Светлая сторона тьмы

Кандар

Зверёк жил в норке у самого входа в грот, Максим знал это. Пару раз он чуть было не увидел его, заметил самый хвостик, юркнувший в темноту. Если бы не отвлекся тогда на пролетавшую мимо чайку, было б чем похвастаться перед одноклассниками после каникул. Далась ему эта чайка. Чайки не прячутся по норам, а летают себе: смотри на здоровье!

Не проходило дня, чтобы Максим не бегал проведать зверька. Как только голос отца становился громче, а речь сливалась в один длинный звук, мальчик вдруг вспоминал, что сегодня ещё не был у грота. Ему казалось в такие моменты, что зверёк тоскует не меньше, чем он сам, сидит, поджав хвостик, у входа в нору и, переступая с лапки на лапку, смотрит в сторону куста с мелкими белыми пахучими цветками, из-за которого всегда появлялся Максим. Тайком, чтобы не заметил отец, мальчик прокрадывался к двери на задний двор коттеджа, арендованного семьей на время отпуска на Самоанском побережье, осторожно прикрывал её, огромными прыжками пересекал песчаную площадку, умело лавируя между качелями, невысокой деревянной горкой и покосившимся грибком, отгибал край жестяного забора и, воображая себя индейцем, несся через густую мангровую рощу к морю.

В свои десять лет он понимал, что простоять час в углу за побег, пускай даже в компании с висящим над головой пауком – менее серьезное наказание, чем видеть, как краснеет лицо отца, а шея начинает походить на густо овитый лианами ствол дерева. Жаль было лишь, что наказание расстраивало маму.

Роща сразу принимала Максима в свои объятья, закрывала его листьями, смыкала за его спиной лиановые алебарды, шумела ветвями, заглушая его шаги. Деревья радовались мальчику, а он – деревьям. Он нежно касался пальцами стволов, растущих вдоль тропинки, провожал взглядом бабочек, встревоженных его появлением, низко кланялся толстым сучьям, пригнувшимся к земле, быстрыми короткими вдохами втягивал в себя ароматы прелой травы и стелющихся по земле больших красно-желтых цветов. Свой куст мальчик замечал издали: здесь ветви деревьев образовывали длинный ровный коридор, расширявшийся у самого моря. Не всякому индейцу разрешалось пройти здесь. Корни деревьев коварно выныривали из-под земли, стоило как следует разогнаться, и Максим трижды падал, сдирая кожу на ладонях и сбивая в кровь колени, прежде чем научился ставить ноги так, чтобы корни не доставали его.

Куст с белыми цветками стоял на самом краю крутого песчаного обрыва. Максим смело сигал с него, ногами прочерчивая две глубокие борозды в горячем желтом песке. Морские ветры за долгие годы обратили ветки кустарника к роще, но цветы упрямились и поворачивали мордочки к солнцу, чуть подрагивая от смеха, гордые свободой поступать так, как им хочется.

Едва приземлившись, Максим скидывал сандалии, перекатывался влево и бросался бежать к огромной черной пасти грота, зиявшей в тридцати шагах от куста. Песок обжигал босые ноги, ветер ерошил соломенного цвета вихры, швырял в мальчика соленые брызги, шутливо пихал его в бок, дергал за рубашку. Каждый раз Максиму казалось, что вот-вот он увидит скрывающиеся в норе лапки зверька, а может быть даже разглядит цвет его шкурки, но отверстие, куда с трудом мог бы поместиться кулак взрослого человека, пустовало. Мальчик готов был поклясться здоровьем всех своих родных, что на песке под норкой мог различить отпечатки лап таинственного животного – крошечные коготки оставляли мелкие бороздки, а пяточки выдавливали неправильной формы окружности. По следам было видно, что зверек кружился на месте, словно не решаясь уйти и в то же время стремясь поскорее спрятаться от палящего солнца, соленого ветра и хищников, которые могли жить в мангровой роще.

В один из дней Максим сбежал из дома, как только услышал звонкий удар о стену гостиной, крик мамы и ругань отца. Проделав привычный путь, мальчик плюхнулся на песок у самой норки и долго вслушивался в звуки бешено колотящегося сердца, пытаясь понять, стучит оно так от индейского бега по джунглям или от переживаний за маму. Он скинул голубую льняную рубашку и подставил солнечным лучам живот, ставший шоколадно-коричневым за две недели отдыха.

– Ты здесь? – спросил в норку.

Внутри что-то шевельнулось.

– Я пришёл, – сказал мальчик. – Посижу здесь с тобой, ладно? Мне домой сейчас нельзя.

Максим перевернулся на живот и долго всматривался в темноту норы. Ему показалось, что в глубине блеснули бусинки глаз.

От грота веяло прохладой и сыростью. Волны закатывались в него, шурша галькой, по сводам носились солнечные блики.

– Представляешь, сегодня я нашел на заднем дворе бутылку с письмом! Рыл ход под забором, чтоб не дергать этот лист, а то он гремит, и нашел бутылку! – Максим заглянул в норку, чтобы убедиться, что зверек его слушает, и обратил взгляд к морю. – Я не открыл её, а спрятал под кроватью. У меня есть фонарик, мне дед подарил. А у тебя есть дедушка? И сегодня ночью я устрою настоящее пиратское собрание. Ты придешь? Я накрою стулья одеялом, чтоб получилась палатка, включу фонарик и открою бутылку!

Лицо мальчика расцвело. Он сложил ладони так, будто держит бутылку, и поднял их высоко над головой.

– А вдруг там письмо от капитана, который затерялся в океане, и ему нужна помощь? – воскликнул Максим. – Тогда мы построим плот или даже яхту и поплывем его спасать! Ты и я! Представляешь? Это будет путешествие века! Про нас напишут книгу!

Он вскочил на ноги и подбежал к кромке воды, позволив волнам омыть его ступни. Руки взметнулись к голове, поправляя воображаемую треуголку.

– Или нет! – обернулся он к норке. – Вдруг там карта сокровищ, которые пираты зарыли на этом острове триста лет назад! И никто не мог их найти, потому что пираты поубивали друг друга, а карту нарисовал и спрятал тот, кого убили первым, и он никогда никому не смог ничего рассказать! Точно! – мальчик захлебывался от восторга. – Тогда ты поможешь мне своим отличным нюхом искать место, где зарыт клад, и мы станем самыми богатыми на свете. Я куплю нам отдельный остров, и построю тебе огромный дом! Там будет много ходов, норок и всяких игрушек. Ты сможешь кушать всё, что захочешь, а еду нам будут привозить на вертолете!

Дрожа всем телом, Максим принялся прыгать на месте, вскидывая руки к небу.

– И я заберу туда маму и… деда, и Никитоса… и ещё кого-нибудь позовем. У тебя есть, кого позвать? Мама будет так рада! Я сделаю ей бассейн и большую комнату с мягким диваном… А кухни вообще не будет у нас, потому что мама нам не кухарка и не прислуга, понимаешь, друг? Нам станут готовить в ресторанах и будут привозить еду в таких пластмассовых коробочках с крышками, а мы только будем заказывать новые блюда. Каждый раз новые! Только шоколадный коктейль я буду постоянно заказывать. Ты пьешь шоколадный коктейль?

Максим сел рядом с норкой и обхватил колени руками. Он делился со зверьком планами на будущее и версиями о том, что спрятано в бутылке, пока рыжее солнце не коснулось горизонта. Море стихло, галька в гроте лениво перекатывалась вслед за неспешными волнами, прохлада пещеры сменилась холодом. Накинув на плечи рубашку, мальчик попрощался с загадочным другом и, захватив по пути обувь, побрел через помрачневшую рощу к дому.

Выстояв час в углу, из которого сбежал даже паук, Максим закрылся в своей комнате и, как обещал зверьку, построил шатер из одеяла и двух старых деревянных стульев. Некогда ярко-зеленая бархатная обивка на их спинках выцвела и стерлась до желтых пятен, из которых буграми торчал порыжевший поролон. Палатка получилась хоть куда: тяжелое ватное одеяло свисало до самого пола, не пропуская наружу ни лучика света, так что даже загляни кто-то из родителей в комнату – с виду всё в порядке. А там уж Максим что-нибудь придумает.

Тусклый свет фонарика, чьи батарейки изрядно подсели за долгие ночи с книгой, превратил шатер в настоящее пиратское логово, мрачное и немного зловещее. Мальчик установил фонарик лампой вверх и представил, что это факел.

Бутылка из зеленого стекла, закупоренная выструганной из дерева пробкой, пахла землей и плесенью. Максим осторожно стер с сосуда остатки засохшей грязи влажной салфеткой и осмотрел содержимое на просвет: скрученный в тугую трубочку лист бумаги, перевязанный бечевкой, кусочки пожухлой травы, останки засохших насекомых. Сердце мальчика затрепетало, когда он осторожно вынул пробку из горлышка, несколько раз провернув её против часовой стрелки. Сверток бесшумно выскользнул на пол. Коричневатая бумага сохранила на своей поверхности отпечатки чьих-то грязных пальцев – наверное, зарывший бутылку сначала выкопал яму, а уж затем свернул письмо в рулон. Максим замер над ним, боясь дышать. Неизвестно, сколько лет бутылка пролежала в земле, а вдруг бумага развалится от неосторожного прикосновения, и тогда невозможно будет понять, кто и зачем её спрятал.

Юный исследователь аккуратно перерезал бечевку мамиными маникюрными ножницами и только после этого выдохнул. Прижав край бумаги к полу, Максим осторожно развернул сверток. В самом центре листка черными чернилами каллиграфическим почерком были выведены три слова:

KANDAR – ANDAF – ZEIST

В правом нижнем углу стояла приписка мелкими буквами: «aussprechen laut».

Мальчик взял фонарик и обследовал каждый квадратный сантиметр бумаги. Следов каких-либо других надписей не было. «Странно, – подумал он. – А где же просьба о помощи от капитана или карта сокровищ? Что это значит?».

– Кандар, – прошептал Максим, – андаф… зейст? Или цейст? Это на каком вообще?

Внизу хлопнула дверь. Донеслись звуки отцовского баса, срывающегося на крик. Родители вернулись из бара, и отец опять был чем-то недоволен.

Действуя быстро, но аккуратно, Максим свернул лист, вынырнул из шалаша, сунул бутылку с веревкой и пробкой под кровать, записку – под подушку. Затем сдернул одеяло, подхватил начавший заваливаться стул и прыгнул на кровать, натянув одеяло до глаз. Дыхание постепенно выровнялось, отцовский голос внизу стих. Мальчик слышал, как за окном разгулялся ветер, заставляя скрипеть качели на заднем дворе, куда выходили окна комнаты. «Кандар… кандар… кандар», – крутилось в голове Максима. Три слова вместе были похожи на маршрут по трем городам, название какого-то лекарства или… заклинание?

Мальчик подскочил на кровати и воровато обернулся к окну. Спрыгнул, выглянул на пустующий двор, задернул шторы, бегом вернулся в постель.

Мысли о заклинании ещё долго не давали ему уснуть, но, когда усталость взяла верх, Максиму приснились несметные сокровища, открывающиеся его взору после произнесения заклинания, как в пещере Аладдина, и чудесный остров, который он купил для себя, своей мамы и зверька, и длинные столы, заставленные самыми вкусными блюдами. Мальчик подходил к столу с коктейлями, выбирал шоколадный и жадно выпивал его через толстую соломинку. Стакан каждый раз чудесными образом наполнялся, стоило только произнести заклинание, и Максим пил и пил любимый напиток без остановки.

А потом он заметил на столе между стаканов серого паучка, вроде того, что висел в углу.

– Ты кто? – спросил Максим.

– Я – Кандар, – ответил паучок.

И вмиг всё исчезло.

На следующий день после завтрака отец повез Максима и маму на рынок в Апиа, чтобы набрать сувениров родственникам. Бумагу со странными словами мальчик сложил вчетверо и сунул за резинку шорт. Время от времени он доставал записку и украдкой разглядывал черные буквы, бормоча их про себя, будто пробуя на вкус снова и снова.

Ещё утром, пока отец был в душе, Максим выпросил у мамы телефон и нашел в поисковике, что фраза в углу написана на немецком и означает «произносить громко». Он завопил, что было сил, захлопал в ладоши и перекувыркнулся через кровать. Онлайн-переводчик объяснил, что ZEIST читается «цайст», но никакого значения не имеет, как и первые два слова. Вспомнился паучок из сна. «Кандар – это имя», – подумал мальчик.

– Ты чего кричишь? – в комнату заглянула мама. Лицо её выглядело усталым, глубокая вертикальная морщинка пролегла между бровями. Роскошные рыжие волосы, запах которых всегда так нравился Максиму, были стянуты в тугой хвост на затылке.

– Я просто, – мальчик лег на кровать, накрыв телом телефон и записку.

– Ну ясно, – она улыбнулась с такой нежностью, что Максиму захотелось немедленно её обнять, однако секретность информации показалась ему важнее. – Спускайся завтракать.

Максим потратил ещё пятнадцать минут на поиски следов немцев на Самоа. Он прочитал, что в начале XX века Германия считала западные острова архипелага своей колонией, а в 1907 году эти места посетил Гвидо фон Лист, оккультные идеи которого впоследствии развивал Адольф Гитлер. Статьи выдавали всё новые ссылки, изучать которые времени уже не было, и Максим поспешил на завтрак.

Центральный рынок самоанской столицы даже в будний день напоминал разворошенный муравейник. Всюду сновали носильщики с тележками, груженными большими волосатыми кокосами и зелеными бананами, огромные гроздья которых выглядели, как куски чешуйчатой кожи дракона. Самоанские женщины, смуглые, грузные, одетые в цветастые юбки и просторные блузы, перекрикивались, стоя за прилавками на удаленных друг от друга рядах, перемежая самоанские слова с английскими. Между ними проворно курсировали дети, доставляя то сдачу, то какой-нибудь товар, то таская записки на клочках грязной замусоленной бумаги.

Первый эшелон рыночных рядов занимали аккуратно сложенные на земле горы кокосовых ядер, рядом с которыми сидели загорелые мужчины в мокрых от пота рубашках. В отличие от женщин они по большей части молчали, с презрительным равнодушием разглядывая проходящих мимо иностранных туристов. Дальше, под навесом, располагались неспелые бананы, ощетинившиеся ананасы, желто-зеленые гладкокожие папайя, внушительных размеров тыквы и какие-то неизвестные Максиму фрукты с яркой оранжевой кожурой.

Ближе к центру рынка располагались прилавки с тканями, одеждой и сувенирами: раскрашенными круглыми камешками, магнитами и прочей мелочью.

После сорока минут ходьбы по рынку, показавшихся Максиму вечностью, родители остановились у одного из прилавков и принялись откладывать в сторону понравившиеся сувениры, переговариваясь между собой и торгуясь с продавцом. Про сына на некоторое время позабыли. Воспользовавшись этим, мальчик отошел к соседнему ряду и спрятался за углом, где свисающие с перекладин ткани образовывали небольшую комнатку, вход в которую был прикрыт тюлем. Внутри в полумраке раздавался едва слышный храп.

Убедившись, что за ним не следят, Максим развернул письмо. Заклинание нужно произнести громко, говорила записка. Вот бы она ещё объясняла, что произойдет потом. Вдруг это чья-то шутка, а никакое не заклинание? Будет обидно, если ничего не произойдет. «Надо прогладить её утюгом, – подумал мальчик. – Может, тут есть надписи невидимыми чернилами, в книжках всегда так делают те, кто хочет что-то спрятать».

