажется, абсурдном и несвязном разговоре; извини меня за излишнюю завуалированность и абстрактность в выражениях, но сказать больше и определенно мне пока не позволено.
Лунный свет неверно забрезжил в окно, робко очертив собой границы с уступчивыми тенями и обнажив перед мальчиком все то же непроницаемое напротив него лицо. Может, это было лишь игрой света и тени, но едва заметно оно словно подернулось виной. Рука Агела проникла под одежды и вынула с внутреннего кармана часы со свесившейся за ними цепочкой. Откинув крышку (в ее центре сверкнул рубин), Агел всмотрелся в циферблат.
— Одними лишь разговорами сыт не будешь, это нужно осязать на себе, — стройная рука закрыла часы с тем же приятным щелчком и упрятала их внутри одежд; каждое ее движение, элегантно-ловкое и точно выверенное, невольно притягивало к себе взгляд. Агел миролюбиво посмотрел на Артема, и сказал просто: — Собирайся.
— Куда? — спросил тот, но уже заранее готовый ответить отказом.
— Пойдем на прогулку. Или ты предпочтешь идти в пижаме? — любезно поинтересовался он, и прежде чем Артем успел возмутиться, негромко, но твердо произнес: — Ты еще не знаешь, от чего отказываешься, мальчик. Я умолчал о самом главном, — теперь Агел смотрел на Артема с умилением; ему доставляло большое удовольствие воздействовать на юный впечатлительный ум. Он перебирал пальцами по столу, словно догадываясь, как тому нравится наблюдать за его рукой. Исключительно коварный и пробирающий ум заиграл в его глазах, когда свет ядовито-зелеными кольцами налился вокруг черных зрачков. — Милостивый мастер Боэмунд прогонит назойливую Грудицу, причиняющую хрипы и занимающую девственную душу.
Все в нем дрогнуло, слова тараном ударили в его ворота и сотрясли все стены. Все же его не обмануло бьющее тревогой предчувствие чего-то неотвратимо приближающегося, готового сорваться с языка Агела, и росшее по мере того, как спокойно тот отвечал на его вопросы, терпеливо объяснял вещи, походившие на вздор душебольного и словно следил за ходом его мыслей, но он не мог и помыслить, что это как-то коснется его Юли. Спрашивать, про нее ли идет речь, для Артема не было никакой нужды — он узнал одно из славянских имен лихорадки, той, что причиняла удушья; а кому еще могла принадлежать занятая ею девственно чистая душа, как не ребенку? Конечно, Агел знал о Юле не хуже Артема, конечно знал, что ради нее он не откажет ни в чем, как и знал каждую струну, за каждую из которых дергал то строгими замечаниями и тихими угрозами, то торжественными высказываниями и мягкими речами. Перестук пальцев, что только сейчас заметил мальчик, прекратился, и больше ничто не нарушало угодной размышлениям тишины. Густые тени сомнений и тревог были в мальчике, но все они метались в сокровенные закоулки сознания перед крепнущим светом надежды, и он неуверенно спросил:
— Но как?
— Об этом мастер расскажет тебе самолично. Собирайся, — прозвучало в конце не приказом, но и не мягкой просьбой: краткий лаконизм того, что должно быть — и будет — исполнено.
Мальчика пробрала дрожь при мысли о недавнем кошмаре с Юлей, какой, как и все дурные сны, казался сильно утрированным, но некогда испытанный от него ужас за Юлю толкал немедленно что-то предпринять, принести на жертвенный алтарь в ее отраду и эту, и сотни других ночей, возгареть, наконец, на нем самому и стать ей целительным благоуханием. Агел не моргая следил за Артемом с лукавой ухмылкой, словно знал все содержащиеся в нем мысли, как если бы смотрел в открытую книгу и с жадностью поглащал строку за строкой. Легкий поклон головы окрасил загадочное выражение ее лица в откровенно-хищное коварство; глаза теперь не просто издавали слабое свечение, но горели двумя зеленымы огнями: он уже знал эпилог зримых только ему беспокойных и беспорядочных строк.
— Я сейчас, — сказал Артем и медленно встал из-за стола. Агел сделал то же самое и направился за мальчиком вслед, редко скрипя половицей и ступенью за его спиной.
На втором этаже, рядом со свей комнатой мальчик остановился и через плечо посмотрел на дверь в Юлину спальню, но Агел как чему-то дурному неодобрительно покачал головой. Никакого сопения с родительских покоев теперь слышно не было. В доме стояла пугающе мертвая тишина. В комнате он переоделся и вместе с Агелом спустился в прихожую.
— Это тебе ни к чему, — сказал он мальчику, когда тот обулся и стал одеваться в куртку. — Сегодня ты будешь в среде живительного света мастера, а он убережет тебя даже в самую лютую стужу.
Артем с немалым сомнением отнесся к замечанию, но куртку повесил обратно: в торжественных интонациях Агела он угадывал строгое отторжение к каким-либо возражениям, и, будучи в полном его распоряжении, не хотел даже представлять, чем чревато несогласие.
Агел взялся за дверную ручку, но, как бы что вспомнив, вдруг замер и посмотрел на Артема.
— И вот что еще, — серьезно заговорил он. — Когда апостол Петр увидел идущего по морской ряби к его лодке Иисуса Христа, он взмолился: «Господи! если это Ты, повели мне прийти к Тебе по воде». Он повелел: «Иди». И, выйдя из лодки, Петр пошел по воде, чтобы подойти к Иисусу. Но внимание его от Иисуса было отвлечено сильным ветром и разбушевавшимися волнами, охвативший его страх поколебал веру, и Петр стал тонуть. «Господи! спаси меня» — в отчаянии завопил он, и Иисус простер к нему Свою руку, поддержал его и говорит ему: «Маловерный! зачем ты усомнился?».
Апостолу снизошло божественное дарование, но страх и неверие тут же лишили его этого, а сегодня ты сам засвидетельствуешь чудо, потому мужайся и всем сердцем бери на веру его. Как Иисус был рядом с Петром, так и я буду опекать тебя крепкой рукой. А теперь вперед, к извечному и благородному, во имя мастера Боэмунда!
Он отворил дверь и нежно подтолкнул мальчика к выходу. На крыльце в него ледяными клыками хищно вонзился жгучий мороз, отчего он в миг пожалел, что позволил себя уговорить, и немедленно развернулся к двери, но путь к домашнему теплу за ней был прегражден Агелом. Одним быстрым грациозным движением он покрыл расстояние между ними и взял Артема под руку. Холод вдруг отпустил свои острозубые пасти. Морозный воздух больше не горел в легких и не кусал лица, бившая по всему телу дрожь бесследно отступила, и даже пар прекратил клубиться изо рта. Совершенно сбитый с толку, он набирал полную грудь воздуха, теперь не по-зимнему теплого и легкого, и с каждым выдохом, едва ли не до головокружения, удивлялся неестественным переменам все сильнее.
— Агел? Это и есть дар твоего мастера? — спрашивал до глубины души пораженный Артем, рука об руку с Агелом покидая двор. Ему представлялось, что он может разуться и смело идти по снегу босиком как по лебяжьему пуху, убежденный теперь, что это никак ему не навредит.
