Свист

Свист

Андрей Дедов

Свист

рассказ

Вьюрок не хотел идти на заброшенный финский укрепрайон, поэтому остался в лагере с Никой и Максом. Он сидел, позёвывая и прихлёбывая вчерашний кофе, и смотрел, как Маша, Кир и братья Кониковы уходят. Они гордо прозвали себя «авангардом», а оставшихся – «салагами».

– Салаги салагами, – заметил Макс накануне за ужином, – а мы уж лучше тут как-нибудь. Так что валите-валите на свой этот Сельский рубеж.

– Мосельский, – важно поправил Кир, почёсывая заросшие чёрной щетиной щёки. Вьюрок втайне завидовал Киру и брился всегда усердно, надеясь, что от этого борода будет расти гуще. – Ты хоть в курсе, какие там шли бои?

– Да ты уже достал со своим этим рубежом, ну вот честно, – вздохнула Ника.

– Я вот чего не пойму, – сказал Макс. – Мы окончание сессии отмечаем или боремся за кубок по спортивному ориентированию? Чего вам на месте не сидится?

– Да сидите, никто вас не гонит, – сказал Кир. – День переждёте, а потом двинетесь нам на встречу.

Наутро место второй палатки опустело, исчезли полотенца с доски, прибитой к старой сосне. Вьюрок, проснувшийся как обычно ни свет ни заря, смотрел, как «авангард» уходит в глубину леса. Он подумал, что уже через три дня выйдет с остальными к Медгоре – так по-старому местные звали станцию в Медвежьегорске. А впереди будет ещё два месяца лета. Он почувствовал, как в груди поднялось что-то приятное, щемящее, разошлось по плечам. Улыбнулся, потянулся с наслаждением и пошёл умываться.

Лагерь, покинутый «авангардом», стоял недалеко от озерца, на усыпанной хвоёй проплешине меж сосен. Лес был просторным, звонким, летнее солнце вскоре поднялось высоко и, казалось, зависло. Оно мягко расцвечивало раскиданные тут и там валуны, по которым змеились лишайники и мхи. Чуть в стороне темнела стена елей, а на её фоне фонтанчиками били вверх тонкие, словно струнки, молодые берёзы.

Всю первую половину дня потратили на стирку и ремонт снаряжения. Конец июня отсыпал непривычных для Карелии жарких, почти южных дней. Озерцо, одним краем упиравшееся в широкую гранитную скалу, а другим – лежащее на песчаном мелководье, неплохо прогрелось, и они выкупались. Стоящее в вышине солнце, внеплановый суточный отдых, тёплая тишина кругом – Вьюрку казалось, что само время потонуло в неге. А потому, когда подкрался вечер, когда он набросил розово-киноварный фильтр на стволы сосен, – ощущалось непривычное возбуждение, не израсходованное за день.

А когда сели ужинать и ложки заскользили по банкам, Ника вдруг посмотрела в сторону.

– Вы слышали? – спросила она.

Шкрябание ложек по жести прекратилось, все затихли. Макс замер с кружкой в одной руке и котелком с чаем в другой. С ветки спорхнула птица, мелькнула меж ветвей и исчезла, лес был тих.

– Кажется, ничего, – заключил Макс и уже хотел было налить себе чаю, но Вьюрок ткнул его в ногу. Он прищурился, склонив голову к плечу, и показал куда-то в сторону:

– Я тоже слышу. Но это обалдеть как далеко.

Через несколько секунд до них донёсся лёгкий свист, высокий и переливчатый. Кто бы это ни был, он и правда был далеко, в нескольких километрах. А следом за свистом они услышали стук: будто кто-то ритмично колотит палкой по дереву. Прошло с полминуты – и всё повторилось.

– Да это наверняка кто-то из наших, – сказал, пожав плечами, Макс. Он резко свистнул и, подхватив ложку, побарабанил ей по кружке.

– Ты дурак?! – вскрикнула Ника.

– А что такого–то?

– А то, – сказал Вьюрок. – «Авангард» сейчас должен быть у старых траншей. По идее, это намного правее.