Он уже собрался спрятать записку и вернуться к родителям, которые, судя по голосам, начали переругиваться, как из-за сетки вынырнула смуглая костлявая рука и схватила его за запястье. От неожиданности Максим оцепенел. Он дернулся, что было сил, но дряблая на вид рука оказалась на удивление сильной. Вслед за ней из полумрака показалось сморщенное лицо старухи. Один глаз её был прищурен, на веке зрел большой прыщ, второй глаз – ярко-голубой, очень ясный и чистый, будто бы искусственный – внимательно разглядывал мальчика. Дыхание Максима перехватило, он сделал ещё одну попытку вырваться и обмяк, руки и ноги перестали слушаться.

Старуха перевела взгляд на бумагу, сильнее сжала запастье и ткнулась носом в щеку мальчика. Пахнуло чесноком и гнилью.

– Was ist denn das? – Прошипела она. – Wo hast du das gefunden?[1]

– Пустите, – залепетал Максим. – Я не понимаю.

– Wirf mal aus dem Kopf, darin zu lesen![2] – Старуха затряслась, разжала пальцы и отдернула шторку. – Du brauchst nicht, es zu lesen!

Старая самоанка выросла в размерах, поднявшись высоко над Максимом. На ней болталось грязное желтое платье, едва прикрывающее тощую смуглую грудь. Она распрямилась, схватилась за шесты, на которых держались стены её комнатки и стала выбираться наружу. Шаткая конструкция закачалась. Лицо старухи исказилось не то болью, не то ужасом, прищуренный глаз приоткрылся, под веком обнаружилось слезящееся бельмо.

Оцепенение прошло, Максим попятился, комкая бумагу и запихивая её в карман.

– Wirf das mal weg! – Закричала старуха. – Ich sage dir doch, wirf weg![3]

Максим наткнулся на корзину с фруктами, опрокинул её, чуть было не упал сам, однако удержался на ногах, повернулся и побежал. Старуха что-то кричала ему вслед, но мальчик летел между рыночными рядами, перепрыгивая через мешки и сумки, стремительно удаляясь от того места, где стояли его родители. Кто-то из продавцов попытался схватить его за руку, но Максим вырвался, нырнул под прилавок, выскочил с другой стороны и понесся дальше, оставив позади шеренги исполинских тыкв.

Он остановился, только когда выбежал из-под навеса и налетел на ограждение у края проезжей части. Развернулся и вжался в ограждение спиной, снуя глазами по рыночным рядам, выискивая признаки погони. Легкие вспыхивали болью, живот свело судорогой.

Старухи не было видно. Никто за ним не гнался. Продавцы неспешно шли по своим делам, туристы лениво обмахивались веерами, лишь один торговец кокосами пристально смотрел на мальчика.

Максим извлек из кармана скомканное письмо. Старая бумага местами раскрошилась, но надпись по-прежнему читалась хорошо. О чём говорила эта сумасшедшая? Почему она так испугалась написанного? Мальчик догадывался, что она говорила по-немецки, а значит, прочитав записку, поняла что-то такое, от чего ей стало страшно.

– Кандар, – прошептал Максим. – Кто ты такой?

Вспомнился паучок из сна.

Мальчик бережно свернул бумагу и сунул её за резинку шорт. Огляделся. Он не узнавал местность, а это значило, что он потерялся, родители долго будут его искать, и ему опять попадет от отца. Возвращаться под навес, где его могла поджидать старуха, Максиму не хотелось. Он присел на бордюр, обхватил ноги руками, положил подбородок на колени и стал ждать.

Его нашли спустя час. Мальчик сразу понял, что необходимость оставить покупку сувениров и в самое пекло таскаться по рынку в поисках сына привела отца в бешенство. Взмокшее, раскрасневшееся лицо его будто пульсировало, ноздри расширились, шея вздулась жилами.

– Ты где был? – прорычал отец сквозь зубы, сжимая кулаки. Мама попыталась мягко перехватить руку мужа, но тот отпихнул её, даже не удостоив взглядом.

Максим съежился, прижался к ограждению и поднял ладони к лицу, инстинктивно защищаясь.

– Я спрашиваю, где ты был?! – рявкнул отец, сбил одной рукой слабую защиту сына, а другой отвесил ему звонкую оплеуху, да так, что в глазах мальчика поплыли круги. – Какого черта ты убежал сюда?! Мы с матерью целый час шляемся по долбаному базару, ищем этого говнюка, а он тут сидит, прохлаждается! – Отца понесло. – Какого черта я потащил вас в этот отпуск, если с вами нормально не отдохнешь! То одна хрень, то другая!

Максим молчал, прижав руки к уху, ноющему от отцовского удара. Он знал, что отвечать что-либо бессмысленно, только больше злить отца. Мальчик напустил на себя виноватый вид и стал разглядывать пальцы ног. Для убедительности всхлипнул.

– В такси! – гаркнул отец, пихнув сына в шею и бросив на жену гневный взгляд, от которого она отшатнулась, словно от удара.

Мама приобняла Максима за плечи и повела его к стоянке белых с желто-зелеными кругами на боках такси, шепча слова утешения. Мальчик, однако, этих слов не слышал. Он погрузился в свои мысли и стал мечтать о том, как было бы здорово сейчас оказаться на берегу моря, у норки таинственного зверька, рассказать ему о произошедшем, поплакать, попросить совета и, может быть, помощи.

За окном такси мелькал уже не казавшийся восхитительным самоанский пейзаж. Поднялся ветер, пригибавший пальмы и вытягивающий их длинные изумрудные листья параллельно земле. Максим прижался пылающим ухом к прохладному стеклу и в очередной раз нащупал в кармане письмо.

Никогда он ещё не чувствовал себя более одиноким.

– До завтра не гуляешь, – мрачно сказал отец, когда они вошли в дом. Он уселся на кухне, налил себе виски из большой бутылки и уткнулся в планшет.

Путь на задний двор был отрезан.

Мама собрала разбросанные по гостиной вещи и ушла в ванную. Мальчик прокрался вслед за ней и заглянул в дверной проем. Мама, тихо всхлипывая и утирая лицо ладонями, складывала грязную одежду в стиральную машину. Закрыв дверцу машины, она уткнулась в нее лбом. Мамины плечи стали вздрагивать, однако она не издала ни звука, только задышала чаще и глубже.

Максим вернулся в гостиную и, изучив обстановку, бесшумно выскочил из коттеджа через главный вход.

Линия домов преграждала доступ к мангровой роще, и мальчику пришлось добежать до конца улицы, чтобы найти выход к морю. Свернув за угол, он сбавил шаг, однако то и дело оглядывался проверить, не идут ли за ним. Ветер крепчал. Деревья рощи угрожающе шумели, далеко впереди слышался гул моря. Тучи закрыли дневной свет и провисли низко над землей, будто хотели разглядеть, кто тут обижает маленького мальчика.

Дойдя до рощи, Максим обернулся. В десяти шагах позади него трусила большая рыжая лохматая собака.

– Фу! – крикнул мальчик. – Пошла вон!

Собака остановилась и зарычала. Максим попятился к деревьям, стараясь держать пса на виду. Животное сделало несколько шагов, оскалив зубы. Максим поднял с земли камень и швырнул его в собаку. Та без особого труда увернулась и басовито залаяла. Шерсть на её загривке встала дыбом. Услыхав лай, из-под ближайшего забора выскочили ещё два пса, небольшой белый в черных пятнах и огромный, даже больше, чем первая собака, черный, с разорванным в клочья ухом. Все три оскалились и стали приближаться к мальчику.

Внутри у Максима похолодело. Издав истошный вопль, он бросился бежать через рощу к морю. Собаки ринулись за ним.

Мальчик петлял между деревьями, привычно перепрыгивая через торчащие корни и уклоняясь от свисающих лиан. В какой-то момент погоня захватила его, он вновь ощутил себя индейцем, путающим следы в диком лесу, воображая, что за ним гонится огромный медведь гризли или стая волков, и ему во что бы то ни стало нужно прорваться к своему стойбищу, где братья-индейцы несколькими меткими выстрелами уложат преследователей и принесут их в жертву богам охоты. Собаки не отставали. Каждая из них пыталась вырваться вперед, из-за чего они мешали друг другу и злобно переругивались, однако скорости не сбавляли.

Стоило Максиму вынырнуть из-под крон мангровой рощи, как его встретила плотная стена ветра и соленых брызг. Дыхание перехватило, по телу пробежал озноб.

Спасительный грот, чьи выступы могли послужить укрытием для мальчика, оказался дальше, чем обычно. Максим взметнул сноп песчаных брызг, вскочил и бросился к нему. Псы замешкались, зарывшись в песок, но быстро сориентировались и с громким лаем продолжили погоню.

Достигнув грота, Максим пришел в ужас. Пещера была наполнена водой! Огромные волны, взбитые в белую пену, с грохотом разбивались о стены грота, и высокий выступ оказался затоплен.

Беглец развернулся лицом к собакам и вытянул вперед руки, защищаясь. Животные поняли, что жертве никуда не спрятаться, остановились и, угрожающе рыча, стали приближаться к Максиму. Мальчик бросил взгляд на норку своего невидимого друга и подумал, что самое время ему появиться и помочь. Мысль, стремительная, как порыв морского ветра, мелькнула в его голове.

Максим достал из кармана письмо, развернул и завопил, пытаясь перекричать грохот волн:

– Кандар! Андаф! Цайст!

Собаки зашлись грозным лаем.

– Кандар! – голос мальчика срывался и хрипел. – Андаф! Цайст!

Звери приблизились на расстояние трех шагов. Он разжал пальцы, и письмо унесло ветром.

– Кандар! Андаф! – Максим выбился из сил и последнее слово сказал уже тихо. – Цайст.

Земля под ногами содрогнулась. Псы присмирели и замолкли. Ещё один толчок тряхнул пляж. Почва вокруг норки неизвестного существа покрылась трещинами, верхний слой грунта осыпался и сполз на песок. Под ним оказалась дыра размером с хороший арбуз. По мере того, как дрожь усиливалась, края норы проваливались внутрь, отчего она расширялась и вскоре достигла величины автомобильного колеса.

Максим попятился назад, не ощущая, как брызги волн, разбивавшихся о стены грота, мочат его рубашку. Собаки заскулили и стали топтаться на месте, от их свирепости не осталось и следа.

Из провала в земле показалась черная зубчатая пика. Она вытянулась на пару метров вверх, затем согнулась пополам и заостренным концом уперлась в землю. Максим вспомнил маленького паучка, прятавшегося между стаканами в его сне, и понял, что это не пика, а лапа. Вслед за ней показалась ещё одна, которая уперлась в песок с другой стороны норы. Две другие лапы воткнулись в грунт сверху, ещё две – снизу. Землетрясение достигло максимума. Лапы существа напряглись, впились в землю, и тогда из провала показалось бочкообразное тело, вытянутое, мохнатое, с черным лоснящимся брюхом и бледно-желтой спиной, украшенной причудливым рисунком. Двое щупалец свисали вниз, на их концах клацали, сжимаясь и разжимаясь, исполинских размеров клешни, каждая из которых, казалось, запросто перережет напополам лошадь. На морде существа блестел один черный, как смола, глаз, по его поверхности бешено сновал белесый зрачок.

Ноги Максима подогнулись, и он сел на мокрый песок.

Существо вытянулось на ногах-пиках и выросло до размеров самых высоких самоанских пальм. Черно-желтое тело покачивалось на упругих лапах из стороны в сторону. Раздался громкий звук разрываемой плоти, и под глазом разверзлась покрытая мелкими зубами пасть омерзительного розового цвета. На песок из нее хлынул поток вязкой слизи. Распрямив ноги, существо подалось вверх и издало протяжный вой.

Собаки, прижав уши и поджав хвосты попятились, развернулись и бросились бежать тем же путем, каким преследовали мальчика.

Существо повернулось в их сторону. Пронзительный вой вновь огласил округу. Потоптавшись на месте, будто бы вспоминая, как нужно двигаться по земной поверхности, подземный житель ринулся за убегавшими животными. Нагнав наименее расторопного пса, существо резко согнуло ноги, нырнув к земле, схватило собаку клешнями и, подняв высоко в воздух, разорвало на две части, залив свою желтую спину кровью и ошметками плоти. Части бедного животного отлетели в стороны. Второго, рыжего, пса существо нанизало на лапу и, волоча его тело за собой, устремилось за самой большой черной собакой. Ей почти удалось добежать до опушки мангровой рощи, но паук подпрыгнул высоко вверх и мягко приземлился перед обезумевшим от страха животным. Существо разинуло пасть и, издав дикий вопль, сомкнуло челюсти на шее собаки.

Максим попытался подняться на ноги, но конечности его не слушались. Уже ни ветер, ни крупные капли дождя, начавшие падать на песок, ни волны, бушевавшие за его спиной, не имели значения.

Существо не спеша подобрало клешнями всех поверженных собак и, разорвав их на куски, отправило в рот. Ещё пережевывая последнюю жертву, оно приблизилось к мальчику. Максим накрыл голову руками и зажмурил глаза. Ожидание тянулось вечность. Когда он решился открыть глаза, то понял, что ничего страшного не произошло. Огромный паук распластался рядом с мальчиком и внимательно разглядывал его своим единственным зрачком, издавая грудные урчащие звуки. От него пахло сырой землей и паленой шерстью. Существо начало посвистывать и покачиваться вперед-назад, слегка подталкивая Максима в колено. Максим поднялся на ноги.

– Ты – Кандар? – спросил он.

В ответ раздался продолжительный свист.

– Ты – Кандар, – прошептал мальчик. – И ты защитил меня. Я знал, что ты мой друг.

Он протянул руку вперед и осторожно погладил Кандара по мохнатому черному боку. Урчание стало громче.

Небо над морем разрезала молния. Незаметно сгустившиеся сумерки озарились яркой вспышкой. Дождь участился.

– Мне надо домой, – сказал Максим. – Я сейчас должен уйти. Но я вернусь к тебе, слышишь? Ты живи в своей норе, а я к тебе вернусь. Я буду часто приходить.

Кандар прерывисто засвистел и поднялся на полную высоту своих ног. Он несколько раз качнулся, клацнул клешнями и проворно забрался в провал, пропихнув в него тело и втянув внутрь лапы. Мальчик подошел и заглянул внутрь: темно и пахнет плесенью. «Пожалуй, даже такой дом лучше моего», – подумал он и, промокший и дрожащий, поплелся знакомой тропинкой к коттеджу.

Взволнованный произошедшим, Максим не подумал о том, что отец мог всё ещё находиться в кухне. Вывозившись в грязи, он пробрался через свой подкоп, на дне которого начала скапливаться лужица, пересек игровую площадку и уже открыл дверь заднего входа, когда вспомнил о своей ошибке. На удивление, сердце не сжалось, как обычно, в ожидании окрика или оплеухи. Непривычное спокойствие владело мальчиком.

Отца, однако, за столом не было.

Вместо этого взору Максима открылась картина страшного беспорядка. Стол был усеян осколками стекла и залит резко пахнущей жидкостью, вероятно, виски. Большая клякса распласталась на стене над мойкой, в самой мойке лежало отколотое горлышко бутылки и гора осколков. Вывернутая наружу дверца холодильника обнаруживала полную разруху внутри: полочки были разбиты, продукты грудой лежали на полу, от холодильника к столу протянулся молочный ручей. Два стула валялись в разных углах кухни, у одного из них отсутствовала ножка. В доме стояла тишина, настолько плотная, что было слышно, как разбиваются о дно мойки капли воды из кухонного крана.