— Не только моего, но теперь и твоего тоже. Да, он поселил в тебе свет, что будет прогонять пугливые тени невзгод, но сейчас он подобен мерцающему от легкого дуновения свечному огоньку, и без посторонней помощи перерасти в сильное кострище пока не сможет.
Звезды в черном небе мелькали в рассеивающейся облачной дымке, полная луна выглядела холодной скорбной девой и светила белой отчужденностью. Снег мерно хрустел под ногами, свидетельствуя тем наличие трескучего мороза, которого, однако же, Артем никак не замечал; он зачерпнул в свободную руку пригоршню снега, но не ощутил от него привычного морозного покалывания, словно держал терпкий рассыпчатый пух. Мальчик наблюдал за тем, как он тает в его руке, и настолько ему казалось противоестественным, несуразным ощущаемое им тепло, что сознание его на минуту одурманилось от легкого головокружения. Будто он оказался в правдоподобно живой, но не передающей ничего чувственного, безжизненной на осязаемое панораме. И все же как мог, Артем старался не выказывать своих чувств, всю дорогу ощущая на себе косой взгляд Агела.
Они уже прошли мимо школьного двора и свернули на следующую улицу, как Артем стал понемногу свыкаться с происходящим и набрался смелости для вопроса.
— Агел, ты столько говорил о каком-то мастере, причем послушай тебя, так он мудрее всех мудрейших и велик так, как... как сам Творец, — с благоговением произнес мальчик, запнувшись.
Агел так же искоса посмотрел на мальчика и чуть улыбнулся.
— Нет никого, равного Творцу всего живого, но мастер Боэмунд — некоторое его подобие. Когда ты предстанешь перед ним, то сразу это поймешь и непременно восторжишься им. Лучше один раз увидеть, чем тысячу и один — услышать.
— Предстану? Зачем? — с нескромным интересом спросил Артем.
— Мой господин ищет себе приспешника среди людей. Из сотен и тысяч виденных им в трансе и в расположении звезд и планет ты занял почти весь его ум, стал для него numéro un. Но перед встречей ты обязан принять его дарование, не пугаться и не отстранять, но верить и мужаться. А до тех пор тебе будет полезно знакомство со всеми нами, — прежде чем продолжить, он слегка улыбнулся, словно испытывая удовольствие перед тем, что намеревался сказать.— В следующее свидание тебя сопроводит Ферсис. Он умел во многом, потому так дорог нашему господину; он любит произвести впечатление, потому пусть тебя не слишком смущают возможные казусы и курьезы при встречи с ним.
В молчании они продолжали идти вдоль заснеженной улицы, пока Артем раздумывал над услышанным. Ночную тишину нарушал только хруст двух утопающих в снегу пар ног; уличные фонари на линиях электропередач освещали дороги теплым солнечно-желтым светом; небо над ними чуть прояснилось, звезды переставали мелькать в облачной дымке, а луна обнажалась все больше и становилась ясней. И ничто не мешало продолжению разговора.
— «Со всеми нами»? — произнес Артем, чему-то вдруг воодушевившись. — Сколько же вас тогда?
— Пятеро, включая меня — коротко отвечал Агел.
Артем посчитал такой категоричный ответ проявлением нетерпимости, поэтому над следующим вопросом подумал более тщательно, поглядывая вниз, где он старался идти в ногу с Агелом. И вот его озарило вопросом, где тот без вести для Артема пропадал все четыре дня, что сразу же у него спросил.
— В большую часть дел свиты посвятить тебя не могу, ты все же не состоишь в ней, но удовлетворить любопытство в незначительном вопросе мне дозволено. Я был в альпийских предгорьях Швейцарии, Италии, Франции и Германии, по одному дню в каждом из мест. Оказаться где угодно в один шаг не так и трудно, если понимать законы измерений, — ответил он на удивленное и неверящее лицо мальчика. — Мастер Боэмунд отослал меня в Альпы для поиска резиденции нашей свите, с живописными видами на проистекающий с его хребтов Рейн. Что ищется, то непременно найдется, осталось только уладить пару юридических вопросов, прочих формальностей и я владелец уже третьего поместья.
Остаток пути шли в молчании. Мальчик держал в голове куда больше вопросов, чем успел задать, но решительно не хотел показаться Агелу невоздержанным, и тем смутить его терпение и впечатление о нем. Теперь он прикидывал в голове пройденный ими путь и пришел к выводу, что они совершают круг и скоро его замкнут. Продолжали безмолствовать и со следующим поворотом. По одну сторону окраинной улицы Артем наблюдал редкие дома, по другую — линию леса из черных и устрашающе изогнутых в ночи деревьев. И у него было полное ощущение того, что прогулка их подходит к концу, но расставаться с благоговейным теплом никак не хотел, поэтому уже представлял, какое он испытает неудовольствие, отпусти он руку Агела.
Через некоторое время с темноты стал казаться его дом, когда Агел нарушил молчание и негромко произнес:
— Запомни это наше свидание: в эту ночь ты переступил человеческий рубеж, — его голос странным образом успокаивал мальчика, от вдруг навалившейся усталости словно недельного бессония он с трудом перебирал ноги, стараясь сохранить темп с Агелом; теперь он не столько держался за руку, сколько на ней виснул, отметив про себя ее крепость; голова бессильно опрокидывалась вперед, но с немалым усилием он вскидывал ее над плечами, борясь со смыкающимися под сонной тяжестью веками. Весь его организм требовал теперь немедленно впасть в сон, чему он отчаянно сопротивлялся. — Для сегодняшней ночи ты узнал достаточно, чтобы остаться под сильным впечатлением; утро ночи мудреней, а чтобы оно осталось таковым, оставшиеся до рассвета часы дай себе отдых...
На этих словах последние силы покинули мальчика, последнее что он почувствовал перед начарованным забытием, как Агел мягко перехватил его и повел в сторону дома. Говорил он что-то еще или нет, Артем больше ничем не осязал.
Затрезвонил будильник. Проснувшись, мальчик дождался, пока в часах закончится завод пружины и сел в кровати. «Просто сон?» — спросонья подумал он, но тут же усомнился — слишком уж отчетливо помнились те события. Он был в той же пижаме, в какой и ложился, хотя точно знал, что переодевался. Встав, он подошел к шкафу, но вся одежда там была аккуратно сложена по определенным им полкам. Тогда он подошел к окну, убрал в сторону занавеску, надеясь увидеть следы от снежков; все стекло заволокло морозными узорами, а снег то ли отлип, то ли его там никогда и не было. Разочарованный, но и смущенный своей детской наивностью, мальчик, отворачиваясь от окна, вскользь глянул на стол. Что-то на его поверхности сверкнуло, так же отчетливо, как выскочившая в ночь искра от костра. Он подошел ближе и обомлел: на столе, окруженные своей цепочкой, лежали позолоченные карманные часы с изумительными узорами по всему корпусу, но не такими как у Агела. А в центре крышки был не рубин, а насыщенный зеленью изумруд, и он мерцал, как если бы в нем сверкала, играла яркими отсветами озерная рябь.