Все притихли, вслушиваясь. Но тот, кто свистел, замолк. Ни через минуту, ни через две, пока они слушали вечерний лес, звук не повторился.

– Нда… интересно, – сказал Вьюрок. И добавил, озвучивая общую мысль: – Скорее всего, это кто-то не из наших.

Он посмотрел на Нику, переглянулся с Максом и сказал:

– Он вряд ли на нас выйдет. Но костерок предлагаю притушить.

Так и поступили. Опускалась короткая, светлая северная ночь. Они забрались в палатку, потушили болтающийся диодный фонарик, но не могли уснуть. Ночной лес щедро дарит звуки, но походник привычен к этому. А сейчас подступающая было дрёма рассеивалась, стоило только чему-нибудь в лесу коротко хрустнуть.

И когда, казалось, сон начал наступать, послышались шаги. Кто бы он ни был, он был очень тяжёлый. Тот, кто приближался, не таился, не обходил сухие ветви, и они трещали и лопались. Усеивающие ковёр мха мелкие сучки, попадаясь ему на пути, всхрустывали громко и резко, будто петарды.

– Неужели медведь? – прошептал настороженно Макс. Он приподнялся на локте, вслушиваясь. Остальные молчали. Вьюрок потянулся к изголовью, нащупал связку фальшфейеров.

Шаги приблизились к палатке. Свет был рассеянным, приглушённым, но тень, нечёткая, еле различимая, медленно наползла на стену палатки, всё ширясь. Стало понятно: гость ходит на двух ногах.

Ника, Вьюрок, Макс – втроём они молча, боясь лишний раз шевельнуться, следили за нависшей над ними тенью, неестественно высокой, неподвижной. Её владелец, казалось, окаменел, он всё стоял и стоял, и было ясно: он смотрит в ответ. Минуты длились и складывались. Тишина, наступившая с приходом ночного гостя, отступила, лес ожил. Было слышно, как в зарослях неподалёку покопошился и затих кто-то. И тогда Ника пробормотала на выдохе:

– Да что же ты такое?..

Тень вдруг стала как будто ниже и отчётливее. Вьюрок услышал сопение, низкое, шумное, будто сопит дремлющий бык. Внутреннее полотно – «нутрянка» – почти сплошь сетка, поэтому было хорошо видно, как за тканью набухло тёмное пятно, приблизилось. В палатку уткнулось что-то округлое, размером с чайную ложку. Ткань промялась под нажимом, зашуршала о сетку «нутрянки», ослабла и снова промялась – гость «пробовал» её. Тёмное пятно медленно, как бы в задумчивости, съехало вниз, постепенно исчезая, а вместо него в полотно вмялась огромная, сантиметров тридцать в длину, пятерня с растопыренными пальцами. Она также скользнула вниз, как бы поглаживая ткань, и пропала. Тот, кто присел у палатки, поднялся и шагнул в сторону.

И тут Вьюрка резко прижало к лежавшей рядом Нике. Сетка вся заходила нервными волнами, стойки трещали и выгибались. Земля под ними будто ожила, задрожала. Палатка скользнула с подложки, и они поехали на тонком комкающемся брезенте.

Гость тащил палатку в сторону леса.

Всё, что успел Вьюрок, – дёрнуть молнию на спальнике и попытаться приподняться. Какой-то сучок больно прополз под его спиной и чиркнул нерв на локте, от чего Вьюрок закусил губу и повалился вновь, ударившись плечом обо что-то. Он слышал, как сипло бормочет что-то невнятное Макс, как он, жикнув молнией, так же пробует привстать.

Ника лежала неподвижно, но Вьюрок ощущал, как она напряжена, видел, как она подогнула колени в спальнике. Но вот палатка наплыла на бугор какого-то корня, он подкинул рюкзаки и ушёл в сторону, а фонарик, бешено болтавшийся меж складок «нутрянки», сорвался и упал на Вику. И она закричала, сильно, почти переходя на визг.