Мальчик поднял стул и придвинул его к столу.

На втором этаже раздался грохот, словно уронили шкаф, затем закричала мама.

Максим бросился наверх, перепрыгивая через две ступени, рывком распахнул дверь родительской спальни. Опрокинутое трюмо преграждало вход. Пошатываясь, у дальней стены комнаты стоял отец с пустым стаканом в руке. Постель была смята, белая простыня усеяна красными крапинками.

– Папа! – Максим перепрыгнул через трюмо. Голос его задрожал. – А мама где?

Мужчина повернулся к сыну. Глаза его налились кровью, губы сжались в тонкую полоску, нижняя челюсть подрагивала. Отец смотрел будто бы сквозь мальчика, не понимая, кто перед ним.

– Максик, – раздался слабый голос матери. – Иди, милый… Иди к себе. Мама сейчас придет.

Мама лежала между кроватью и стеной. Она схватилась за покрывало и попыталась подняться, но постель сползла вниз, и женщина со стоном упала. Вторая рука стала шарить по стене в поисках опоры, и Максим увидел, что один из пальцев неестественно изогнут, а предплечье покрыто кровью.

– Лежать, тварь! – заорал отец и швырнул в жену стакан. Тот разбился о стену в десяти сантиметрах над её головой. Женщина зарыдала.

Не отдавая отчета в своих действиях, Максим перемахнул через кровать и, боясь взглянуть в сторону мамы, встал между ней и отцом. Мальчик до боли сжал кулаки и широко расставил ноги.

– Только попробуй, – тихо, но твердо сказал он. – Только тронь её ещё раз.

– Уйди в сторону, маленький ублюдок! – язык отца заплетался. – Я разберусь с ней, а потом дойду и до тебя. Вы будет знать у меня! Вы все будете знать!

Он стал приближаться. Максим было отступил, но сжал зубы и поднял кулаки. Отец ударил наотмашь, и мальчик влепился в стену, больно стукнувшись головой.

– Я предупреждал, – пролепетал мужчина. – Теперь в сторону, сын. Это не твой бой.

– А вот и мой, – сказал Максим, поднимаясь и размазывая по щеке кровь, вытекшую из носа, – Ты больше не посмеешь трогать маму, пап.

Отец усмехнулся.

– Кандар! – громко произнес мальчик. – Андаф! Цайст!

– Что за чушь ты несешь? – отец схватил сына подмышки и швырнул через всю комнату, в трюмо. – Лежи там и не вставай, сучий выродок!

Дом содрогнулся.

– Землетрясения не хватало, – пробормотал отец.

Повторный толчок, сильнее.

Мужчина повернулся к жене. Ей удалось сесть и привалиться спиной к стене. Она всхлипывала и прижимала к груди поврежденную руку.

Сквозь завывания ветра за окном прорвался протяжный звериный вой. Максим встал на четвереньки и потряс головой. Она кружилась, на правом виске наливалась большая шишка.

Вой повторился, уже ближе.

– Откуда здесь волки? – спросил отец.

Наконец, Максим пришел в себя и поднялся на ноги.

– Больше никогда, – сказал он. – Слышишь, отец? Никогда.

На первом этаже с оглушительным звоном вылетело окно.

[1] Что это такое? Откуда это у тебя? (нем.)

[2] Не вздумай это читать! (нем.)

[3] Выкинь это! Говорю тебе, выкинь!

Chef-d'œuvre

В тот вечер я пришел навестить моего друга Стёпу Ермакова, потому что он перестал выходить на связь. Иногда такое случалось, но стоило приехать, и выяснялось, что Стёпа находился в творческом кризисе или безбожно пил, а эти два состояния в его случае часто дополняли друг друга.

Когда я подошел к его квартире, меня удивила главным образом не раскрытая нараспашку входная дверь, а половина ноутбука с торчащими из неё проводами на полу прихожей. Пришлось как следует вглядеться, чтобы убедиться, что я не ошибся. Я щелкнул выключателем, но свет не зажегся. Тогда я поддел увиденный предмет ботинком, вытолкнул его в пятно света, льющегося из комнаты, и мои опасения подтвердились: Стёпа разломал свой ноут. Не разуваясь, ибо Степан этого очень не любил – когда в его квартире разуваются – я прошел в единственную комнату, где застал друга лежащим в трусах и майке на диване и подпирающим взглядом потолок. Майку раскрашивали красно-желтые пятна. На полу в углу комнаты лежала верхняя половина компьютера. По монитору расползлись нити трещин.

Я огляделся.

Рабочий стол Стёпы пустовал, пол укрывали исписанные мелким почерком листы бумаги. Там же, как гильзы из расстрелянной пулеметной ленты, валялись ручки и карандаши, сточенные до трехсантиметровых огрызков. На комоде в компании с китайским радиоприемником стояла любимая и единственная Стёпина жёлтая пол-литровая кружка, с края которой свешивались хвосты чайных пакетиков, не меньше пяти штук. Один хвостик был обмотан вокруг ручки. Сосуд окружали обломки печенья, на одном из обломков восседал таракан.

Порядок обнаруживался только на книжном стеллаже, где книги стояли ровно, корешок к корешку, строго по алфавиту и в соответствии с жанром. Другой мебели у Стёпы не было.

Я принялся собирать листы бумаги с пола. Сразу заговаривать с другом было недопустимо. Творческие кризисы случались у него и раньше, но до сего дня ноутбук их благополучно переживал. Когда я выуживал карандаш, закатившийся под диван, Стёпа заговорил хриплым простуженным голосом.

– Лестница, брат.

Я поставил стакан с карандашами на стол и уставился на друга.

– Лестница?

– Лестница, – повторил он, по-прежнему глядя в потолок. – Лестница в небо. Лэд Зэппелин.

– Это она тебя довела?

– Можно и так сказать.

– А как ещё можно сказать? – Стёпа любил, чтобы ему задавали наводящие вопросы.

– Эта песня гениальна, брат, – сказал друг и повернул ко мне небритое лицо с огромными темными кругами под глазами. – Ты так не думаешь?

– Она прекрасна, – сказал я, разведя руками. – О чём тут говорить? Это шедевр.

– Вот! – Степан рывком сел на диване. – Это шедевр! Это чертов шедевр! И никто, и ничто не властно над ним! Она была шедевром в семьдесят первом, и она шедевр сейчас, через пятьдесят лет. Полвека, брат!

Стёпа вскочил и заметался по комнате, ероша свои черные, слегка припудренные сединой волосы. Он выхватил из стакана ручку и стал грызть её со стороны стержня.

– Ты понимаешь? – вдруг остановился он, схватив меня за плечо. – Ты понимаешь?

– Конечно, понимаю, – ответил я. – Песня – огонь. Только при чем тут твой ноут? Он тихо её играл?

Степан застонал и закрыл рукой глаза. Затем защелкал пальцами и стал рыскать взглядом по потолку.

– Ты пойми, брат, – наконец, сказал он, буравя меня глазами, – Пейдж и Плант[2] могли ничего больше не сочинить в жизни. Могли даже не сочинять. Им можно было завязать с сочинительством и играть всю жизнь одну только «Лестницу». И всё равно они были бы круты, а песня была бы шедевром. Это ты понимаешь?

Я щелчком сбил таракана с печенья, сгреб крошки в ладонь и высыпал их в кружку.

– Я понял твою мысль. При чём тут ноут? Ты же знаешь, что не заработаешь на новый.

– Да как при чём?! – вскричал Стёпа. – Ещё как при чём! Леонардо да Винчи мог написать одну Джоконду и бросить кисти. Квины могли записать одну «Рапсодию» и забить нахрен! Харпер Ли – «Пересмешника», Достоевский – «Бесов», Сэлинджер – «Над пропастью»…

– Ли и так только «Пересмешника» написала, – перебил я его. – Всё остальное там что-то не очень-то получилось, как я понимаю.

– Вот! – Стёпа победно затряс кулаком перед моим лицом. – И она вошла в историю! Написала одну книгу и вот она, – он не глядя ткнул пальцем в стеллаж, угодив на «Марсианские хроники» Брэдбери, – стоит на полках во всех квартирах! Ещё и Пулитцера получила!

– Ну, во всех – это ты хватил, конечно, – сказал я.

– Да фу! – скривился друг. – Ты не про то! И я не про то!

– Стёпа, дружище, – я постарался, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, – мысль свою ты до меня донес. Есть люди, которые сотворили шедевры, отметились в истории. Дальше что? Ноут зачем располовинил?

Степан отвернулся к окну и скрестил руки на груди, устремив взгляд в воображаемую даль. Ни дать ни взять – император Нерон над горящим Римом. Губы плотно сжаты, скулы напряжены, майка-туника почти развевается на ветру.

– А я – нет, – произнес он.

– Ты нет что?

– Я не сотворил.

– Мм, – промычал я.

– Что «м»? – Стёпа начал закипать. – Я пишу долбанные рассказы уже десять лет. Десятка, брат! И где я? Дохлый самиздат и яндекс дзен? Проза, мать её, ру? Куда я иду? Где мой шедевр? Такой рассказ, чтобы все прочитали и сказали, ну всё, можно сдохнуть, ибо ничего лучшего больше никто никогда не напишет! Где он? Где этот текст?!

– Стёпка, – сказал я и сдернул его кружку с комода, – пойдем-ка чаю вскипятим. Тебе надо чайку глотнуть, крепкого. Заварка-то у тебя хоть есть?

Он не ответил.

Я прошел на кухню. В раковине высилась груда грязной посуды со следами любимого нами в студенческие годы «кетчонеза» – смеси майонеза и кетчупа. Те же следы, что на его майке. В алюминиевой кастрюле на газовой плите в мутно-желтой жиже плавали серые бляшки плесени, источая смрад. На крохотном столе в углу кухни стояла солонка и сахарница, стол был усеян смесью соли и сахара, в которой валялись трупики тараканов.

Я стал шарить по шкафам, в большинстве своем пустым, и в одном из них нашел смятую коробочку с чайными пакетиками. Набрал в чайник со свистком воды из-под крана и поставил его на газ.

Маленький «Стинол» встретил меня сияющей белой пустотой. В его дверце стояли бутылки с кетчупом, майонезом и двумя другими соусами бурого цвета, о природе которых трудно было догадаться, поскольку Стёпа сорвал с бутыльков этикетки. В морозильной камере лежали три пачки пельменей, одна початая.

– Дружище, – спросил я, – а ты когда ел в последний раз?

Степан что-то пробубнил из комнаты.

– Когда-когда?

– Еда, – сказал Стёпа, входя в кухню, – только отвлекает от творчества. Я не могу писать на сытый желудок. Все великие писали голодными и нищими, чтобы после смерти стать…

– Сытыми и богатыми? – съязвил я.

– Великими! – рявкнул Стёпа, потрясая кулаками. – Именно это делало их великими.

Я пожал плечами и принялся мыть посуду.

– Я сомневаюсь, что Стивен Кинг объявляет голодовку каждый раз, как пишет роман.

– Стивен Кинг опопсел, – Степан присел на табурет и водрузил локти на стол, прямиком в рассыпанный по его поверхности соленый сахар. – Но когда он начинал писать, он был нищим и часто голодал.

– Ну, знаешь, – ответил я, не поворачивая головы, – если твой сосед Вадик с третьего этажа, перестанет есть, он вряд ли создаст шедевр, а вот язву себе заработает, учитывая, сколько он бухает.

Степан вздохнул.

– Ты не понимаешь.

– Куда мне…

Пока я мыл посуду и ставил на огонь пельмени, мы молчали. Прибравшись на кухне и накормив моего друга, я посчитал, что на пару дней вполне могу оставить его одного.

– Бабу тебе надо, Стёпыч, – сказал я уже на пороге. – Рассказы у тебя хорошие. Пиши их дальше. С ноутом я что-нибудь придумаю. А пока, вон, на бумагу строчи. Давай, счастливо.

Степан помолчал, затем подобрал с пола нижнюю часть ноутбука и скрылся в комнате.

Дела закрутили меня больше, чем на два дня, и к Степану я попал только на четвертые сутки. Когда я вошел в его грязное обиталище, комнату заливал яркий солнечный свет, окно было широко распахнуто, короткие суконные занавески колыхались. Сам хозяин сидел на полу и, сдвинув брови и высунув набок язык, скотчем приклеивал нижнюю часть ноутбука к монитору. На этот раз Степан накинул махровый халат, а на ноги надел клетчатые тапки с рваными дырками на месте больших пальцев.

– Ты серьезно? – спросил я без приветствия. – Скотч? Стёпа, это же не поделка из картона.

– А где ноут, который ты обещал? – парировал Степан, не глядя на меня.

Я почесал в затылке.

– Один мой кореш, он работает в сервисе, сказал, что как только получится, он соберет тебе комп из кусков, но на это нужно время. В любом случае, скотч твой ноут не воскресит.

– Это ты так думаешь, – сказал Степан, заклеивая широкой лентой трещины на мониторе. – Я думаю иначе.

Я пожал плечами и огляделся.

На столе лежали исписанные листы бумаги. Только Стёпа мог писать один и тот же текст разным почерком, будто писали разные люди. Сначала это были аккуратные, тщательно выведенные буквы, как в школьной прописи. Через пару абзацев они превращались в дутые кругляши и будто катались по странице туда-сюда. Потом строки становились угловатыми, резкими, как порывы колючего зимнего ветра, а к концу страницы они расплющивались и вытягивались в струну, так что разобрать написанное не смог бы даже заправский врач.

– Я, – сказал Стёпа, бережно водружая склеенный ноутбук на стол поверх листов бумаги, – буду молиться электронному богу, и он воскресит мой комп. А потом я помолюсь литературному богу, и он спустит на меня вдохновение, чтобы я создал шедевр.

– Ты лучше помолись богу еды, чтобы он не дал тебе умереть от голода. А то скоро этот халат тебя и придавит. Собирайся, пойдем погуляем. Погода отменная сегодня. Посидим у фонтана на площади Ленина, пофилософствуем, как в старые добрые.

Стёпа с тоской посмотрел на меня.

– Я тебе мороженое куплю, – добавил я.

– Два, – с нажимом сказал Степан.

– Ну, хорошо, два.

Друг просиял и побрел одеваться.

Я взглянул на ноутбук. Старичок перекосился, поник, его густо оплетала паутина клейкой ленты, не закрывая, однако, клавиатуры. Кнопка Delete отсутствовала. Трещины на мониторе образовывали что-то вроде большого глаза без зрачка, и на секунду мне показалось, что компьютер смотрит на меня, ехидно ухмыляясь. Я потряс головой, отгоняя наваждение.

– Ты идешь? – спросил за моей спиной Степан. – Сколько тебя можно ждать?

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, и курил.

Мы вышли.

Стёпа доедал второе мороженое, когда вдруг спросил:

– Что бы ты отдал, чтобы создать шедевр и навсегда войти в историю?

Солнце стояло высоко. Время от времени порывы ветра сдували в нашу сторону освежающие брызги фонтана. Мимо нас пролетали дети на скейтбордах и роликовых коньках, по площади прохаживались парочки, вальяжно вышагивали голуби, искоса поглядывая, не выроним ли мы какой-нибудь еды.

Я пожал плечами.

– Да фиг его знает. Не уверен, что мне нужен такой обмен.

– А мне нужен, – сказал Стёпа. – Только с кем меняться?

Он осмотрелся по сторонам, словно в поисках обладателя нужного ему товара.

– Всё-таки хорошо, что ты меня вытащил, – добавил друг. – Сто лет тут не был, – он помолчал. – Да и теперь понимаю, что понаписал полную ерунду за эти дни. В корзину её. Заново начну.