Глава 3. Ферсис
На следующий день Артем шел в школу с приятной тяжестью в правом кармане кофты, куда он поместил свои часы. Увидев их на своем столе, он долго разглядывал и водил пальцами по рельефному орнаменту золотистого корпуса, на котором узнал искусстные узоры листьев и виноградных гроздей на вьющейся виноградной лозе, а фон за ней очень походил на морозные узоры, какие бывают на оконном стекле. Но едва он их раскрыл, дыхание от восторга непроизвольно затаилось. Фигурные стрелки часов, напоминавшие собой крыши и шпили восточных храмов, указывали на строго ровные и тонкие римские цифры; на лице основного циферблата помимо небольшого окошка даты были еще четыре хронографа, но измеряли они не короткие временные промежутки, как это полагается хронографам, а дни недели и месяцы; третий указывал на фазы луны, а о чем говорил четвертый, Артем так и не понял — крупнее остальных, он содержал в себе замысловатую последовательность чисел и букв, чье значение как-то сопоставлялось с вьющимся от центра золотым сечением и множественными квадратными клетками. Весьма необычным в часах было и наличие девяти прозрачных шариков, разбросанных по всему циферблату. Артем предположил, что это расположение планет солнечной системы, так как каждый из них отличался размерами, и у каждого была своя бороздочка, по которым они совершали свой путь. Его охватывал восторг при мысли о том, что он стал обладателем, без сомнения, сложнейшего механизма. Большой загадкой для мальчика оставалось свечение зернышка изумруда в серебряной оправе на крышке, которое днем ранее привлекло его внимание; но стоило ему взять часы в руки, и свет сразу прекратился, более не объявившись.
Теперь он ожидал встречи с неким Ферсисом, Агеловым товарищем, еще одним слугой мастера. Из скудных объяснений Агела Артем не мог себе представить ни того, ни другого, хотя в случае с мастером возникал фантом властной фигуры, но не более того. Ничего не оставалось, кроме как запастись терпением и ждать дальнейших встреч и объяснений.
Прийдя в школу, Артем сразу занял свое место за партой; время спустя прозвенел звонок на первый урок. Все занятие мальчик скучающе смотрел в окно, изредка обращая внимание на учителя и, для вида, делая кое какие заметки в тетрадь: он хорошо знал все стили и типы речи русского языка, потому мог не переживать, если его вдруг спросят о них. Главным образом он думал о Соне, пригласит ли она его после уроков на еще одну прогулку, а если нет, то предложить ли это ей самому.
По звонку с урока Артем убрал в портфель учебник по русскому языку и вынул по литературе. Еще одни скучающие сорок пять минут, подумал он и встал перед ними размяться. В это время к нему, во главе Мити, подошла троица из Вали, Миши и самого Мити. Артем насторожился, но прежде времени, что это ему сулит, ничего загадывать не стал, лишь повернулся к ним навстречу, готовый их выслушать.
— Здорова, Тёма, — сразу же сказал Митя, протягивая руку. После крепко рукопожатия он огляделся на полупустой класс, облокатился на свободную парту, и уже заговорческим тоном сразу перешел к делу: — У нас назрел план на одну вылазку, только разговор этот строго между нами, конденфициально, ага? — Заинтригованный, Артем кивнул; воспользовавшись этой короткой паузой стоящий рядом Валя шмыгнул, и Митя продолжил: — Ты, небось, слышал о недавнем с Колесом происшествии. С Колесниковым, я имею в виду, — быстро пояснил он. — На днях, как помнишь, по этому случаю в школу участковый приезжал, инструктаж проводил: слушать папку, мать, а в лес и носа не совать, ну и прочее. За самого Колесникова сказал, что за ним милицией уже ведется розыск, да только, как по мне, мало с того толку будет, как они его ни ищи и ни зови. А мы располагаем кой-какими сведениями, правда, насколько они достоверны, еще только предстоит выяснить. Нужен только еще один, для комплекта, и можно отправляться.
Артем несколько удивился такому предложению, и сперва пригляделся к «бригаде»: глаза на хмуром лице Миши смотрели на Артема с легким прищуром неодобрения в дополнение к категорично скрещенным на груди рукам человека твердо с чем-то несогласного; Валя из под линз очков смотрел как бы испуганно, бледноватым оттенком лица он выдавал от чего-то бушевавшее в нем беспокойство; Дима же смотрел на Артема со странной заговорческой улыбкой, кроме как бы вовлечения в озорную затею ничего особого в своем выражении не держа. Никто из них к себе не располагал, а в общем деле Артем решил, что никому бы не доверился. К тому же его смущала пара вопросов.
— Почему же вы просите об этом именно меня, а не кого-нибудь из класса? — спросил он Митю, понимая, что никто кроме него посвящать Артема в свои планы не собирался.
— Считай это посвящением в наш гордый коллектив, — воодушевленно отвечал тот. — И потом, хотя в деле я тебя не видел, но уже могу сказать, что, как ни странно, ты один из немногих в классе, кто не вызывает сильных сомнений: всегда даешь у тебя списать, учишься на «отлично», хоть временами и не шибко внимателен на уроках (да, я это давно за тобой заметил), да и в общем не создаешь впечатления труса и стукача.
Артем подумал, не пытается ли тот ему прельстить, но говорил он не так, как говорят какую-нибудь лесть, а как простую правду, как само собой разумеющееся и от того всем понятное. Своим заговорческим лицом он по-прежнему ничего особенного не выражал.
— Раз вы знаете где искать Колесникова, — сказал Артем, вспомнив о Валином секрете в свой первый день, — так почему бы не сказать об этом милиции? Тому участковому, как я понимаю, вы ничего не сказали.
— Верно понимаешь, — ухмыльнулся Митя. — Оно-то, конечно, правильно, милиции обо всем сообщать, но подумай, можно и самим открыть расследование, чем, в случае успеха, и оказать помощь сыску. А там, кто знает, может и в газету за это попадем, в общем, без внимания не останемся. Ну, так что на это скажешь?
Идея оказаться в центре внимания и увековечить себя на газетной странице казалась довольно заманчивой, но не разрешенным оставался еще один вопрос, озаботивший Артема больше остальных.
— Так что вам известно?
— А вот это, — сказал Митя, подчеркнув свой ответ выставленным указательным пальцем, — узнаешь уже как пойдем на дело. Так как, один за всех?... — спросил он, протягивая руку.
Артем понимал, что мог бы настоять на своем вопросе, и лишь после того как настоял, принять решение. Но его возбуждал интерес и желание участия, поэтому он позволил Мите себя завлечь и с коротким кивком пожал ему руку:
— ...И все за одного.
— Вот это наш человек! — удовлетворенно произнес тот и обратился ко всем: — Значит так: сбор сегодня в четыре у игровой площадки, Тема, Валя, с собой иметь по фонарю, мы с Михой обзаведемся ножами. Как соберемся и удостоверимся, всего ли хватает — сразу в лес. Не опаздывать. Да, и вот еще что... — как бы вспомнив, обратился он к Артему с прошением в голосе. — Дашь математику у тебя списать? А то у Соньки как-то уже неудобно просить, и так не раз выручала, шоколадок задолжали с вагон.