Всё прекратилось. Шаги чуть отдалились, и оно побежало. Резко сорвавшись с места, стало большими прыжками бегать вокруг палатки. Круги становились то шире, то уже, изредка трещали какие-то ветки, звякнула железка, гулко отозвалась подлетевшая в воздух и шмякнувшаяся оземь банка из-под тушёнки. Незнакомец переходил на шаг, становился иногда неслышным, а затем снова пускался в бег. Вскоре он засвистел, и свист этот, такой близкий теперь, похожий на свист дельфина, тонкий, переливчатый, Вьюрок сразу же узнал.

В палатке, перекосившейся, обвисшей местами, было темно, но бледные лица Ники и Макса, мраморные маски, словно светились. Ника прижала ладонь ко рту, Макс пригнулся, застыл в полуобороте, опираясь локтём о землю. Они не шевелились, и Вьюрок, дурея от шума в голове, с трудом унимая колотящееся сердце, почувствовал, как перед глазами плывёт. Обессиленный, он сваливался в обморочный дурман. Впервые со средней школы он вспомнил античные залы Русского музея, ряды скопированных в гипсе статуй. В бесконечность протянулся душный, тёмный коридор, загромождённый серыми фигурами богов, богинь и героев. Безучастные, они возвышались на своих пьедесталах в тишине. Слепая иллюзия жизни, иллюзия страсти, не способная говорить красота, под которой только камень. Казалось, всё исчезло, не было больше карельской ночи, не было сбившейся в складках палатки. И друзей уже не было, были лишь выступающие из мглы безмолвные каменные формы. Но вот Ника дёрнулась, повернула голову, и от короткого облегчения у Вьюрка по плечам прошла лёгкая дрожь. Он зацепился за это чувство как за верёвку, напрягся, зажмурился и широко раскрыл глаза. Затем с удивлением заметил, что в руке у него всё та же связка фальшфееров, что пряжка чьего-то ремня больно впивается в бедро, и пошевелил ногой.

Неясно было, сколько это длится, но вот вроде бы топот стих, только хрустнуло где-то уже за полянкой.

– Кажется, он ушёл, – прошептал Вьюрок.

Они лежали и слушали, чувствуя облегчение. Кто бы он ни был – он оставил их.

– И что теперь? – прошептал Макс. Голос был хриплым. Он сделал «кхрм», чтобы прочистить горло, но совсем тихо, приглушая себя, и добавил: – Я вряд ли теперь усну.

– Может, по очереди хотя бы? – предложил Вьюрок, чувствуя, что приходит в себя. – А вообще надо бы выйти и осмотреться.

– Да вы долбанулись! – вскинулась Ника.

И тут со стороны Макса, прямо у его лица, за тентом палатки раздался утробный рык. Макс рывком завалился на Нику, судорожно стягивая спальник. Они сгрудились вместе, а незнакомец, всё это время лежавший у палатки, поднялся и снова начал свой бег.

Он удалился только через час, но и перед уходом он пошатался по лагерю, задержавшись где-то в стороне озера, где были развешены полотенца и сушившаяся одежда. После этого он, всё так же не таясь, зашагал в сторону леса, и шаги недвусмысленно удалялись.

Оставшуюся ночь они лишь дремали, полусидя, сгрудившись вместе, и только под утро Ника уснула тревожным сном, а парни решились вылезти из палатки.

Лагерь был истоптан. Палатка, похожая на скомканную газету, оказалась оттащена на несколько метров и лежала теперь на границе лагеря. Задетые в ночном беге пустые жестянки отлетели далеко в сторону, одна банка повисла на макушке миниатюрной ёлочки. Кое-где в песке и мху остались следы. Они были похожи на человеческие, но намного, намного больше. Вьюрок замерил – сантиметров под сорок с лишним.

Они даже не стали умываться. Ника молча срывала и наспех складывала сушившиеся вещи, а Макс принялся разбирать палатку. Вьюрок сидел на бревне у стылого кострища.

Прохладный, сырой ночной воздух ещё стелился по земле, но ветер не поменялся, а значит день впереди был тёплый. Иногда по кронам сосен словно проходили ленивые волны, на землю пару раз упали шишки.