– Ты не спеши с корзиной-то… – начал я.

– Я бы отдал всё, что угодно, – перебил меня Степан. – Не думая, вот хоть сейчас. Даже жизнь. Дайте мне месяц на рассказ, а потом в гроб. Без кистей и глазетов.

– А как же понежиться в лучах славы?

Степан окинул меня презрительным взглядом, встал и подтянул едва державшиеся на тощих бедрах джинсы.

– Шедевры, брат, нужны миру, – пояснил он. – Общественности, народу. Искусство в массы! Пускай себе восхищаются, оды пишут, в журналах печатают. Я выше этого.

Друг приложил козырьком руку ко лбу и обвел взглядом площадь.

– Вот, для них. Я буду писать для этих людей. А «Нимфа», – подмигнул он мне, – разве товар даёт? Пойдем, не станем тратить время на пустые разговоры.

Ничего другого мне не оставалось.

Через пару недель я снова посетил Стёпину квартиру. Дверь беспрепятственно впустила меня, а пустая прихожая встретила привычным полумраком.

Сквозь распахнутое окно в комнату врывался свежий ветер, играя занавесками и наполняя комнату ароматом свежескошенной травы. С улицы доносилось жужжание нескольких бензотриммеров.

На столе, сверкая черным глянцевым монитором, стоял новенький ASUS. Все кнопки ноутбука занимали свои места, справа пристроилась черная беспроводная мышь. Я попытался припомнить, какой ноут был у Стёпы, но словно пелена закрыла мою память. Комната пустовала. Она выглядела какой-то неполноценной, осиротевшей, и дело было вовсе не в отсутствии хозяина.

Я уселся на табурет.

Несколько минут потребовалось мне, чтобы понять, что не хватает стеллажа с книгами. Стёпина гордость и объект поклонения. Мой друг со скрупулезностью педанта и одержимостью маньяка долгие годы книгу за книгой собирал свою библиотеку. Стеллаж сконструировал наш общий знакомый, преуспевший в производстве мебели, и сделал он это абсолютно бесплатно, из уважения к таланту Стёпы и любви к литературе.

Теперь всего этого не стало.

А новый ноутбук – стал.

Я покосился на девайс. Вновь злобная ухмылка почудилась мне в темноте монитора, в том, как он смотрел на меня своим циклопическим зрачком веб-камеры.

– Да фу, – замотал я головой. – С кем поведешься…

В прихожей раздался грохот, и Стёпа ввалился в комнату, держа в руках два огромных пакета с натянутыми до предела ручками.

– О, привет, – пропыхтел друг, – хорошо, что ты здесь! Продукты помоги в холодильник распихать, – он грохнул пакеты на пол, и мне послышался треск лопнувшего стекла. – Ну, чего уставился, как солдат на вошь? Да, я купил продуктов. Помоги, пожалуйста.

Борясь с начавшим разбирать меня смехом, я утащил пакеты в кухню и, не без интереса ознакомившись с их содержимым, принялся выкладывать продукты на стол.

– Дружище, – сказал я, – да ты полон сюрпризов! Ты уверен, что в холодильник всё это влезет? Твой «Стинол» отродясь столько жратвы не видал.

– Пихай-пихай! – крикнул Стёпа из комнаты. – Что не влезет – за окно вывесим.

– С ума сошел? Лето на дворе. Пропадет всё к чертям.

– У меня не пропадет! – Стёпа вошел в кухню уже в домашнем халате и принялся раскладывать продукты по полкам.

– Откуда дровишки-то? – спросил я. – И это… стеллаж куда дел?

– О, да, брат, – друг погрустнел и опустился на табурет. – Со стеллажом и книгами пришлось расстаться. Сердце кровью обливается до сих пор. Искусство сам знаешь, чего требует. Зато теперь, – Стёпа просиял, – у меня есть, на чем творить! Ну, и вот это вот всё, – он развел руками над горой продуктов. – Теперь дело попрёт!

Налопавшись вяленого мяса вприкуску с зеленым луком и лавашом, мы сварили кофе и расположились с чашками и двумя плитками шоколада на полу комнаты.

– И что, – спросил я, – идеи какие-то есть, о чем писать?

Степан сделал небольшой глоток из чашки, почмокал губами, удовлетворенно кивнул и воззрился на меня.

– Пока ещё нет, – сказал он. – Но я над этим работаю, брат. Не всё сразу, как говорится. Шаг за шагом. Степ бай степ.

Он оглядел комнату.

– Добра у меня немного, но главное ведь – написать рассказ, так?

– Делов-то, – согласился я. – Садись и пиши. Диван тебя разве как-то лимитирует? Стеллаж, конечно, жалко.

Стёпа скривился.

– Да, жалко, но я решил, что оставить след в истории литературы важнее личных привязанностей. Если на стеллаже нет книги с моим именем на обложке, то что толку с этого стеллажа? Эх, брат, – Степан отхлебнул кофе, посадив очередное пятно на свою многострадальную майку, – как бы я хотел, чтоб ты меня понял. Меня и моё стремление наконец создать шедевр и успокоиться, зная, что дальше шедевр всё сделает за меня.

Я пожал плечами и погрузился в созерцание ободка кофейной пенки в чашке. Поверхность напитка отражала мой глаз, и мне показалось, что это глаз испуганного человека.

Через неделю Стёпина квартира вернулась к своему привычному состоянию. Правда, не стало комода, кухонного стола и двух из трех табуретов. Степан рассудил, что кушать можно и за рабочим столом, а одежда неплохо вписывается в интерьер сваленной в кучу на диване: так спать мягче.

Сам хозяин квартиры восседал за столом, абсолютно голый, опираясь на широко расставленные локти и зарывшись пальцами в вихры, очень поседевшие за последние недели. На экране ноутбука белел пустой лист. Я остановился за спиной друга в растерянности. Невозможно было определить, идет сейчас творческий процесс, или он уже завершен, однако плодов не принес, и автор пребывает в расстроенных чувствах по этому поводу.

Вдруг Стёпа резко выпрямился, занес кисти над клавишами, замер на несколько секунд и затем принялся колотить по кнопкам с неистовой силой и огромной скоростью. Текст вырастал быстро, Степан не расставлял знаки препинания и не выделял абзацы. Он то и дело встряхивал головой, нагибался чуть ли не вплотную к экрану, отдалялся от него на длину вытянутых рук, передергивал плечами и что-то бормотал себе под нос. Всё тело его вибрировало, словно стиральная машина на высоких оборотах. Когда страница заполнилась текстом, Стёпа остановился. Наклонился к экрану, забегал глазами по строчкам, водя головой слева направо. Его спина изогнулась дугой, задрожала. Степан схватил мышку, выделил весь набранный текст и с треском лупанул по кнопке Delete.

– Твою же мать, – тщательно выговаривая каждое слово, сказал он. – Ничего не выходит, брат.

Я кашлянул.

– Не думал, что ты слышал, как я вошел.

– Да тебя ещё из подъезда слышно. Топаешь, как слон. Нахрена так топать?

Я промолчал.

– Всё отвлекает, – сквозь зубы выдавил Стёпа. – Каждый долбанный звук. Вроде бы вот-вот поймаю мысль, начну записывать, но хрен там! Какая-нибудь гадина под окном начинает орать.

Друг вскочил, метнулся на кухню и вернулся с чайником в руке. Отхлебнул из носика воды.

– Петрович, у тебя ключ на восемнадцать есть? – писклявым голосом передразнил Степан неизвестного нарушителя спокойствия. – Подойди к Петровичу и тихо спроси, я так считаю. Да ведь? Как по-твоему?

Я пожал плечами и, сдвинув чуть в сторону гору вещей, присел на край дивана. Под руку попалось что-то твердое. Из-под вороха одежды выглядывал корешок книги синего цвета. Название затерлось, и разобрать его было трудно.

Стёпа обхватил губами носик чайника и сделал несколько больших глотков, затем помусолил что-то во рту и сплюнул на пол.

– А ты чего вообще приперся? – задал он вопрос, которого я, по правде говоря, уже ждал. – Зачем ты вообще так часто приходишь? И без приглашения. Я тебя звал?

– Да ты вроде бы раньше не против был, чтобы я иногда приходил, – ответил я, прекрасно понимая, что за любыми моими словами может последовать буря. – Но я уйду сейчас. Просто хотел убедиться, что ты в порядке. Только не пойму, почему ты голый. Одежды-то, вон, целый ворох.

– Она мешает, – отмахнулся Степан. – Всё мешает, всё сковывает. Свободы нет. Свободы нет! Понимаешь? А! – он вскинул руки к потолку. – Ты меня не понимаешь! Никогда не понимал! Никто не понимает!

Стёпа принялся стряхивать с себя невидимые крошки, замахал руками, словно снимая с головы налипшую на волосы паутину, затем стал царапать себя ногтями, оставляя на коже ярко-розовые следы. Вдруг он заревел, как раненый медведь, заметался по комнате, ринулся в ванную. Послышался шум льющейся воды. Степан выскочил в комнату, с облепивших лоб волос текли струи.

– Всё, – сказал он, отплевываясь. – Всё гениальное рождается в муках, в страшных муках. Кошмарными жертвами оборачиваются все шедевры своим создателям. Я это давно понял. Я давно понял, но жертвовать не хотел ничего. Да и нечего мне…

Стёпины колени задрожали, и он, рыща вокруг себя руками в поисках опоры, опустился на табурет. Я осторожно поднялся и на цыпочках направился к выходу.

– Ты не понимаешь, – едва слышно проговорил мой друг, всё ниже сгибаясь под тяжестью непомерного груза.

Я замер, но, когда понял, что Степан впал в ступор и ушел бродить по своим личным коридорам душевных мук, неслышно выскользнул за дверь.

До конца дня я не находил себе места. Кризисы у Степана случались, но до такой степени не доходило никогда. Чтобы распродать имущество,выгнать меня, не уметь найти слов для рассказа – всё это не укладывалось в голове.

Я выпил три чашки кофе, питая иллюзию, что они приведут меня в порядок. С четвертой меня затошнило, и я выплеснул напиток в мойку. Легче не стало. В груди зрело и наливалось гнилостными водами поганое предчувствие беды.

Будучи не в силах заняться чем-то серьезным, я взял первую попавшуюся под руку книгу и раскрыл наугад. Первые же строки заунывно запели в унисон моему состоянию. Я перевернул обложку. Франц Кафка, «Процесс» и маленькие рассказы. Как же я мог забыть о миниатюрах Кафки!

Погрузиться в ночь, как порою, опустив голову, погружаешься в мысли, – вот так быть всем существом погруженным в ночь. Вокруг тебя спят люди. Маленькая комедия, невинный самообман, будто они спят в домах, на прочных кроватях, под прочной крышей, вытянувшись или поджав колени на матрацах, под простынями, под одеялами; а на самом деле все они оказались вместе, как были некогда вместе, и потом опять, в пустынной местности, в лагере под открытым небом, неисчислимое множество людей, целая армия, целый народ, над ними холодное небо, под ними холодная земля, они спят там, где стояли, ничком, положив голову на локоть, спокойно дыша. А ты бодрствуешь, ты один из стражей и, чтобы увидеть другого, размахиваешь горящей головешкой, взятой из кучи хвороста рядом с тобой. Отчего же ты бодрствуешь? Но ведь сказано, что кто-то должен быть на страже. Бодрствовать кто-то должен.[3]

Я пробежал по строкам трижды, но смысл каждый раз терялся, ускользал от меня. «Разве это шедевр? – подумал я. – Чушь какая-то…». Заглавная страница книги сообщала, что это седьмое издание.

– Необязательно писать идеально, чтобы попасть на обложку книги, – сказал я сам себе. – И постоянно переиздаваться.

Я взглянул на часы. Четверть двенадцатого. Сердце заколотилось часто и беспокойно. Я раскрыл книгу на той же странице. Бодрствовать кто-то должен.

Ночь приняла меня, как родного.

Стёпина квартира была погружена во тьму. Лишь монитор ноутбука белел всё тем же нетронутым листом текстового редактора. На боковой панели мигал индикатор, говорящий о том, что пора зарядить батарею. Из ванной доносились монотонные звуки капающей воды.

Страшная догадка вывела меня из оцепенения, и я бросился в ванную, на ходу лупанув по выключателю ладонью.

В наполненную до краев ванну из крана падали крупные капли, запуская по поверхности воды идеально ровные круги. Дно раковины покрывал толстый слой состриженных волос, многие из которых были седыми.

Лампочка часто заморгала и погасла.

Наощупь я выбрался обратно в коридор и без особой надежды пощелкал выключателем.

– Что за черт, – пробормотал я, проходя в комнату.

Монитор ноутбука более не светился. В комнате царила кромешная тьма.

– Черт обыкновенный, – раздался из темноты голос, который был похож на Стёпин и в то же время не имел с ним ничего общего.

Я застыл на месте, пытаясь понять, откуда исходит звук.

– Как выяснилось, боги не в состоянии помочь мне, – голос звучал повсюду, он грохотал будто бы внутри моей головы, но его источали и стены, и пол с потолком, и даже воздух был пропитан этим голосом. – Я сбил все колени, вознося молитвы богам, но они остались глухи.

– Стёпыч, – промямлил я, – завязывай, а?

– Нет электронного бога, понимаешь, брат? – громыхнуло отовсюду.

Слово «брат» прозвучало как угроза. Я попятился и наткнулся на табурет. Тот качнулся и рухнул на пол, однако звука падения я не услышал.

– Нет литературного бога, как нет и бога еды. Богов вообще нет. Ни одного. Это миф.

Я прикинул, что выход находится по правую руку, и, если я метнусь туда под небольшим углом, то не встречу препятствий. Разве что раскрытую дверь ванной зацеплю.

Только я дернулся, в дверном проеме из пола выросла стена огня и перекрыла выход, озарив комнату желто-рыжим светом.

Стёпа сидел в позе лотоса на заваленном одеждой диване, голый и лысый, с торчащими в разные стороны остатками волос и кровоподтеками под ними. Его глаза были закрыты, лоб нацелен вперед, как у приготовившегося к броску барана, руки покоились на коленях. На полу, аккурат перед ним лежала раскрытая книга. От книги, изнутри страниц, исходило голубоватое свечение, благодаря чему строчки были четко видны.

– Боги ничего не решают в этом мире, брат, – Степан не раскрывал рта, лишь мерно покачивался в такт словам. – Они давным-давно забросили этот мир. Все, кто хочет что-то получить здесь, должны обращаться к другим сущностям. Это даже не дьявол, брат. Это другие, это те, кто владеет сознаниями людей и приходят в наш мир через освобожденные душами тела.

Я перебирал в уме мысли, одну за другой, раздумывая броситься в окно, закрыться в ванной или рвануть напролом через огонь. Стёпа развел руками.

– Цена высока. Самое дорогое. Трудно было расстаться со стеллажом, ты знаешь. Но тогда я получил инструмент. Лишь одну книгу он мне оставил, – при этих словах страницы засветились ярче. – Потому что она – ключ ко всему. Сложно писать на голодный желудок, ты сам говорил. И мне пришлось отдать мебель в обмен на еду.

Степан раскрыл глаза. Они поразили меня своей чернотой, густой и глубокой, как космос.

– Но это ведь не всё, что нужно, чтобы писать, – продолжало говорить то, что завладело моим другом. – Без вдохновения никак. Никак без понимания, о чем писать и как писать. Что нужно людям, чем они станут восхищаться. Пустой лист – вот удел тех, кто пожалел для той стороны самое дорогое.