По навострившимся лицам Митиной компании Артем понял, что просил он не только за себя, и отдал в их распоряжение тетрадь с готовым домашним заданием.
Долгожданный звонок объявил конец последнего урока. Мальчики поспешно побросали в портфели свои школьные принадлежности и унеслись на улицу, одевшись на ходу. Девочки с меньшим энтузиазмом покидали класс, аккуратно складывая учебники с тетрадями и без лишней спешки одеваясь в куртки. Артем вышел позже первых, но раньше вторых. Он хотел побыстрее расправиться с домашним заданием и успеть на сходку, потому подходить к Соне не стал. И потому еще, что ему было непросто решиться к ней подойти, что-то его отговаривало, как жар от огня отговаривает подойти к кострищу.
Прийдя домой и переодевшись, он сразу засел за уроки; с комнаты напротив него телевизор транслировал мультфильмы, временами оттуда доносился Юлин смех. Пробежавшись по домашнему заданию, Артем как мог тихо прошел по коридору в родительскую комнату, где застал вяжущую перед телевизором мать. Сообщив о выполненной домашней работе, он попросил у нее разрешения погулять вместе с друзьями из школы. Трение спиц друг о друга прекратилось, она пересчитала петли на одной из них, затем посмотрела в его сторону и со снисходительным вздохом, не потребовав домашнего задания, дала согласие, но сразу оговорила, чтобы тот возвращался никак не позже шести часов. Артем обрадованно поцеловал мать в щеку и, покидая комнату, осторожно прикрыл дверь. Вернулся в свою комнату за карманными часами, и сразу вышел. Тихо пересекая коридор до лестницы, он подумал, а что было бы делать на запрет: сбежать или послушно остаться дома? Что-то бы подумали о нем его новые «товарищи», так и не дождавшись его? Засмеют «трусом» и «маменькиным сынком»? По горькому опыту отдельных ребят он понимал, что стоит провиниться или сдурить один только раз, и это не забудется до конца школьных дней, обрастет насмешливым прозвищем и будет предметом для множеств издевок. И дабы не уронить себя в глазах сверстников, единственным выбором оставалось бы ослушаться и сбежать. А с родителями всегда можно объясниться, ведь они, в отличие от тех же сверстников, смогут его понять и, пусть и не сразу, но простить.
Спустившись на первый этаж, он открыл дверь подлестничного чулана и включил в нем свет. Через минуту отыскался армейский карманный фонарь. Пощелкав на нем тумблер и убедившись в его работе, Артем посмотрел на часы: без тринадцати четыре. В прихожей оделся, часы переложил во внутренний карман куртки, фонарик — во внешний, и вышел из дома.
Небо заволокло непроглядным сводом из туч, улицы выглядели серо и безрадостно. На карнизах домов, проводах электропередач, голых деревьях небольшими группами молчаливо сидели нахохлившиеся воробьи и вороны, провожая мальчика своими черными глазками. С игровой площадки доносились веселые возгласы игравших на ней ребят. Никого из Митиной банды еще не было, но, подходя к площадке, он заметил самого Митю, тоже только пришедшего.
— Взял фонарь? Хорошо, ждем, — сказал он, прийдя к Артему навстречу.
Поняв, что без остальных никаких инструкций не будет, он повернулся к играющим на площадке. Наблюдая за ними, Артем задумался. Играющим было примерно столько же, сколько и Мите, но какой разительный контраст создавало наблюдение за спокойным и расчетливым Митей и беззаботно резвящимися, легкомыслящими ровесниками. Но и самого себя Артем не мог отнести к числу обычных детей; в предыдущей школе его друзей можно было сосчитать по пальцам одной из рук, и пока те учили таблицу умножения и читали не больше шестидесяти слов в минуту, он брался за книги, а те мертвой хваткой брались за него, их общество стало для него куда важней несведущих ни в чем одноклассников. Начиная со сборников сказок Ганса Христиана Андерсона и братьев Гримм, он быстро перешел к Стругацким, Рею Бредбери и Айзеку Азимову. Вместе с научной фантастикой он открыл для себя приключенческую классику Жюля Верна, Джека Лондона, Брэма Стокера и Александра Дюмы. Уже в десять лет он познакомился с двумя титанами мысли русской литературы — Достоевским и Толстым, и знакомство это не прекращалось до сих пор. Голодное до знаний пожарище не успевало утихнуть, и теперь, как на сухом хворосте, быстро раздалось на тактику и стратегию военного искусства в трудах Генриха Жомини, легенды и мифы Древней Греции, предназначенную для студентов философских факультетов «Историю этики Древнего Мира» и главные этапы крестовых походов.
Да, они вместе были белыми воронами среди своих сверстников, но Митя лепился с совершенно иного теста, он словно рос со стремлением под своим началом воскресить «Тяп-Ляп» из всей «шелухи», какую ему удастся привлечь в банду. Такое суждение явилось Артему ничем не больше мимолетного умозрения, какое хоть и не могло разом сложить общего пазла, но несомненно являлось составной его деталью.
Вскоре явились Миша с Валей. Убедившись, что никто ничего не забыл, Митя начал инструктаж.
— Итак, разобьемся на пары: Валя пойдет с Михой, я — с Темкой. Как войдем в лес, включаем фонари и отдаляемся друг от друга в пределе их видимости. Ими же будем посылать периодичные сигналы: одно продолжительное выключение — это просьба о сближении, если деревья стоят плотно, что не пропускают свет или он едва в зоне видимости; два коротких — предупреждение одной группе об экстренном возвращении другой, например, кто свихнет ногу и не сможет идти дальше и, наконец, три коротких потуханья — немедленный сбор у сигналящих. А чтобы не заблудиться, откуда пришли, мы с Михой будет делать насечки на деревьях, так, чтобы они смотрели нам в спину когда мы пойдем дальше. По ним и будем возвращаться. Есть вопросы?
Вопросов не было. Вчетвером они покинули игровую площадку с разбушевавшимся на ней весельем. По дороге Митя, шедший во главе компании, насвистывал знакомую мелодию, а через время Миша подхватил мотив и запел мелодичным басом: «...Выходила на берег Катюша, на высокий берег на крутой...». Свой высокий голос присоединил и Валя, затем в такт чистому, едва ли не птичьему свисту запел и сам Артем. Изредка вспархивали с насиженных мест воробьи с воронами, а те, что оставались сидеть, хохлились и глазами-бусинками глядели вслед уходящим под свист и пение ребятам.