На чайник забрался муравей. Он побегал туда-сюда, замирая время от времени, задержался у застарелого жирного пятна, спустился и скрылся в сухих сосновых иголках и лесном соре. Муравей убежал, а Вьюрок всё так же смотрел на чайник. Недосып туманил голову, но тело было напряжено, и с ясностью киносъёмки Вьюрок раз за разом видел, как к палатке прикасается огромная ладонь чужака, как сжалась во мгле, закрыв рукой рот, Ника, как содрогаются сетчатые стены.

Он вспоминал этот свист, высокий дельфиний свист, который заглушал всё и пыльным целофаном накрывал сейчас летнее утро. Словно ход часиков в тишине комнаты, тихое мерное «тик-так», которое назойливо лезет в уши и от которого никак не отвлечься, только вынуть батарейки.

Он посмотрел на Нику и Макса и понял, что в их головах звучит сейчас тот же свист, что если Ника остановится, если вещи, которые она торопливо кидает к рюкзаку, выпадут из её рук, то Бог знает, что сделает с ней страх. А Макс? Он то и дело замирал, словно муравей на чайнике, заворожённо глядя на палатку в своих руках, а потом, опомнившись, снова принимался разглаживать и складывать полотно, посматривая в сторону леса, торопливо упаковывать стойки, искать чертыхаясь колышки.

«Что это было? Призыв? Он звал кого-то? Или спрашивал? – подумал Вьюрок. – Он пришёл, потому что вчера за ужином Макс свистнул в ответ. Да, он услышал. Услышал и пришёл. Но чего он хотел? Он начал свистеть, когда Ника закричала. Он не знал, что мы внутри, в палатке. Вряд ли он вообще понимал, что именно он тащит. Увидел что-то интересное и... решил присвоить? А начал что-то понимать, когда услышал нас, услышал Нику».

Вьюрок и так, и эдак крутил эти мысли, но никак не мог понять, что это всё значило. Всё больше и больше он ощущал, что цели, мысли и чувства того, кто был сейчас где-то там, в лесу («Далеко ли?..» Вьюрок ощутил, как из подмышек моментально побежал пот) лежат за чертой, которая отделяет человека от кого-то другого. Вздыбленную шерсть и ощеренные клыки волка, бешено колотящееся сердце пойманной рыбы, даже тянущийся к солнцу цветок – о, их-то понять нетрудно.

Во всём теле как будто медленно свивалась, сжималась, как пружина, холодная, мокрая змея. Вьюрок скрипнул зубами. Во рту, в груди, в пояснице – ему всему было как-то противно. И чем дальше, тем было холоднее и противнее.

Он резко отпихнул ногой чайник, тот грохнулся на бок, потерял крышку и подпрыгнул на носике. Ника испуганно обернулась, Макс даже не повёл головой.

Вьюрок встал. Змея, свернувшаяся было тяжёлыми осклизлыми кольцами, недовольно дрогнула, поплыла, и Вьюрок надавил ещё, сделав шаг, потом другой. Он долго всматривался в лес, а потом нарочито смачно плюнул в один из оставшихся от гостя следов. Поднял с земли чайник.

Сейчас он умоется и почистит зубы. Потом поможет Максу, который, кажется, совсем уже запутался в переломанной палатке, и нальёт кофе Нике. Да, именно так. Горячий кофе! Говорить громко, включить радио! Разбудить застывший лес! А потом так же громко взвалить рюкзаки на плечи и покинуть чёртову поляну!

Не обращая внимания на попадавшиеся тут и там следы, он зашагал к старой сосне с умывальником, но лишь взглянул на неё – встал. Пальцы разжались, и чайник выскользнул, с жестяным вскриком грохнулся у ног. «Ш-ш-ш...», – зашипела снова невидимая змея.

На доске, на которой висели их полотенца, остались только два – Макса и Вьюрка. Никиного – зелёного с жёлтыми кружочками – и след простыл. Вместо полотенца ночной гость оставил подарок – насаженного за уши на гвоздь здоровенного зайца со свёрнутой шеей.