Рукой я нащупал на столе позади себя ноутбук. Если мне удастся ухватить его поудобней, я метну компьютер в голову этой твари и тогда, возможно, огонь погаснет. Это единственный шанс вырваться отсюда.

– Вот здесь как раз, – грохотало существо, – спрятана главная проблема. Для большинства людей самое дорогое – это их собственные жизни. Но не для меня, брат. Моя жизнь без написанного шедевра не стоит ничего, а с шедевром – и того меньше.

Орудуя правой рукой за спиной, я закрыл крышку ноутбука. Ладони вспотели, и я долго не мог приноровиться к корпусу так, чтобы он не выскользнул в самый ответственный момент.

Степан тем временем вещал:

– Помнишь, как я сказал, что не знаю, чем пожертвовать ради написания шедевра? Я не врал. Зато теперь знаю. Как оказалось, никого и ничего дороже тебя в моей жизни нет. Не противься, и всё быстро закончится. Каждый из нас получит то, чего хочет.

– Это я чего, сдохнуть хочу, по-твоему? – просипел я не своим голосом, всё ещё пытаясь ухватить компьютер. – Чтобы ты стал знаменитым, а я – мертвым? Где-то тут враньё.

По комнате заплясал мощный, будто усиленный эхом, смех существа.

– Что ты читал перед тем, как прийти? Кафку, если не ошибаюсь? Бодрствовать кто-то должен! Ты сам выбрал это! А как тебе другое из Кафки? Мёртвый Дон Кихот хочет убить мёртвого Дона Кихота; но для этого ему нужен хоть один живой кусочек, который он и выискивает мечом – настолько же непрерывно, насколько и безнадежно. В этом занятии кувыркаются оба мертвеца неразрывным клубком через все века[4]. Мы с тобой оба мертвы, брат! Целую вечность мертвы, и другого нам не дано!

Книга на полу вспыхнула ярким лиловым пламенем, и строки выплыли из нее, расположившись в воздухе перед лицом Степана. Язык этот был мне не понятен. Существо стало громогласно читать слова по мере того, как они всплывали. После прочтения строки исчезали, растворяясь в раскаленном воздухе, на их место поднимались новые.

Воспользовавшись тем, что Стёпа отвлекся на чтение, я подтолкнул ноут левой рукой так, что правая смогла прочно схватить его, и со всей силой, выкинув руку из-за спины, швырнул компьютер точно в голову монстра. Ноут пронзил лиловые строки и должен был разнести башку псевдо-Степана, но тут его лицо разделилось вертикальной полосой, половинки разошлись в стороны, обнажив внутренности.

На меня глянула ярко-алая зернистая масса с находившимися в постоянном движении багровыми струями, образующими воронку. Воронка поглотила ноутбук, чавкнув, как густая болотная жижа. Из массы на пол брызнули бордовые сгустки, заляпав собою книгу.

Я провел рукой по волосам и удивился тому, какие они короткие и жесткие. Весь череп был испещрен свежими порезами, кожа горела и пульсировала. По телу пробежала дрожь. Я опустил взгляд и понял, что в какой-то момент успел снять одежду. Стало тошно. Не стоило расставаться со стеллажом, именно с него у меня всё началось.

Существо продолжило читать, а щель на лице стала расти, удлиняясь вниз и разрывая тело надвое, открыв такое же алое слизистое нутро. Створки увеличились, охватывая собой всю комнату и опоясывая меня с двух сторон.

Прежде чем они сомкнулись и приняли меня в извергающее смрад лоно, я увидел в самой глубине своего угасающего сознания белый лист бумаги и подумал, что, пожалуй, хотел бы узнать, о чём будет этот мой шедевр.

[1] Шедевр (фр.).

[2] Джимми Пейдж и Роберт Плант, основатели британской рок-группы Led Zeppelin.

[3] Франц Кафка, «Ночью», перевод В. Станевич.

[4] Франц Кафка, «Дон Кихот», перевод А. Глазовой.

Тёмная сторона света

– Паша! Паша! Он падает! Лови! – звук приглушённый, размытый, словно издалека, на фоне сладких и тягучих, как мёд, женских голосов с клироса. Затем темнота. Серая, неполноценная, будто в туалете, где через узкую щель под дверью пробивается тусклый свет. После – слепящая белизна больничной палаты, негромкий разговор в три голоса, из которых два мужских и один – женский, два знакомых, а третий – посторонний. Женский периодически громко тянет носом воздух, часто и нервно дышит. Отяжелевшие веки и снова забытье, без снов и тревог.

Вот и всё, что я помню о своём первом и на тот момент последнем посещении православного храма. Мне тогда было без малого пять лет. Вспоминать особо не хочется, но аллергологи и психологи всегда просят вспомнить, и я рассказываю одну и ту же историю, хронометраж и эмоциональную окраску которой за долгие годы отработал не хуже, чем актёр с многолетним стажем – постоянную роль. Учитывая, что зовут меня Пётр Павлович, а друзья – попросту Палыч, или «Пэпэ», нетрудно догадаться, кем был тот Паша, и чей женский голос всхлипывал в больничной палате.

Тогда случился первый мощный приступ. С тех самых пор аллергия стала моим верным и неотступным спутником. Она несла с собой горе и переживания, сначала для моих родителей, не спавших ночами, таскавших меня по многочисленным врачебным кабинетам и тратившим сотни тысяч денег на дорогостоящие лекарства и программы реабилитации, а затем и для меня, студента химбиофака и работника биотехнологической лаборатории при НИИ имени Ю.А. Овчинникова. Сверхъестественными успехами ни в учёбе, ни в работе я похвастать не мог, зато с лёгкостью удивил бы любого фармацевта постоянно носимым запасом антигистаминных, гормональных и гомеопатических препаратов, набором которых можно было запросто вылечить небольшую группу жителей посёлка крайнего севера. Ну, и конечно, я всегда имел начатый курс терапии у именитого аллерголога или психолога, многие из которых повторялись и неизменно удивлялись, почему их курс в прошлый раз не привёл к нужному результату, хотя рекомендации у них более чем приличные. Что должно означать слово «приличные», полагаю, не понимали до конца даже они, но все как один возмущались по поводу моего повторного обращения. Не удивлюсь, если они периодически созванивались между собой и обсуждали, что, мол, «а к тебе опять этот Пётр Павлович заходил? Ну, да, не удивил. И что ты обо всём этом думаешь? Я считаю, психосоматика. А я полагаю, идиотика. Ха-ха-ха».

Вот и сейчас я сидел в светлой, выкрашенной в различные оттенки синего приёмной не знакомого мне доселе психолога (а их у нас в городе не так уж и много, как выяснилось), о ком отзывов в интернете не публиковалось, сарафанное радио молчало, но рекламный проспект, оставленный в моем почтовом ящике, обещал сказочное избавление от всех зависимостей и внешних проявлений внутреннего раздражения (а я, на тот момент уже вдоволь наобщавшись со специалистами, имевшими «приличные» отзывы, прекрасно понимал, что аллергия – не что иное, как то самое проявление того самого раздражения).

Я лихорадочно рылся в сумочке с лекарствами, так как горло начинало саднить, а на глаза наворачивались слезы. Высыпав из нужного пузырька пару таблеток на ладонь, я вынул из бокового кармана рюкзака бутылочку с водой и тремя большими глотками запил лекарство. Через несколько минут симптомы ослабели. Действовал эффект плацебо или нет, меня абсолютно не волновало. Я пытался избежать того чудовищного состояния беспомощности, когда воздух в лёгкие проталкивается только ценой неимоверных усилий, из всех отверстий на голове сочатся всевозможные жидкости, глаза опухают и лезут вон из орбит, а кожа под волосами зудит так, что хочется содрать скальп ногтями. Я был готов глотать что угодно, хоть кошачье дерьмо, медленно разжёвывая и перемалывая во рту каждый комочек, лишь бы держаться подальше от приступа.

Успокоившись, я огляделся.

Крохотная комнатушка с одним окном, закрытым рулонной шторой, свежим, ещё пахнущим лакокрасочными материалами ремонтом и одиноким новеньким креслом, обитым дешёвым кожзамом. Справа от кресла – дверь в кабинет. «Доктор Ф. Проскурин», говорила табличка, выполненная в тех же сине-голубых тонах.

«Фёдор?» – подумал я и понял, что знаю не так много имён на букву Ф. «Феликс? Фома? Федот? Феодосий, в конце концов?».

Дверь распахнулась настолько внезапно, что я вздрогнул и машинально прижал к груди рюкзак. На меня смотрел долговязый худой мужчина в медицинском халате, белоснежно седой, но без морщин на лице. Седина контрастировала со смуглой, почти коричневой кожей, на кончике носа висели очки-полумесяцы. Доктор бросил взгляд на мой рюкзак, хмыкнул и сказал мягким вкрадчивым голосом:

– Добрый день, Пётр. Вы ведь Пётр? – я кивнул. – Очень приятно. Доктор Фаниль Проскурин.

– Фаниль? – переспросил я, довольно поздно осознав, что это было невежливо.

– Имя татарское, досталось по линии матери. Неинтересная история. Прошу вас.

Он жестом пригласил меня войти.

Кабинет не превосходил приёмную по размерам. В нём помещался шкаф с книгами, кресло доктора, небольшой журнальный столик со стеклянной крышкой и традиционная кушетка для пациентов. Окон кабинет не имел, мощные лампы на потолке ярко освещали помещение, у кресла стоял торшер с ярко-красным абажуром. В воздухе витал незнакомый аромат. Я оглядел кабинет и, не заметив следов арома-лампы или дощечки для курения благовоний, демонстративно втянул ноздрями воздух.

– Что-то индийское?

Проскурин улыбнулся.

– Почти. Шри-Ланка. Чем дальше на юг, тем жарче. Тем качественнее травы.

Я уселся на кушетку.

– Просто у меня аллергия, – произнёс я привычным извиняющимся тоном, всё так же прижимая к груди рюкзак, – так что... трудно сказать, как организм отреагирует на непривычные запахи. Первый приступ был вроде как из-за ладана. Но лекарства у меня с собой, – остановил я попытку доктора вставить слово. – Не переживайте.

Психолог вновь одарил меня широкой улыбкой.

– Поэтому вы и здесь, правда? Уверен, мы разберёмся, что к чему.

Держался он подчёркнуто прямо, даже чопорно, все движения отточенные, но плавные. Говорил доктор так, словно текст заготовлен заранее и заучен наизусть. Своими манерами Проскурин напомнил мне Бэрримора из советской версии «Шерлока Холмса» в исполнении Александра Адабашьяна, и мне с трудом удалось подавить улыбку.

Он извлёк из шкафа планшет с листом бумаги, опустился в кресло, достал из нагрудного кармана ручку.

«Рассказывайте», – подумал я.

– Рассказывайте, – сказал доктор.

И я рассказал.

Когда анамнез и история болезни закончились, Проскурин задал несколько уточняющих вопросов и задумался. Пока он, хмурясь, чертил что-то на листе бумаги, я пялился на календарь, приколотый к боковой стенке шкафа, и думал о том, как же я устал от всего этого. Таскать с собой медикаментозный запас сельского фельдшерского пункта и расходовать полтонны бумажных салфеток в месяц. Прерывать встречи с друзьями в самый неподходящий момент и не иметь возможности повстречаться с девушкой, потому что всегда может случиться отёк Квинке, и всегда могут быть красные пятна на коже и воспалённые глаза и много чего ещё, не украшающего мужчину во время свидания.

– Пётр, – спросил доктор, – скажите, а чем вы занимаетесь в свободное от работы время? Хобби? Увлечения?

Я пожал плечами.

– Да ничем особенным, собственно. Пару лет назад вступил в поисковый отряд «Лига Спас», помогаю в поисках пропавших людей. Подвизался собирать корм для бездомных животных. Тех, которые в приютах живут, знаете? Временами бываю в домах ветеранов, там работы всегда хватает.

– Аллергия ваша не мешает этим занятиям?

– Ну, как сказать... Она всегда всему мешает, если честно, но там я хотя бы чувствую себя нужным, важным и полезным.

– Вы ловите кайф от волонтёрской работы?

– Кайф? Ну, думаю, да, кайф – это подходящее слово. На душе так спокойно становится, знаете? Внутри спокойно, а снаружи – льёт. Если вы понимаете, о чём я.

Проскурин почесал переносицу и поправил очки, пристально глядя на меня. Его серые глаза будто пытались прокрасться вглубь моего сознания и что-то там увидеть.

– Что ж! – воскликнул он, хлопнув себя по коленке. – На сегодня, пожалуй, всё. Вам – домашнее задание. В следующий раз, когда станете выполнять волонтёрскую работу, отследите, как ведёт себя аллергия: усиливается или нет, в чём именно проявляется, когда успокаивается. Через неделю я жду вас и тогда уже смогу предложить вам варианты решения проблемы, если вы, конечно, будете к ним готовы. Благодарю за откровенность. С вас две тысячи, деньги можете перевести по номеру телефона.

– Спасибо вам, – буркнул я и выскочил из кабинета.

Не успел я доехать до дома, как на сотовый пришёл сигнал: сбор поисковиков на посту ДПС на выезде из города в сторону Владивостока через два часа. Отличный способ сразу выполнить домашнее задание, не откладывая в долгий ящик.

Переодевшись в форму для лесных поисков и сунув в рюкзак полбулки хлеба, шмат колбасы и термос с чаем, я вызвал такси и уже через тридцать минут был на месте сбора.

Волонтёры прибывали. Увидав в толпе Олю Грушевскую, нашего бессменного руководителя, я махнул ей рукой. Оля, невысокая брюнетка со стянутыми в тугой хвост волосами и постоянно смеющимися карими глазами, одетая в идеально подчёркивающую её фигуру камуфляжную форму, широко улыбаясь, протиснулась ко мне и приобняла, коснувшись моей щеки своей.

– Прости, не успел побриться, – ляпнул я первое, что пришло в голову.

– Забей. Спасибо, что приехал. Смотри, вот ориентировка, мальчик, десять лет, пропал во время отдыха с семьёй в районе Хора, ушёл из лагеря и не вернулся. Эмчеэсовцы дают нам автобус, от них ещё будет вертолёт, но это не сразу. Чесать будем от сих, – девушка уложила поверх ориентировки карту и провела по ней пальцем, – до сих, так что вбей сразу себе точки в навигатор. Людей расставлю там, на месте. Как, кстати, твоя аллергия? Справишься?

– Оль, да норм всё, как обычно. В лес зайду и потечёт, там ведь растения всякие, ты знаешь. Но у меня, – я приподнял рюкзак, – лекарства все с собой, не помру. Мне нравится работать с тобой... с вами. С вами, да.

Оля ослепительно улыбнулась, хлопнула меня по плечу и отошла встречать прибывающих волонтёров.

К месту начала поисков добрались через час. Солнце давно перешло во вторую половину своего дневного существования и начало удлинять тени. Ночной поиск обычно не приносит много результатов, но чем раньше начать искать, тем больше шансов, что потеряшка не уйдёт далеко.

Выстроившись, пошли цепью. Дима Трегубов, наш почти штатный кинолог, как обычно, привёз своих потрясающих овчарок Эльзу и Сэма, и собаки, изучив вещи ребёнка, бесшумно и деловито рванули в лес, волоча за собой хозяина.

Как и ожидалось, нос потёк сразу, ноздри запульсировали. Все лесные запахи стёрлись. Глаза стали слезиться, кожа под банданой зачесалась. На ходу я достал таблетку и запил её. Укол был бы эффективнее, но жаль тратить на него время. Голова начала шуметь, однако это не мешало мне периодически сверяться с картой и вовремя отвечать на перекличку от товарищей справа и слева.