Наконец вышли из хутора. Перейдя через отделявшую от леса полянку почти по колено в снегу, остановились у его кромки, Митя еще раз довел инструкции, включили фонари и двумя группами вошли в лес. Отдаляясь друг от друга, Артем все время держал фонарь в направлении Вали, Валя — в направлении его. Свет был довольно тусклым, еле различимым под уходящим солнцем, к тому же он часто исчезал под множеством разделявших их деревьев — обнаженных берез, осин и покрытых снежными шапками высоких сосен, приземистых хвой и елей. Когда Митя ножом выковыривал в коре очередную насечку (заглавную «М» с перевернутой галочкой в ее середине, делая ее похожей на корону, и вдовершение — по точке над каждым ее зубцом) в Артема закралось сомнение. А что, если они набредут на голодного и от того свирепого шатуна? Или один из фонарей перестанет светить? Но при втором исходе, соображал он, одна из групп просто пойдет на свет другой, и вместе покинут лес по вырезанным указателям. Но как быть с первым? Или, может, Митя так же это допускал и в тайне от всех держал при себе заряженный ПМ? А что тогда Миша с Валей? Как долго они еще будут блуждать и за чем? Ко всему прочему в груди вдруг неприятно заерзало чувство вины перед Юлей, ведь она, безусловно, ждала его, чем бы ни была занята, а он пренебрег ее сестрицкой любовью к нему. Вернусь, решил Артем, обязательно расскажу ей все как было, и тем хоть как-то перед ней искуплюсь. С каждым шагом росло ощущение бесплодности их авантюры, и тем сильнее обострялось желание вернуться домой.
— Так что, Мить, расскажешь куда мы идем? — спросил его Артем, когда тот вырезал очередную корону. — Мне пока ясно только то, что раз ищем, то сквозь землю Колесников не проваливался.
Закончив с пометкой, Митя обернулся к Артему с легким удивлением.
— Ну да, такой у нас был уговор, — произнес он, глуповато улыбнувшись. — А я и забыл совсем рассказать. Только я и сам знаю немного, но прояснить кое-что могу, — он зашагал, Артем держался рядом с ним, посматривая на пропадающий, но тут же возникающий свет Валиного фонаря; день быстро угасал, и он набирал силу. — Мы про Сашку раньше других узнали — сам знаешь, кто эти «мы», — считали, заболел, раз не является, или снова истерику в детдоме закатил, с ним, если верить другим детдомовцам, такое случалось нередко. Потому не придали этому никакого значения, облегченно вздохнули и забыли. А через пару дней Валя говорит, что тот пропал вез вести, и рассказывает, что сбежал он от воспитательниц с парой товарищей, и вместе побрели через лес. Вскоре попадается им замерзший пруд, и Колесников, не мучая себя никакими думами, разбежался и прокатился по льду. Проскользил далеко от берега, и собирался еще дальше, но подскользнулся и всем телом на лед. Тот не выдержал и треснул, он с головой провалился в ледяную воду. Как он ни кричал и не барахтался, но те двое на помощь ему так и не пришли. Они вернулись в «Звездочку», на все вопросы о Колесникове отвечали, «сбежал». Видать, стыдно стало за свое преступное бездействие, испугались в позоре увязнуть, раз правду расскажут... — Митя замолчал, остановился перед сосной и в задумчивости вырезал на ней метку. Пока он был занят и стоял к Артему спиной, он украдкой достал из куртки часы и откинул крышку: пять минут шестого, указывали стрелки. Было уже довольно поздно для зимнего дня, смеркалось, усиливался немеющий лицо и пальцы мороз. Дальнейшие хождения на сегодня следовало прекратить, и Артем надеялся, что Митя был полностью солидарен с его мнением.
— Меня только не оставляет в покое, — заговорил Митя, шагая теперь менее уверенно, — откуда об этом всем знает Валя. И не признается никак, шельма, но поклялся даже, что не врет, настолько уверен в своем.
— Может, те двое ребят ему и рассказали о случившемся?
— Может и так, только очень сомнительно, — недоверчиво ухмыльнулся Митя. — Я больше думаю, что в тот день он сам был с ними, но теперь упорно молчит об этом, ведь от его же бездействия стала трагедия...
Совсем немного они прошли, когда Митя наконец остановился, но не для новой насечки.
— Нет, за сегодня мы тот пруд уже не найдем, хотя с курса вроде не сбились и половину, я думаю, мы осилили. Зато завтра по меткам куда быстрее пойдем. Сигналь Михе с Валей...
Он осекся, как и Артем наблюдая среди стволов далекий мигающий огонек. Три коротких потуханья. Немедленный сбор. Они переглянулись и без лишних слов побежали в ту сторону, петляя среди деревьев зигзагами и спотыкаясь о притаившиеся в снегу корни и неровности рельефа. Взобравшись на пологий холм, быстро с него сбежали в неглубокую ложбину, в пару широких прыжков по отлогу выбрались с нее, прыгая и спотыкаясь бежали дальше, и через пару минут настигли источник мигающего света.
— Нашли что? — спросил Митя, едва подбежав к Вале с Мишей.
— А точнее «кого», — с легким замешательством ответил Миша, кивком указывая в сторону.
Артем с Митей повернулись и сами пришли в замешательство: неподалеку от них на высоком пне сидел укутанный в старую дубленку и с растопыренными ушами ушанку человек со сложенными на неровной клюке руками, на которых, согнувшись, расположился головой. Никаких движений он не издавал, будь то едва заметное балансирование на клюке или даже малейшие от дыхания вздымания согбенной спины.
— Вы посмотрите, как его борода заиндевела, — встревоженно произнес Валя, во все глаза уставившись на сгорбленную фигуру старика, — скоро сосульками обрастет. Да он сам весь в снегу, точно не одну ночь здесь просидел. Может, околел уже?
Мальчики переглянулись, как бы решаясь: потормошить сперва замершее тельце, или оставить как есть и рассказать все взрослым. Искушение взяло верх, и первым к старику зашагал Митя, остальные — за ним. Приблизившись, он слегка толкнул старика, но тот крепко примерз и никак не качнулся. Тогда, набравшись смелости, Митя обеими руками схватился за его плечи и затряс старческое тело что есть сил. Затрескала мерзлая, вся в заплатах дубленка, ушанка спала вниз, оголив лысую проплешину, голова оторвалась от сложенных рук, но окоченевшие суставы держали ее в одном положении, и стоило тряске прекратиться, она упала обратно. Ничего в нем не осталось, с сожалением подумали все, расценив безнадежным раздавшийся со стороны Мити с чувством вздох. Но послышалось страдальческое стонание, Митя отпрянул и повалился бы в снег, не подхвати стоящий позади него Миша. В немом испуге мальчики наблюдали за ожившим старцем. Тот так же покоил свои руки и голову на клюке, но теперь с хрипом хватал воздух, с содроганием кашлял и сплевывал засевшую в воспаленных легких густую мокроту. Сковавший спазмом кашель выдавливал из него последний воздух, заставляя гнуться в три погибели; этот болезненный звук давал ясное всем понимание, как сильно надрываются и какой болью отзываются легкие и идущие к ним дыхательные пути. Сильно склонившись над своей клюкой, он наконец затих.
— Ну что, понесем его? — нарушил продолжительное молчание Миша. — Пока совсем не окочурился?
— Да? — покосившись, сказал Митя. — И к кому мы его отнесем? Как будем объясняться? «Делать было нечего, забрели в лесок мы вечером»?
— Скажем как есть, и будем таковы, — решительно заговорил Артем; если жизнь страждущего зависит от него, он не откажет в помощи ни перед никакими неудобствами, пренебрежет любым наказом, но спасет, раз есть кого и от чего спасать. Так думал в этот момент Артем, памятуя о библейской заповеди: протяни руку ближнему своему, и тебе воздастся. — Можем отнести его ко мне, все лучше, чем оставлять его здесь. За ночь отогреется и прийдет в чувство, а на утро вызовем участкового, и тот решит, что с ним делать.