Солнце катилось к закату. Лес окрасился в темно-синие оттенки, лишь рыжий огонь полыхал в кронах деревьев, за которые ещё цеплялись лучи уходящего светила. Где-то в вышине родились и понеслись над нашими головами отрывистые, как военные команды, крики кукушки.

В начавших сгущаться сумерках и под действием тумана в голове я не заметил, как выскочил из чащи на поляну. Она являла собой почти правильный круг около тридцати метров в диаметре, в самом центре которого высился высокий узкий конусообразный камень, заросший мхом. В отсутствие достаточного света он показался мне каким-то глубоким, как бездонная яма, будто художник, будучи не в настроении, вылил на палитру и смешал все тёмные краски, отдав предпочтение чёрному цвету.

Вытерев слезы тыльной стороной ладони, я заметил у подножия камня небольшой приступок, прикрытый стеблями склонившейся над ним травы.

Со стоном я рухнул на него, привалившись спиной к конусообразному камню. Две минуты посижу, решил я, и отправлюсь дальше, чтобы не отставать от цепи. Только две минуты, дам голове немного успокоиться и прийти в себя, иначе скоро я ничего не смогу перед собой видеть. Две минуты, потом приму лекарство и пойду.

Прикрыв воспалённые глаза, я откинулся назад, снял перчатки и опустил руки вдоль тела, погрузив ладони во влажную от вечерней росы траву. Прохлада остудила разгорячённые кисти рук, забралась под рукава куртки, мурашками поднялась по предплечьям, разлилась по телу. От растений исходил запах сырости, прелых прошлогодних листьев, смешанный с приятным ароматом свежесобранных грибов и цветения дикого кустарника, название которого затерялось в уголках памяти. Рододендрон, кажется.

Я открыл глаза.

Стоп.

Откуда ещё запахи?

Я втянул ноздрями воздух. Он попал в лёгкие беспрепятственно и свободно. Ни намёка на заложенность или течь из носа. Глаза видели всё ясно и чётко, кожа успокоилась, пульсация и чесотка ушли в прошлое.

Я огляделся.

Растений на поляне хватало, они густо покрывали поверхность земли, опутывали стеблями камень.

Камень.

На ощупь он оказался гладким, тёплым, но в отличие от городского бетона, его температура шла, казалось, откуда-то изнутри. Я прижался к камню щекой. Громадина едва заметно вибрировала, издавая лёгкий гул. Поднявшись на ноги, я обошёл кругом. Сумерки сгущались, и как следует рассмотреть камень не удавалось. Я щёлкнул выключателем налобного фонаря.

В лесу раздались звуки переклички, достаточно далеко от моей поляны. Я окинул исполинскую скалу взглядом, поставил в навигаторе метку и бросился догонять своих. Не успел я сделать и двадцати шагов, как аллергия вернулась, накрыв меня сверху вниз волной дрожи, словно чересчур горячий душ.

Я обернулся, заколебался.

Бегом вернулся на поляну. Стоило пересечь границу между лесом и открытым пространством – и симптомы как рукой сняло. Нос задышал, слезотечение прекратилось.

– Паалыыыыыч! – донеслось из чащи.

Судорожно сглотнув, я прикоснулся к камню и побежал в ту сторону, откуда доносились голоса, уже через несколько секунд начав захлёбываться и хватая ртом воздух.

К пяти часам утра овчарки нашли мальчика под кучей лапника, где он пытался укрыться от холода.

По дороге домой, сидя в автобусе среди дремавших поисковиков, я неотрывно смотрел в телефон и гипнотизировал взглядом метку на карте, которую я обозначил как «волшебный камень». Интересно, что скажет психология обо всём этом? Чудес не бывает? Пожалуй, стоит вытащить Эф Проскурина сюда и продемонстрировать ему лесную магию.

Несмотря на ранее утро, бессонную ночь и непрекращающуюся течь из носа, я чувствовал себя прекрасно.

На следующий же день я пригласил Олега Стрельцова, специалиста по минералам, на кофе в буфет и закидал вопросами насчёт того, могут ли камни источать в воздух вещества, купирующие аллергию.

– Ты говоришь о выбросе в атмосферу антигистаминных препаратов камнем? – с усмешкой прогнусавил Олег, насыпая в чашку четвертую ложку сахара. – Прям камнем, не кристаллической породой?

– Да мне-то откуда знать, Олег? – я подтёр нос салфеткой. – Вроде камень, обычный камень, как на дороге валяются.

Не размешав сахар, Стрельцов хмыкнул, отхлебнул кофе, затем зачерпнул со дна и отправил в рот сладкую субстанцию, почмокал губами.

– В принципе, кристаллическая порода так делает. Ты ведь знаешь о спелеотерапии? Солевые комнаты так называемые. У тебя аллергия, ты должен знать, – я кивнул. – Она основывается как раз на этом принципе. Хлорид натрия в виде высокодисперсного аэрозоля витает в воздухе, вдыхается человеком и благотворно влияет на органы дыхания. Там ещё микроклимат, ионизация, все дела. Но! – Олег щёлкнул пальцами. – Во-первых, это характерно не для всех минералов. Во-вторых, породы должно быть реально много, чтобы достаточно насытить воздух аэрозолем. Спелео – это пещера по-гречески. Пещера! Масштаб! И, в-третьих, воздействие должно быть относительно долгим и регулярным. Разового вдыхания уж точно недостаточно.

Олег откинулся на спинку стула с видом знатока «Что? Где? Когда?», только что ответившего на каверзный вопрос телезрителя, и уставился на меня, отхлёбывая кофе мелкими глотками. Я почесал в затылке.

– То есть... – начал я.

– Тем более, – перебил меня Стрельцов, – ты имеешь в виду, скорее всего, магматическую горную породу, ну, обычный камень, грубо говоря, а для них такое не свойственно.

– Тогда как такое возможно, чтобы каменюка вылечила от приступа аллергии? – спросил я.

Олег пожал плечами, глядя в стаканчик и продолжая выколупывать ложкой размокший сахар.

– Такое невозможно.

Я замолчал, сомневаясь, стоит ли поведать коллеге всю историю.

– Ну, – сказал, наконец, Олег, – если у тебя всё, то спасибо за кофе. Бывай.

Он хлопнул меня по плечу и ушёл.

Я достал из внутреннего кармана пиджака блистер с таблетками, выдавил одну на ладонь. Маленький голубой кружок отделял меня от ощущения себя здоровым человеком. Большинство людей здоровье само по себе не очень-то интересует, им достаточно одного лишь этого ощущения. Видимости. Иллюзии.

Другими словами, быть при смерти и чувствовать себя здоровым – важнее, чем жить долгую жизнь, бросая каждый день вызов трудностям.

В среду я ждал четверга, в четверг – пятницу. Всю пятницу я поглядывал на календарь, ожидая, когда она закончится, чтобы уступить место субботе.

В субботу утром я позвонил Оле Грушевской и попросил отвезти меня на то самое место, откуда мы начинали поиски в понедельник. Оля редко отказывала друзьям, и через пару часов мы неслись на её «хонде» в сторону Хора, передавая друг другу бутылку минералки и во весь голос подпевая Кипелову.

– Что там? – спросила Оля, кивнув на лесную чащу, когда я застёгивал лямки рюкзака на груди. Привалившись задом к капоту своей машины и скрестив руки на груди, в рубашке-ковбойке и голубых джинсах, яркая и сияющая, она выглядела богиней.

– Там, возможно, лекарство от моей болячки, – я не стал юлить.

– В лесу? – удивилась Оля. – Там с тебя течёт больше, чем где-либо.

Я развёл руками.

– Парадокс. В прошлый раз я нашёл место, где мне полегчало, – я подумал. – Где меня отпустило совсем. Хочу разобраться, в чём дело. Может быть, там хранится ключ к моему здоровью.

– С тобой идти? – никаких больше расспросов. Идеальная женщина.

– Как хочешь, – сказал я. – Мне, конечно, будет приятно, но ты ведь одета не по-лесному. Запачкаешься.

Оля расплылась в улыбке.

– У меня всё с собой. Поиск может случиться в любой момент, ты же в курсе. В момент переоденусь. Прокладывай маршрут.

– Уже готово!

Лес проглотил нас.

Когда мы приблизились к точке, отмеченной на карте, я остановился. Прислушался к своим ощущениям.

– Знаешь, – сказал я, – обидно, что сейчас не так сильно течёт, как тогда. В день поиска меня просто разрывало. Сегодня так, нос чуть мокрый и дышит не очень хорошо. Ладно. Пойдём.

Мы вступили на поляну. Оказавшись перед камнем, я понял, что не оценил всей его величины при первой встрече. Это был исполин. Черно-бурая скала, образующая почти правильный конус, возвышалась не меньше, чем на пять метров в высоту. Если смотреть на камень снизу вверх, казалось, что он пронзает остроконечной вершиной небо и уходит за его пределы, словно Биврёст, соединяющий Асгард с другими мирами.

– Потрясающе, – пробормотала Оля.

Как и в прошлый раз, все симптомы ушли. Воздух проходил через носовые пазухи свободно, ум стал ясным и чистым, першение в горле пропало. Я с восхищением смотрел на Олю, разведя руки в стороны.

– Вот. Смотри. Я никогда в жизни себя так хорошо не чувствовал. У тебя есть какие-то ощущения?

Девушка нахмурилась, её взгляд ушёл внутрь, она будто рылась в своём сознании.

– Есть, – ответила она через пару минут, смещая взгляд на меня. – Тревога. Дурное предчувствие. Жутко как-то. Страх. Да, вот оно. Я чувствую страх.

– Странно, – сказал я. – У меня такого нет. Страх чего?

– Я не пойму, – Оля поёжилась. – Просто страх. Страх всего. Я чувствую, что хочу уйти отсюда. Давай я подожду тебя снаружи.

Она сгорбилась, будто под давлением невидимой силы, как бы уменьшилась в размерах и поплелась на выход с поляны. Как только Оля оказалась за её пределами, она развернула плечи, выгнула спину, потянулась, словно со сна, и обернулась ко мне.

– Вот тут легче, – произнесла девушка. – Но вот от него, – она указала пальцем на камень, – исходит что-то нехорошее, я тебе говорю. Я даже отсюда чувствую. Тебе там как?

Я обошёл скалу кругом, внимательно изучая её гладкую, будто отполированную поверхность, рассматривая поселившиеся в трещинах лишайники и островки мха. Прикоснулся, провёл ладонью, вновь ощутив глубокое, рвущееся наружу тепло. «Магматическое, – подумал я. – Так сказал бы сейчас Олег». Моя грудная клетка расширялась и сжималась, казалось, я мог чувствовать, как в лёгких гуляют потоки вдыхаемого воздуха, они распирали меня, наполняли энергией, поднимали меня над землёй, словно воздушный шар.

Я шумно выдохнул.

– Мне тут хорошо, Оля. Лучше, чем когда-либо. И я не могу понять, в чём дело.

Грушевская с тревогой смотрела на меня через листву деревьев.

– Но если тебе плохо, давай уйдём, – спохватился я. – Всё равно ничего не понятно. Я только хотел убедиться, что не ошибся тогда.

На обратном пути магнитола отказалась включаться, и мы ехали в тишине. Каждый думал о своём.

– Петя, – произнесла Оля, когда полпути остались позади. Я никогда не слышал, чтобы она звала меня по имени. Именно Оля придумала называть меня «Пэпэ». – Пообещай мне одну вещь.

– Что?

– Делай, что хочешь, но никогда больше не возвращайся к этому камню, ладно?

Её глаза надолго оторвались от дороги и впились в меня. Глаза человека, внезапно получившего известие о том, что его близкий находится на пороге смерти.

В понедельник, ровно через неделю после первого посещения Ф. Проскурина, я опять сидел на удобной кушетке, пожираемый цепким взглядом психолога.

– Я вижу, – сказал Проскурин, – вам есть, что рассказать мне, Пётр. Извольте поделиться.

Я плотнее обнял рюкзак и прижал его к животу так, что перехватило дыхание.

– Почему вы решили, что есть?

– Я психолог. Забыли? Вы выдаёте себя поведением. Много малозаметных деталей, которые, однако, свидетельствуют о высшей степени волнения и сомнениях. У вас есть информация, но вы раздумываете, стоит ли ею делиться. А так ли он хорош, этот доктор? Так вы думаете. А приличные ли у него рекомендации? – я вздрогнул, по коже побежали мурашки. Проскурин, улыбнувшись, продолжил. – Решит ли он мою проблему? Разве я не прав, Пётр?

Я молчал. Доктор поднялся с кресла и сделал несколько шагов по кабинету.

– Да будет вам известно, Пётр, что психологи не решают проблем. Как сейчас модно говорить – от слова совсем. Это выгодно – материально выгодно – чтобы люди думали, что психологи решают что-то. Основная задача психолога – познакомить человека с ним самим. С ним настоящим. Понимаете? Помочь человеку понять, кто он есть на самом деле, и принять себя именно таким. Как только человек это принимает, все психологические проблемы уходят навсегда.

Я сглотнул так громко, что слышно было, мне показалось, даже в приёмной.

– И кто же я такой? – спросил я не своим голосом.

– А вот это мы выясним, когда вы отчитаетесь мне за домашнее задание и расскажете то, чем до сего часа могли поделиться только с лучшим другом. Или... – доктор пристально всмотрелся в моё лицо, слово читая что-то, – с возлюбленной?

Я почувствовал, как из обеих подмышек потекли капли пота.

В следующие пятнадцать минут я подробно описал Проскурину все события минувшей недели, с того момента, как я покинул его кабинет, до субботней поездки в лес. Когда я упомянул Олю, доктор расплылся в широкой улыбке и удовлетворенно кивнул. Я передал психологу все свои ощущения, в особенности то облегчение, которое испытал, находясь рядом с камнем.

– Тянет? – спросил Проскурин.

– В смысле?

– К тому месту. Тянет обратно? Хотите вернуться туда? Только честно.

– Да, – ответил я тихо и опустил взгляд.

– Это нормально, – доктор поднял руку, словно пытаясь остановить меня от погружения в чувство стыда. – Мы всегда стремимся туда, где нам хорошо. Но не всегда готовы себе в этом признаться.

Проскурин сложил пальцы домиком и прижал их к губам. Его глаза изучали стену за моей спиной, едва заметно подрагивая.

– Что ж! – выпалил он наконец. – Думаю, что я не ошибаюсь, но, пожалуй, для полной уверенности нам с вами нужно провести один эксперимент. Вы готовы прокатиться со мной сейчас?

– Прям сейчас? – я сверился с наручными часами. – Ну, в принципе...

– Вот и отлично! – доктор хлопнул в ладоши. – Ожидайте меня на парковке. Через шесть с половиной минут буду.

Я вышел на улицу. Жаркое летнее солнце, хоть и начало клониться к горизонту, приятно согревало после прохладного сумрака кабинета Проскурина. Я с удовольствием подставил лучам свою спину, потянулся, как заправский котяра, помотал головой, разминая шею. Глянул на часы. Прошло шесть минут, и я забавы ради стал отсчитывать секунды. Как только я дошёл до двадцати девяти, из-за угла дома вырулил громадный чёрный «мерседес» и плавно затормозил аккурат около меня. Боковое окно опустилось.

– Присаживайтесь, Пётр, – сказал Проскурин, одетый в стильный клетчатый пиджак и багрово-красную водолазку. – На заднее сидение, пожалуйста. У меня здесь документы на переднем.