Артем не ждал безоговорочного согласия за своим мнением, но какая-то часть добродельческого пыла передалась и остальным, о чем говорило выражение решительной готовности на юных лицах сверстников, проблеск взрослой осознанности, возникший перед испытанием ответственности. Ответил ему Митя, как бы выразив общее мнение, со смирением в голосе:
— А знаешь, Тема, вы с Михой сто раз правы: чем мы будем лучше тех детдомовцев, если оставим его на верную смерть?...
Едва он кончил, как все повернулись на слабое шевеление — сгорбленная фигура старика медленно выпрямлялась, показалось обросшее седой бородой лицо, обратившееся на ребят с теплой улыбкой на синих губах и в углубившихся морщинах у блеклых глаз. Артема поразило, насколько оно имело мертвенно-синий вид, на ресницы и брови осел тяжелый иней, топорчащаяся в разные стороны борода заиндевела и местами действительно обростала сосульками, а на коже обнаженных венистых рук проступали нездоровые синие пятна. Болезненный вид старца смутил не только Артема — все четверо ребят в смущении уставились на пораженные немилосердным морозом открытые участки тела.
— Здравствуйте, — неуверенно нарушил тишину Митя, подойдя к нему на шаг, и вежливо продолжил: — Далеко вы забрались, однако. С какого хутора будете, уважаемый?
Вслед за Митей подошел ближе и Артем, ожидая, что слова с онемевших старческих уст будут плохо различимы. Миха с Валей сделали то же.
И действительно, когда старик заговорил, голос его был слабым и хриплым, скованный холодом рот с большим трудом приходил в движение, от чего каждое слово звучало растянуто и нечетко.
— Спасибо... что разбудили, — заговорил он почти шепотом, смотря на ребят из-под обвисших домиком бровей бледными глазами.— В ногах правды нет, подумал, и присел отдохнуть, а как хотел встать, отказали... Звать стал, да голоса для этого совсем нет... Приложился к клюке и стал ждать, может, Бог пришлет кого... И прислал.
Не смотря на то, что ответа на свой вопрос Митя так и не получил, повторять его не стал, вместо этого задал другой:
— Скажите, как нам к вам обращаться?
— Ферсисом меня зовут. А моих прелестных ниспосланий?
Имя это прозвучало громом в голове Артема, он тут же вспомнил ночное свидание с Агелом, как тот упомянул о скором знакомстве с еще одним верным слугой со свиты мастера Боэмунда, Ферсисом, и призывал Артема не пугаться и не смущаться его проказ. Когда Митя представил Ферсису Мишу с Валей и назвался сам, он медленно кивал каждому из представленных ему мальчишек, но когда дошла очередь до Артема, старик, улыбнувшись шире, всмотрелся ему в глаза, и мальчик к глубокому изумлению увидел, как бледные зрачки вдруг стали наливаться синевой, морщины вокруг глазных разрезов разглаживались, а опущенные брови подтянулись в аккуратные прямые. До чего странно смотрелись эти молодые, исполненные умом глаза на старческом лице. Мальчик никак не мог списать увиденное на игру теней в закатных сумерках и неверного света своего фонаря, никакого разумного объяснения этому явлению у него не было, единственно верной, — но своей мистической природой доводящей до головокружения, — ему казалась лишь одна мысль: обладатель этих глаз немыслимым образом скрывал свою истинную личину в образе старика, и таким образом намеренно поделился этой тайной с Артемом.
Все морщины, блеклость глаз и обвисшие брови в мгновение ока вернулись, стоило Ферсису моргнуть. Он особенно глубоко кивнул Артему, почти поклонился ему, но похоже никто не замечал ни происходивших с ним перемен, ни чувственного жеста.
— За чем же вы так забрели, дядя Ферсис? — говорил Митя, произнеся незнакомое имя с некоторой задержкой. — Не по дрова ведь? Ни саней, ни инструмента я у вас не наблюдаю.
— Что ты, милый друг! — воскликнул набравшим вдруг силу хриплым голосом Ферсис. — Дровами я уже давно как с тепла запасаюсь, а на холоде каждый мой сустав немеет, ни согнуть, ни разогнуть, как и сейчас, точно льдом обрастаю. Видите корзинку?
Мальчики только сейчас обратили внимание на лежащую позади Ферсиса плетеную корзину, чье содержимое скрывала от любопытствующих глаз обыкновенная тряпица.
— Едва забрезжит свет, — продолжил старец, — я выхожу с ней из своей одинокой избы и блуждаю по плодоносным полянкам: собрал с них грибы, а на следующее утро снова тянутся, как если бы и не трогал их никто. А в этот раз увлекся я немного, дальше обыкновенного отошел. Помогли бы мне кто встать, я бы и воротился домой...
— Грибы... — неверяще произнес Митя после минутного молчания, выражавшего охватившее всех ребят удивление. — В декабре...
Ферсис продолжал миролюбиво улыбаться, и по этому непринужденному и по-детски даже светлому выражению старческого лица нельзя было судить в обмане, что вводило мальчиков в еще больший ступор.
Под локоть Мити скользнула чья-то рука и повела его за собой. Это был Валя. Пока он отводил его в сторону, Миша с Артемом в замегательстве пошли следом за ними.
— Так, Валя, в чем дело? — нетерпеливо сказал Митя, остановившись.
— Это настоящий волк в овечьей шкуре, — сразу ответил Валя, так, чтобы слышать его могли только вблизи. — Не видите, он только притворяется добрым старичков, а подай ему руку, он тебя схватит и... — Валя продолжил мысль, красноречиво медленно проведя большим пальцем по горлу.
Митя в недоумении покосился на Валю, а Миша насмешливо фыркнул, запрятав ладони перекрещенных рук в подмышки. Только Артем никак не стал подвергать слова Вали сомнениям, слушая его как не имея ни единой догадки.
— Мне мама как-то рассказывала, — так же тихо продолжал Валя, — как еще девчонкой гуляла летом с подругой в подлеске, и слышат они, кличет их кто-то, идут на зов и видят, сидит так же на пеньке какой-то мужичек, в одежде такой же старой и драной, с космами на лице и голове; говорит, встать не может, и чуть ли не молит их ему руку подать. Но они на отрез ему отказали и затопорились было обратно, как тот мужик подскочил и кинулся за ними. Благо, он на одну ногу приподал, да и до хутора было рукой подать, а там его никто бы жаловать не стал, потому что, как потом им рассказывали, был это детоубийца. Не первый раз он так заманивал к себе сельских детей, а затем... затем делал с ними всякие непотребства, потрошил себе в еду и подвешивал где-то в потаенной землянке на крюках как свиные туши...
Какое-то время Митя смотрел на Валю из под опущенных бровей, то ли осуждая его, то ли о чем-то про себя соображая. Миша же с откровенной насмешкой на лице неодобрительно покачивал головой, как бы говоря этим своим видом: «Бабкиных страшилок наслушался и теперь трясется как осиновый лист. Ну какой с этой немощи маньяк? Что он сможет против всех нас?». Лицо Артема по-прежнему хранило молчание.
— Хочешь сказать, — недоверчиво заговорил Митя, — что он не просто здесь покоился, а выжидал своей жертвы? И что бы он, по-твоему, сделал, послушай его и подай ему руку? Схватился бы за нее и потянулся за спрятанным в корзине ножом?
— А почему нет? — сразу ответил Валя, будто не замечая в вопросе насмешки над ним. — Какие это грибы сейчас можно в нее собрать? Будто за неразумных детей нас держит, и какую нелепицу им ни скажи, обязательно поверят. Помните как он еще сказал, — продолжал он с жаром, — что каждое утро выходит из одинокой избы, то есть где-нибудь в лесу, поодаль от людей, чтоб ни закон, ни человек не мешали ему заниматься чернымы делами.
— Если это было бы и так, — решительным тоном заявил Митя, — долго бы эти изуверства ему никто терпеть не стал, собрались да отыскали бы эту избу, или землянку, и без суда и следствия подожгли, скорее бы всего вместе с изувером.
— Может, у старика с головой не все ладно, — выразил вдруг свою догадку Миша, — и чудятся ему чудо-полянки какие-то с грибами, из-за них изводит себя, что ноги отказывают. Ударила моча в голову, и зовет себя каким-то Ферсисом. Откуда только имя такое взял...
После предоставленных Мите мнений его оставили в молчании обдумывать, кто прав и как поступить. Как бы в интересах учесть мнение каждого он повернулся к Артему; выдавали его лишь слегка округленные в надежде и просьбе глаза.
— Что скажешь, Тема? — спросил он как можно непринужденней, как бы из мимолетных побуждений. — Ты-то своим умом, небось, заглянул дальше нас?
Артем уже решительно знал, что ни одна из оглашенных догадок в корне не верна (в чем был глубоко убежден, вспоминая про чудом омолодевшие на старом лице глаза), но и опровергнуть их по явным причинам не мог. Вместо предположений ему пришла простая мысль, которую, однако же, захотелось немедленно исполнить и узнать, что будет.
— Давайте просто уйдем, и посмотрим: если Ферсис встанет и побежит за нами с каким-нибудь оружием, тогда Валя окажется прав, но если продолжит сидеть, значит ему правда нужна помощь, и мы вернемся за ним.
— Так-то оно так... — без особого энтузиазма протянул Митя. — Сомневаюсь я только, что этот старец может сготовить нас в еду. Думается мне, прав Миха — тронулся головой старче и бредится ему разное. Но для верности проверить все же не помешает, мало ли, может правда кого здесь ожидал. Пойдемте.
Не поворачиваясь ребята стали понемногу отдаляться от Ферсиса, идя в сторону вырезанных Мишей меток — простого зигзага в виде излюбленной Зорро Z, — как услышали за собой отчаянный надорванный крик:
— Херувимы мои, на что оставляете меня? Я только и молил на вас, чтобы не загибнуть без теплой лачужки!
Но никто не остановился и не замедлил шага, только Артем посмотрел через плечо, но увидел того же старика, в кашле сильно склонившегося над клюкой. Безутешные надрывы легких вызывали жалость к старческому бессилию и словно молили о помощи, но Артем знал, что все это обман, что он наблюдает вовсе не болезненного вида старика, каким казался Ферсис, но его иллюзорную маску, и ожидал, когда тот ее сбросит.
Кашель стих. Артем остановился и окликнул остальных, пока наблюдаемый силуэт не пропал с поля зрения, и отключил фонарь, чтобы светом не выдать их. Валя сделал то же. В прорехе меж деревьями все всматривались в сторону склонившейся на пне фигуры, давая глазам привыкнуть к густеющей темноте.
Ожидание окупилось почти сразу. Старик выпрямился с несвойственной старости резвостью, что отчетливо всеми наблюдалось, и повернул голову точно в сторону мальчишек, словно мог отчетливо видеть каждого из них. Что-то сейчас будет, в волнении спрашивал себя Артем, чем-то он таким впечатлит еще; в нем возникло трепещущее ощущение того, что прямо сейчас именно на него смотрят те самые преисполненные молодостью и умом глаза.
По-молодецки резко силуэт вышвырнул за себя старую клюку и, опершись руками о колени, медленно вставал, а вставая — вырастал, но много выше своего роста. Бывшая на нем одежда рвалась по швам, оголяя обрастающее шерстью тело, старые валенки разорвались от натуги огромных лап, руки вытянулись в когтистые пятерни; челюсть с рядами устрашающих зубов и клыков выдалась вперед, некогда человеческое лицо целиком обращалось в звериную щетинистую морду, длинный грубый хвост свесился до земли. Послышался низкий рокочущий рык, чье грозное звучание у каждого отозвалось мурашками. Скованные ужасом члены плохо слушались ребят, когда те стали понемногу отступать. Будто боясь потерять полузверя из виду, они во все глаза смотрели как он избавляется от остатков одежды. Невероятным упрощением казались теперь слова Агела о казусах. Зазвучал протяжный вой, от вставших на дыбы волос едва не заходили шапки, Валя едва слышно нашептывал какой-то старинный заговор и дрожащей рукой водил из стороны в сторону, пытаясь креститься.
Антропоморфный зверь кинулся в их сторону. Как по команде мальчики развернулись и понеслись по вырезанным Мишей указателям; следующая по пятам угроза инстинктом стимулировала весь организм бежать, изворачиваться, всячески ей сопротивляться. Держали темп, казалось, не хуже затравленных гончими рысаков, неровные Z-образные вырезки на деревьях (должно быть, намеченные на манер Зорро — тремя движениями) успевали лишь промелькнуть; за собой они слышали неумолимо приближающийся звериный дых, но никто не осмеливался обернуться.
Ноги несли Артема с небывалой силой, руки работали как два поршня, грудная клетка раскрывала весь свой потенциал, давая второе дыхание безудержной прыти. Ловко маневрируя меж деревьев, он нагнал бежавшего впереди всех Митю и вырвался вперед. Такую бьющую в себе прохладным ключом живость он испытывал первый раз в жизни и от восторга едва не зашелся смехом, но воздержался, боясь сбить работу легких. Он зацепился за коварно спрятанный в снегу корень и всем телом опрокинулся вперед. Его быстро догнали, но под страхом за свою жизнь никто не остановился ему помочь. Поднимаясь на колени, Артем с легкой обидой посмотрел вслед убегающим: ни один в беде другом не познался. Зверь настиг его очень скоро; не успел он подняться с колен, его обхватила и с легкостью, как тряпичную куклу подхватила сильная конечность. Теперь зверь шел на задних лапах, своим широким шагом нагоняя убегающих. Метрах в двух над землей мальчик мертвой хваткой держался за несшую его пятерню, едва не откашливая крепкий звериный запах. Расстояние до еле волочащего ноги, выбившегося из сил Миши стремительно сокращалось; он обернулся назад, и до глубины души изумленного Артема едва не пробрал смех от полного ужаса лица, вытаращенных глаз и глупо открытого рта. Теперь он трусил не более чем в сажени от Ферсиса и осязался на слух тяжелым дыханием.