В машине стоял резкий запах новой кожи и едва заметный – сандалового освежителя воздуха. Доктор вёл автомобиль уверенно, мягко. Чувствовались твёрдая рука и богатый опыт.

– Вам нравятся машины? – спросил я.

Проскурин бросил на меня взгляд в зеркало заднего вида.

– Немецкие машины, – сказал он. – Когда-то в молодости я водил «майбах». Немецкий автомобиль – мечта любого водителя. Послушный, мощный, надёжный. Как средневековый воин. Рыцарь, закованный в доспехи. На большой скорости остановить такого практически нереально.

– Ну, знаете. Мы могли бы применить такое сравнение, если бы видели, как двигались по полю боя средневековые рыцари. Но мы видим только машины. Можно, конечно, предположить...

Я поймал на себе очередной взгляд Проскурина и замолчал.

– Вы абсолютно правы, мой друг, – задумчиво произнёс он. – Вот мы и на месте.

«Мерседес» свернул на парковку перед православным храмом, выстроенным совсем недавно напротив терминала внутренних линий аэропорта. Этакое напоминание вылетающим пассажирам о том, что их судьбы находятся в руках Божьих.

Моё сердце учащенно забилось.

– Ну что? – спросил доктор, гладя на меня со всей серьёзностью. – Всплывают детские воспоминания?

– Ещё как, – пробубнил я. Горло начала сжимать невидимая рука, в носу зачесалось.

– Это не всё, друг мой. Вы пойдёте внутрь.

Меня захлестнула паника, поднявшись мощной волной от сделавшихся ватными ног до зудящей кожи головы.

– Я... не пойду. Вы уж извините, доктор. Кто меня к врачу повезёт? Вы? Там ведь этот... ладан и... все дела. Чем там они ещё обкуривают посетителей? У меня на всё это аллергия.

Проскурин положил руку мне на плечо и поймал своим взглядом мои испуганные глаза.

– Я полагаю, Пётр, – заговорил он вкрадчивым голосом, – что аллергия у вас совсем не на это. Но нам надо проверить, чтобы знать наверняка. Вы пойдёте так далеко, как сможете, хорошо? Как только почувствуете, что силы оставляют вас, поворачивайте назад. Предлагаю поторопиться, поскольку глаза у вас уже слезятся, а дальше будет только хуже. Решайтесь. Как только мы покончим с этим, я объясню вам, в чём всё дело, и как вам дальше быть. Обещаю.

Я вспомнил камень в лесу и выражение лица Оли, когда она просила меня больше не приближаться к нему. «Делай, что хочешь», – сказала она. Тоже мне совет. Олег со своими рассуждениями и заумными мыслями о свойствах минералов. Им всем легко говорить, они ведь никогда не переживали то, с чем я боролся всю жизнь.

– Пойдёмте, – сказал я сквозь зубы, превозмогая желание привычным движением достать из рюкзака бумажные платки. – Но за результат отвечаете вы.

Мы покинули безопасный салон «мерседеса» и остановились перед воротами на территорию храма. Высокий Проскурин смотрел на меня сверху вниз, как мне казалось, с большим интересом, но без тени сочувствия, словно учёный над лягушкой, размышляющий, выживет ли подопытная после эксперимента.

– Вперёд, мой друг, – сказал он.

– А вы? – удивился я.

– Я... – впервые за всё время замешкался доктор, – мне там делать нечего. Я вас тут подожду. Но помните, как только вам станет совсем плохо, уходите.

Я сделал несколько глубоких вздохов ртом, как перед погружением в воду и двинулся к крыльцу храма. Когда я начал было жалеть о принятом решении, произошло то, чего я никак не мог ожидать.

Внутри меня, глубоко в груди, где сердце, может быть, даже глубже, проснулось незнакомое ощущение. Оттуда, из самых недр моего тела наружу стал пробиваться свет. Он распирал меня, я чувствовал это почти физически. Как будто во мне была спрятана солнечная система или даже огромная галактика, а в её центре полыхало огнём громадное яркое солнце, во сто крат ярче нашего. Свет исходил от него волнами, распространяясь по всему организму, проникая в каждую клеточку, заполняя собой каждую пору. Ощущения сродни тем, которые я испытывал, когда делал волонтёрскую работу, но помноженные на десять в миллионной степени.

Я прикоснулся к перилам крыльца, и руку пронзила острая боль. Голова зашумела, слезы брызнули из глаз, я стал задыхаться.

А душа продолжала ликовать и звать меня внутрь.

Хватая ртом воздух, с трудом переставляя ноги по ступеням, я поднялся ко входу в храм и, морщась от ломоты, скрутившей все суставы, потянул на себя тяжёлую дверь. Оказавшись в притворе, я привалился спиной к стене и зажмурил глаза. Голова раскалывалась на части. Снаружи грудь сжимала ржавая колючая проволока, изнутри её распирал стремящийся ввысь воздушный шар. Я слышал, как поют на клиросе, отчаянно хотел попасть внутрь,

(Паша! Паша! Он падает!)

вернуться в те далёкие детские воспоминания, восполнить всё, что недополучил, оторвавшись от церкви, заплутав в бесконечных больничных коридорах, заблудившись в тоннах рецептов и коробок лекарств.

Я с трудом разлепил опухшие глаза, покосился на дверь, решил, что, пожалуй, я не герой, и вытолкнул себя на улицу.

Чуть ли не кубарем скатившись с крыльца, я бросился к воротам. По мере того, как я удалялся от стен храма, симптомы слабели. За воротами я смог более или менее чётко видеть, грудная клетка расправилась, я глубоко задышал.

Проскурин стоял у машины, уперев руки в бока, и внимательно за мной наблюдал. Стоило мне приблизиться к нему, он изящным движением открыл заднюю дверцу и, не говоря ни слова, мягко сопроводил меня внутрь. Я рухнул на спину, закинув ноги на сиденье, нимало не заботясь о чистоте обивки.

– Уве... – прохрипел я, – увезите меня...

«Мерседес», взвизгнув резиной по асфальту, покинул парковку.

Через двадцать минут, когда я выпил лекарства и привёл себя в порядок, мы с доктором стояли у парапета на смотровой площадке за Комсомольской площадью. Перед нами неспешно тянул свои воды красавец Амур, вдали синели прикрытые дымкой сопки, лёгкий прохладный ветерок овевал нас, принося облегчение моим воспаленным глазам. Я всё ещё держал носовой платок у самого рта, периодически перехватывая вытекавшую из носа жидкость.

Молчали.

Рыжий диск солнца коснулся горизонта, выплеснув краску своих лучей на водную гладь.

– Я не понимаю, – сказал я наконец. – Так странно я себя ещё не чувствовал.

– Чувствовал, – спокойно парировал Проскурин. – Просто не так ярко. Вот и не замечал. Каждый раз, когда занимался... э... добрыми делами, так скажем. Внутри был кайф, а снаружи – аллергия.

– Так я думал, это из-за травы или животных там... Глотал таблетки – и вперёд.

Доктор потёр руки, словно разгоняя кровь по озябшим пальцам.

– Я ведь сказал, что аллергия у тебя не на внешние раздражители.

– Только не начинайте всю эту чушь про психосоматику, – огрызнулся я. – Слышал тысячу раз.

– Я и не собирался, – пожал плечами доктор. – У тебя конфликт инкарнации, только и всего.

– Чего? – я воззрился на Проскурина, пытаясь понять, шутит он, или ему самому нужен врач.

Доктор глубоко вздохнул и взял меня за плечи.

– Твоя душа, друг мой, пришла в этот мир с ошибкой. Как у вас тут выражаются в определённых кругах, что-то залагало, когда тебя отправили за землю.

– У нас тут? – промямлил я.

– У вас тут.

– Что это значит?

– Видишь ли, – продолжил Проскурин, не обращая внимания на мой вопрос, – твоя душа должна была воплотиться в теле... м... негодяя, так скажем. Убийцы, например. Вора. Насильника. Причём тебе была уготована судьба стать поистине великим негодяем, величайшим!

– Да вы гоните, – отстранился я от него. – Ерунда какая-то. Рождение таких людей вообще ошибка.

– Ничто не ошибка, Пётр. Каждая душа занимает своё место на земле и должна находиться именно на нём, исполняя волю Всевышнего, потому что на этом зиждется гармония Вселенной. Праведники обязательно должны уравновешиваться грешниками, таков закон.

– Чей закон?

– Божий, – сказал Проскурин и поморщился. – Все силы его исполняют: силы добра и силы зла.

– Ну а моя аллергия-то тут при чём?

– Всё просто. Твоя душа летела стать грешником, но произошёл сбой, и её наделили чертами праведника. Тебе даже имя дали апостольское. Думаешь, случайность? Кто-то там, – он ткнул пальцем в небо, – не сработал должным образом, поэтому случилось то, что случилось. Подозреваю, что этот кто-то попытался исправить ошибку и добавил тебе отторжение ко всему праведному, доброму, светлому, но на тонком плане не получилось, ибо было слишком поздно, так что он вывел это на телесный уровень. Не знаю, на что он рассчитывал, может быть, что ты со временем поймёшь и сам перестанешь тянуться к добрым делам, однако тяга души оказалась сильнее. Удалось только лишь отвадить тебя от церкви, чтоб ты был подальше от... ну, понимаешь, от Создателя.

Я отвернулся к реке, пытаясь переварить услышанное. К моему ужасу логическая цепочка выстраивалась чётко, кроме...

– А камень? – выпалил я. – Камень почему снял симптомы?

Проскурин улыбнулся и извлёк из внутреннего кармана пиджака телефон. Он потыкал в экран пальцем, затем протянул гаджет мне, демонстрируя статью в поисковике.

– Твой камень – место силы удэгейских шаманов. Тёмных шаманов. Колдунов, промышлявших чёрной магией. Твоей подруге там стало плохо? Неудивительно. Любому человеку со светлой душой там будет плохо. Это место несознательно обходят стороной, оно отталкивает. Там даже комаров нет.

Я бегал глазами по строчкам, вполуха слушая доктора.

– Тебе стало легче, – продолжал он, – потому что это твоя стихия. Ты изначально должен был быть таким. Тёмным. Вот внешние признаки отторжения всего светлого и прошли. Магия сработала.

– Вот блин, – пробубнил я, возвращая телефон владельцу. Мысль о безумии Проскурина не покидала меня. Но ведь тогда безумен и я тоже. Не бывает стольких совпадений.

– Вообще-то я давно тебя ищу, – будничным тоном сообщил доктор, снимая очки и складывая их в нагрудный карман. – Об ошибке я узнал много лет назад, но найти тебя оказалось делом непростым. Конечно, ты понимаешь, что к психологии я имею весьма посредственное отношение, а вот помочь тебе всё-таки могу.

Сама собой всплыла в памяти деталь, которой я прежде не придал значения, но которая теперь объясняла многое, почти всё. Когда я вынул листовку из почтового ящика, лестничная площадка не была завалена точно такими же невостребованными листовками, как бывает всегда при массовой рассылке. Проспект лежал только в моем ящике.

Солнце наполовину ушло за силуэты сопок. Сумерки ползли по улицам города. Люди спешили домой с работы, заходили за хлебом в магазины, встречались с друзьями в кофейнях, сидели на лавочках, уткнувшись в смартфоны. Спокойно жили обычной жизнью.

Чего меня-то угораздило?

– Чем? – спросил я глухо. – Чем вы мне можете помочь?

– Рассказать, что сделать, чтобы аллергия ушла насовсем.

Нехорошее предчувствие шевельнулось в груди.

– Ну и?

– Тебе нужно принять свою сущность и выполнить своё предназначение.

– То есть..?

– Стать отъявленным грешником. Бросить благотворительность. Заняться тем, что осуждается в обществе. Нарушить закон. Связаться с преступниками. Бросить друзей и женщину, которую ты любишь.

– Я её не...

– Не надо, – улыбнулся Проскурин. – Я знаю больше, чем все люди мира. Себя-то не обманывай.

Я помотал головой.

– Но я не хочу. Фаниль... или как вас там? Имя не настоящее? – Проскурин развёл руками. – Я не хочу становиться таким! Мне нравится делать добро!

– Не имеет значения, чего ты хочешь. Есть пред-наз-на-че-ни-е. Это роль человека в мире. Если ты не выполнишь свою роль, кто-то другой не сможет выполнить свою, пойдёт цепочка невыполнений, гармония нарушится, мир зашатается. Знаешь, как сложно потом улаживать эту дисгармонию?

Проскурин отвернулся к реке, провожая взглядом уходящее солнце.

– Я не могу тебя заставить, – сказал он. – Я должен был просто открыть тебе глаза. Как только сделаешь какую-нибудь гадость, аллергия пройдёт. И не появится, пока не совершишь добрый поступок. Выбирать тебе. Жить с душевным дискомфортом или с телесным. Но всегда помни, для чего тебя направили в этот мир.

– А вы, – спросил я, – от каких сил? Добро или зло?

Проскурин ехидно улыбнулся и открыл рот, чтобы ответить.

– Палыч! – раздалось за нашими спинами.

Оля. Её тут не хватало.

Девушка подбежала и в шутку ткнула кулаком меня в бок.

– Здоров! Ты чего тут? Что с лицом? Опять приступ?

– Да, – замялся я, – немного прихватило вот...

– Добрый вечер! – растянув рот в широчайшей улыбке, повернулся к нам Проскурин. – Вы и есть та самая Ольга? Пётр много о вас рассказывал. Много хорошего, конечно же.

– Ты обо мне рассказываешь незнакомым людям? – Оля сделала вид, что удивилась. Внимательно всмотрелась в лицо доктора и втянула ноздрями воздух. Протянула Проскурину руку. – Солидно.

Тот элегантно пожал руку, чуть склонив голову набок.

– Я, пожалуй, пойду, – сказал он, демонстративно взглянув на часы. – В моем возрасте прохладный вечерний воздух вреден. Пётр, всё-таки подумай над тем, о чём я тебе говорил. Оревуар, друзья мои.

Он приподнял над головой воображаемую шляпу и мягкой кошачьей походкой направился к пешеходному переходу.

– О чём это он? – спросила Оля, когда Проскурин сел в свой автомобиль. – Это вообще кто?

– Да так, – я шумно высморкался. – Учёный один. Обсуждали совместный проект. Я тебе потом как-нибудь расскажу. Если реализуем.

Оля боднула меня головой в плечо.

– Пойдём кофе пить. Вон там кафешка открылась неплохая. Платишь ты.

Эта женщина умела вызвать улыбку в любой ситуации.

– Пойдём, раз так. А что ты имела в виду, когда сказала «солидно»?

– Красная луна.

Я вздрогнул.

– Красная луна?

– Ну да. Ты не почувствовал? А, да, ты ж с носом, – Оля махнула рукой. – Аромат у него классный. Туалетная вода Луна росса. Красная луна в переводе. От Прада. Не самая дешёвая. Да ты чего? Дай-ка возьму тебя под руку. Мы ведь в кафе идём как-никак.

Той ночью, как бы крепко я не зажмуривал глаза, натягивая одеяло до макушки, и скольких баранов не пытался пересчитать, сон не приходил. Я успокаивал себя мыслью, что бессонницей я обязан исключительно трём чашкам американо, а вовсе не всему тому бреду, который услышал от безумного лжедоктора Проскурина с татарским именем. После бесконечного количества часов под одеялом пришла жажда. Два десятка шагов до кухни показались мне непосильным подвигом, и я отвернулся к стене, закусив угол подушки.