— Ай!... Ой!... Мама!... — срывалось каждый раз с Миши, когда тяжелая конечность настигала его пинком, с которого он чуть ли не отрывался от земли, беспорадочно махая руками как утопающий.
— ДАВАЙТЕ, КОЗЛЯТКИ, ВЕДИТЕ К СВОЕЙ МАМОЧКЕ! — громовым раскатом раздалось вдруг со звериной пасти, за чем последовал рожденный с глубин могучих легких рычаще-низкий прерывистый звук, походивший на смех. Артем не понимал, смеяться ли ему самому или плакать.
Сменяться одной на другую лапы стали реже, а шаг стал короче. Зверь остановился, дождался, пока Миша со взявшимися откуда-то новыми силами отбежит подальше, и перехватил Артема обеими пятернями под мышки прямо перед собой. Страшно ощерившаяся в клыкастую улыбку звериная пасть жарко дышала мальчику в лицо.
— ПОЙМАЛСЯ... ЯГНЕНОК... — говорил он пробирающим до мурашек едва сдерживаемым, срывающимся клокочущим рыком, с трудом издававшим человеческую речь. — СКОРО ВЫБЬЕШЬСЯ... ИЗ СТАДА... В СТАЮ... ЧАСЫ ПРИ СЕБЕ... БУДЕТ ЦИЛЛА... ОБЪЯСНИТ... ПОДГОТОВИТ...
Закончив, волчья морда еще какое-то время обдавала Артема жарким дыханием и хищно в него всматривалась, как бы намереваясь откусить голову. Все в нем забилось нестерпимым ужасом от полных девственно белыми клыками челюстей, игравших прямо перед носом, и звериных глаз, к которым против воли приковывало неким инстинктом или какой другой силой. С челюсти свесился длинный шершавый язык и с обильной слюной разом прошелся по всему зажмурившемуся лицу. В один миг рукообразные пятерни перехватили мальчика лицом вперед, завели за могучию спину, и, едва он успел понять, для чего, как его с силой, не знавшей, казалось никаких земных сопротивлений, бросило вперед. Уже в воздухе мальчик беспорядочно махал руками и ногами, едва оперившимся птенцом пытаясь выровнять свою траекторию, но вопреки опасению все деревья проносились в стороне от него, словно отклонялись перед ним и заново за ним выпрямлялись. Даже под впечатлением он уловил неестественную легкость, с какой не просто стремительно падал, но летел как подхваченная на ветру пушинка одуванчика с созревшим зернышком на ее конце. Впереди, сквозь слезящиеся глаза Артем видел, как густой лес очень скоро уступил редкому подлеску, а на поляне за ним стояли три знакомые фигуры. На них он стал стремительно пикировать, пока те, скованные испугом, наблюдали за ним; не успев опомниться, Миша неуверенно оступился и с налетевшим на него Артемом свалился в сугроб. Столкновение оказалось настолько болезненным, что дыхание на какую-то секунду перехватило, а отпустив, стало стонущим и тяжелым. К нему подбежали и, взявшись за обе руки, поставили его на ноги.
— Слава богу, живой! — оживленно приговаривал Митя, вместе с Валей отряхивая Артема от налипшего снега, который забился ему далеко за шиворот. — Мы уже места по тебе не находили, не знали, идти нам сразу за тобой или сначала вернуться и обо всем рассказать, — Митя, в отличие от сдержанного Вали, с энтузиазмом тряс ему куртку и с каким-то фанатизмом, со смеющимся, облегченным выдохом приговаривал «слава богу, слава богу...».
Подошел Миша, и на вопрос, все ли с ним в порядке, он лишь слабо кивнул; у него был тот растерянный вид, с каким будто давал всем знать, что начисто забыл все слова и как их произносить, и реагирует на них только затем, что так нужно.
— А ч-что он с т-тобой делал? — тихо спроси Валя Артема, одной рукой оттягивая свою куртку к низу; Артем бы не стал его обвинять или ставить на смех, если за курткой пряталось распозшееся мокрое пятно, он сам едва не обзавелся таким.
— Пробовал на вкус, — отрешенно пробормотал он, водя рукой по той части груди, куда со внутреннего кармана надавили часы. Все стало ему отчужденным, уставшим и лишенным настроения, только боль играла режущими нотами в разом умолкшем, обессилившем оркестре чувств. — И, видимо, не понравилось.
Возвращались уже в сгущающихся сумерках, по освещенной редкими фонарями улице. Недавно пережитое в первые минуты поднялось у всех встревоженным в воде песком из слов и чувств, какие требовали немедленно извергнуть самих себя, но по прошествии времени песок этот поосел, песчинка за песчинкой теряя всякую нужду к береждению его снова, потому шли в полном молчании. Затмившиеся было этим песком мысли теперь прояснялись, и главной из них, корившей и пристыжающей как Митю, так и Валю с Мишей, была та, что поступили они совсем не по-мушкетерски, предоставив упавшего давеча Артема самому себе. В их угрюмом молчании почти физически осязалась вина, но Артем, не возлагавший на их счет больших надежд, не держал на них зла; лишь с сардонической про себя насмешкой он вспомнил Митины слова о проверке его на деле, в котором сам же с треском провалился. Большей же частью он думал, кто такая эта свита мастера, как в ней владеют сверхъестественными искусствами иллюзорных воздействий, обращений в мифологических тварей, телесных внушений, усыпляющих литургическим сном и диктующих чудодейственное тепло? Может, тайны этих волхвований открылись им со старинных чародейских и алхимических манускриптов? Или с запрещенных, будоражащих своим обилием эзотерических страстей чернокнижных фолиантов, писанных, по поверьям, рукой дьявола? Или это сослужение высшего божьего благословения, обретению которого научились еще с древности путем строгих лишений, жестких воздержаний, сакральных обрядов и ритуалов, смиренных молитв и прочего? В этих полных мистического трепета умозрениях Артем почувствовал легкое головокружение, земля под ногами пошатнулась; только сейчас он стал по-настоящему сознавать всю необычайность произошедших явлений, и оттого еще сильнее рассудок боролся с неподдающимся объяснению, отторгал это, как организм отторгает попавший в него яд. Что до «МВД» (Миша, Валя, Дима, как теперь в шутку думал о троице Артем), то их, казалось, так же занимал и пережитый ужас, какой за пределами дурного сна никак не укладывался в голове.
Попрощались смущенно, стараясь смотреть вниз или куда-то в сторону, лишь бы не встречаться с обвиняющим взглядом Артема, и вместе угрюмо побрели по своим домам. На крыльце он запоздало вспомнил о времени, но насколько им злоупотребил, смотреть уже не стал, обстучал обувь и вошел в дом. Уже раздевшись, он прошел на кухню посмотреть на настенные часы, но до шести вечера оставалось без малого еще половина часа; с облегчением он доложился maman о своем возвращении, а после ужина, как и обещал себе, тихо, почти заговорчески стал рассказывать Юле о своем похождении:
— Юль, ты не поверишь, что сейчас расскажу, только пообещай сперва, что никому об этом ни слова...
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