Временами я проваливался в полудрёму. Тогда передо мной всплывало лицо Оли, умолявшей не приближаться к чёрному камню. Я вздрагивал, возвращаясь в реальность. Когда вновь забывался, слышал церковные песнопения, поверх которых голос Проскурина бубнил какие-то заклинания на незнакомом мне языке. Так они сменяли друг друга, и я полностью утратил понимание, сплю я или бодрствую.

К утру горло саднило, глотать удавалось с трудом.

Напившись воды из-под крана, я наспех оделся и первым делом направился к офису доктора. Конечно же, двери были заперты. Просидев на крыльце до десяти утра и не дождавшись появления Проскурина, к чему я был абсолютно готов, я позвонил начальнику и отпросился до обеда, сославшись на прорванную водопроводную трубу.

Теорию доктора, несмотря на всю её стройность, назвать аксиомой никак было нельзя.

Выскочив из трамвая на самой оживлённой улице, я занял позицию у светофора. Опыт волонтёрской работы безошибочно подсказывал порядок действий. Намётанный глаз привычно выискивал потенциальную «жертву» причинения добра. Ею оказалась милая старушка в накинутой поверх цветастого платьица серой вязаной кофте с клюкой в правой руке. Голову она повязала пёстрым платком с бахромой, на согнутой в локте левой руке несла небольшую потрепанную сумочку. Старушка остановилась перед «зеброй» в шаге от меня и горестно вздохнула.

Как только загорелся зелёный, я подскочил к ней слева и без предупреждения взял левой рукой под локоть, подхватив правой за плечо.

– Матушка, – проворковал я, – позвольте помочь. Движение ужасное тут.

– Ох, внучек, – выдохнула старушка. – Спасибо тебе. Только не торопись, Христа ради, ноги-то не ходют совсем уже... Болят ноги-то...

Подстраиваясь под темп ходьбы своей спутницы и кивая водителям остановившихся машин, я прислушивался к ощущениям.

В носу засвербило. Пропало обоняние. Кожа зачесалась сразу в нескольких местах.

Я покосился на сумочку старой женщины. Видавшая виды молния не застёгивалась, и сумочка являла всё своё содержимое миру. Поверх небогатого скарба лежал потрепанный матерчатый кошелёк, в котором, вероятно, хранились все скромные сбережения старушки. Мысль сработала мгновенно, правая рука на миг опустилась в сумочку, вынула кошелёк и вернулась на место.

Нос задышал, запахи вернулись, зуд прошёл, будто его и не было.

Сердце ухнуло в пропасть.

Когда мы добрались до противоположной стороны улицы, старушка погладила меня по ладони, сказала слова благодарности и зашаркала дальше, опираясь на свою палку, а я так и остался стоять с кошельком в руке, глядя ей вслед и ощущая себя полным ничтожеством.

– Мать! – бросился я вдогонку. – Сумочка-то расстёгнута! Кошелёк вон выпал. Внимательней, пожалуйста.

Я сунул кошелёк ей в руку и зашагал прочь.

Симптомы вернулись.

Через пару дней пришла смс от Оли Грушевской. Она объявила сбор на поиски, на этот раз в районе Петропавловского озера. Не ближний свет, но там монастырь, удобное место для базы.

Побродив по квартире с полчаса и попинав валявшиеся на полу носки, я всё-таки нацепил полевую одежду и, собрав привычный комплект в рюкзак, потащился на остановку.

Когда я сошёл со сто двадцать шестого автобуса в Анастасьевке, нос тёк вовсю, а платок промок насквозь.

Оля уже выстроила поисковиков на противоположной стороне дороги на повороте в сторону Петропавловки и раздавала всем карты местности и фонари. Подойдя к будке автозаправочной станции и делая вил, что выбираю что-то на витрине, я наблюдал за Олиными действиями из укрытия. До меня доносился звук её голоса, звонкий и бодрый, как всегда. Я жалел, что с такого расстояния не вижу её подвижных глубоких глаз, не могу испытать на себе её фирменное похлопывание по плечу, всегда вселявшее уверенность в успехе поисков или подбадривающее в случае неудачи. Она перебегала от одного к другому, отвечала на вопросы, раздавала инструкции, периодически посматривая в сторону приходящего со стороны города транспорта и глядя при этом на часы.

Я теребил в руке платок. Могу ли я жить спокойно, как все? Выбросить все лекарства и дышать. Просто дышать и чувствовать запахи. Разве я прошу чего-то сверхъестественного?

К отряду подъехал ГАЗ-66 с эмблемой МЧС на борту. Поисковики стали забираться в кузов. Оля, уперев руки в бока, смотрела на дорогу.

Глаза застлала влажная пелена. Я моргнул. Две капли скатились по щекам. Я стёр их мокрым платком и накинул на голову капюшон толстовки. Затем, бросив ещё один взгляд на свою Олю, повернулся к ней спиной и пошёл в сторону города. Течь из носа сразу прекратилась.

Впереди меня ждали пятьдесят километров дороги. Вполне достаточно, чтобы как следует обо всём подумать.

Позвольте представиться

В назначенное время, как обычно, во всех каютах космического корабля «Луч-3000» вспыхнул свет, и мягкий голос бортового помощника призвал команду просыпаться и готовиться к новому дню.

«Важному дню», – подумал капитан корабля Ливий Анденгардт и рывком сел на постели. С кадетских времён он привык всё делать быстро, чётко, без лишних движений. Вскочил, несколько раз наклонился, повертелся из стороны в сторону, шумно выдохнул.

Вызвав сенсорную панель управления, он выбрал раздел «меню» и, не глядя в список блюд, ткнул клавишу «как обычно». Извлёк из ниши в стене парадную форму – ослепительно белый мундир с широкими планками наград и сверкающими, как звёзды, пуговицами – и быстрыми отточенными движениями надел его. Включил на панели режим зеркала и оценивающе оглядел себя.

С монитора на него смотрел уже очень немолодой астронавт, с множеством морщин, боевых шрамов, тяжёлым потухшим взглядом. «Пожалуй, последняя командировка, – подумал он. – Вернусь и буду проситься списать меня в штаб. Или в академию. Да, академия даже лучше».

– Как ты себя чувствуешь? – спросила жена Клора, верная спутница во всех его звёздных странствиях, когда они уже сидели за офицерским столом в кают-компании. – Вид неважный.

Ливий отмахнулся.

– Ты теперь каждое утро это говоришь.

– Нет, правда. В зеркало видел себя?

– Видел, много раз.

– Нет, ты не понял. Сегодня видел? Кажется, новые морщины добавились...

– Сегодня не об этом нам нужно думать, Клора, – поморщился капитан. – Миссия важная, нельзя опозориться. Мы с тобой представляем нашу планету – всё население! – перед инопланетной расой, с которой раньше контактов не было! Кстати, ты почему ещё не в парадном мундире?

– Успею, – проворковала супруга. – Мне собраться: ты слово «гиперзвуковой» не успеешь сказать.

– Ну-ну, – скептически посмотрел на неё Ливий.

После завтрака лучшая часть экипажа, наряженная в светло-голубые парадные одежды, без оружия (не хватало ещё межгалактического вооружённого конфликта) выстроилась на палубе, боевые звездолеты с которой предусмотрительно перебазировали в ремонтный ангар. Старший помощник капитана метался между рядами матросов, площадкой для встречи гостей и Анденгардтом, получая указания и криком подгоняя нерасторопный персонал.

– Помните, – говорил Сторк Лингстром, советник из министерства по работе с инопланетными цивилизациями, то поправляя на мундире капитана планки, то прикасаясь к блестящим пуговицам, то смахивая с ткани невидимую пыль, – что по традиции...

– Сторк, дружище, я всёзнаю наизусть, – сказал Ливий.

– Я обязан проинструктировать вас, командор, – спокойно отреагировал Лингстром, оглядывая капитана с ног до головы, – что по традиции и руководящим указаниям министерства инопланетную цивилизацию надлежит встречать основным представителям расы, то есть мужской, – он указал на Анденгардта, – и женской, – поклонился Клоре, – особям.

Клора прыснула.

– Это я-то особь? Ты на себя посмотри.

– Я обязан проинструктировать вас теми словами, которые указаны в руководящих документах, чтобы не было разночтений, – советник оставался невозмутим.

– Буквоед ты, вот ты кто, – фыркнула Клора.

– Как угодно, – снова поклонился Сторк и монотонно зачитал предлинную инструкцию о последовательности действий при встрече с делегацией другой планеты.

Когда Ливий собирался уже грубо послать Лингстрома колупать мозги кому-нибудь другому, подскочил старпом.

– Командор! – рявкнул он. – Стыковка началась! Готовность номер раз!

– Все по местам! – разнёсся по палубе гулким эхом приказ Анденгардта.

Матросы вытянулись по струне, лишний персонал вышмыгнул с площадки и столпился у широкого окна понаблюдать за действом, Лингстром степенно занял положенное ему место справа от строя. Воцарилась тишина, сквозь которую стали слышны приглушённые лязги работающего стыковочного оборудования.

Клора покосилась на супруга, затем наклонилась к нему и зашептала:

– Несмотря на возраст, дорогой, ты всё ещё очень привлекательная мужская особь. Нисколько не жалею, что связала с тобой свою жизнь.

Ливий не ответил, лишь скосил глаза на супругу и приосанился.

Наконец, створка шлюза ушла в сторону, и на палубу взошла инопланетная делегация. Вопреки ожиданиям, это были не два, а шесть представителей. Анденгардт повернулся к Лингстрому и одарил его вопросительным взглядом. Тот лишь пожал плечами, сохраняя свою чиновничью невозмутимость. Позади делегации вышагивал взвод солдат. Опытный взгляд Ливия заметил на бедре у каждого бойца бластеры в закрытых кобурах. Капитан напрягся, но решил, что это можно списать на требования к парадной форме.

Глава инопланетной делегации, выступавший впереди, был необъятных размеров. Массивное округлое тело поддерживалось двумя короткими, сужающимися к основаниям конечностями, из-за чего передвигалось неуклюже, как бы переваливаясь с боку на бок. Надетый на нём скафандр, казалось, вот-вот треснет по швам. Тело переходило в толстую шею, на которой крепилась маленькая голова с двумя крошечными глазками. По бокам существо имело две конечности, вероятно, использовавшиеся для манипуляций с предметами.

– Мне кажется, ему тяжело идти, – шепнула Клора, продолжая смотреть прямо перед собой.

– Согласен, – так же шёпотом ответил Ливий. – В нашем флоте с таким телосложением и думать нечего служить. Выгнали бы враз.

Все прочие члены делегации по виду походили на своего предводителя, но были меньших размеров и отличались от него цветом кожного покрова: от бледно-белого до бронзового и иссиня-черного. Некоторые имели на лице боевую раскраску, чего Анденгардт не встречал уже очень давно, хотя посетил очень много галактик.

Как только инопланетяне приблизилась к обозначенной площадке, Лингстром дал сигнал, и к делегациям подплыл небольшой светящийся шар: универсальный переводчик.

– Приветствую вас, представители благородной инопланетной расы! – Ливий Анденгардт поклонился, как того требовал протокол. – Мы рады встретить вас на борту межгалактического корабля Луч три тысячи и передаём наилучшие пожелания от нашего верховного правителя.

Шар засветился ярче и перевёл речь капитана.

Глава инопланетной делегации попытался отвесить поклон в ответ, но не смог ни согнуть шею, ни наклониться вперёд, не опасаясь того, чтобы упасть, поэтому ограничился лёгким кивком головы.

– И я приветствую вас, многоуважаемый командир этого замечательного космического судна! – ответил он. – Возглавляемая мной делегация рада принять пожелания вашего правителя и просит передать ему самые тёплые слова приветствия от лидера нашей планеты!

Расшаркались.

– Позвольте мне представить делегатов нашей планеты. Я – Ливий Анденгардт, уполномочен представлять мужскую половину населения. Вот моя супруга Клора Анденгардт, соответственно, женская особь, – Клора незаметно ткнула мужа в бок. – Позади меня – лучшие бойцы флота нашей планеты. К вашим услугам.

– Очень приятно, – ответил инопланетный коллега. – Позвольте и нам представиться. Меня зовут Драконус. Имя у меня, правда, другое, но мне приятно, когда меня зовут Драконусом. Я чувствую, что именно это моё настоящее имя, а не то, которым меня наградили мои родители. На нашей планете мы привыкли ориентироваться на свои собственные ощущения и соответственно им определять себя. Супруги у меня нет, потому что я не вижу в этом необходимости. Размножение на нашей планете возможно и без непосредственного участия особей, а тратить время на ублажение себе подобного – пустое дело.

Ливий с Клорой переглянулись.

– Я представляю, – продолжил Драконус, – как вы изволили выразиться, мужскую половину нашего населения. Вот, – он указал на худощавое хрупкое создание с бледной кожей за своей спиной, – женская особь. Её имя – номер двести двадцать три. Дело в том, что её настоящее имя ей не нравится, а новое она себе ещё не придумала, поэтому мы зовём её по порядковому номеру в экипаже корабля.

Драконус переместился к следующему члену делегации, высокому темнокожему существу, чьё тело расширялось ближе к голове, а лицо было разрисовано сине-зелеными, пурпурными и ярко-алыми полосами. Та часть головы, где у прочих существ этой расы помещался рот, было неимоверно раздуто и выглядело, словно два розовых слизняка.

– Это Стефания Агнота Трампа Доргтон Шантала Стонт.

– Дайте-ка угадаю, – вмешался Ангедгардт, – имя она... оно само себе придумало?

– Естественно.

– Мне вот интересно, – сказала Клора, – в какую часть вашей расы входит этот делегат? Мы привыкли, что в подавляющем большинстве цивилизаций присутствует деление на мужские и женские организмы, чего вполне достаточно для размножения и развития. За исключением гермафродитных колоний в дальних галактиках, но это по большей части полипообразные существа, как вам, наверняка, известно.

Драконус просиял.

– Это всё отсталые расы. Я не имею в виду вашу, – спохватился он. – Мы же шагнули далеко вперёд в своём развитии и открыли новые формы существования организмов. Стефания, например, когда-то была мужской особью, однако в определённый момент решила, что она больше женская, чем мужская, и теперь она на пути к преобразованию. Проводятся определённые медицинские процедуры, операции и прочее. Так что сейчас она несёт в себе признаки и тех, и других, являясь, по сути, переходной формой.

– Приветствую, – сказала Стефания грубым низким голосом.

Ливий посмотрел на Лингстрома. Тот выглядел по-прежнему спокойным, но глаза его бегали.

– Дальше у нас Ногрут Восьмой, – Драконус указал на низкорослое существо, чьё лицо выглядело несуразно: над глазами, вокруг рта и ушей торчали спутанные зелёные пучки растительности, так, словно они здесь никогда не росли, но их насадили насильно и совершенно беспорядочно. – Это форма, эволюционирующая в другом направлении – от женской особи к мужской. Ногрут тоже находится в переходной стадии, как и Стефания.

– То есть, – заметил Анденгардт, – они с ней сейчас представляют примерно одну форму?

– Нет! – испуганно воскликнул Драконус. – Ни в коем случае нельзя так говорить! В их организмах проходят разные процессы, и это неуважение к их выбору – считать их одним и тем же.

– Как скажете, – отступил Ливий, вспомнив протокол. – Мы не имеем ни малейшего желания вмешиваться в ваши внутренние вопросы.

Командир инопланетного корабля удовлетворенно кивнул.

– Это, – продолжил он, – Гаврик-Студелла. Он считает себя и тем, и другим одновременно, и мы, конечно же, принимаем его таким. Он несёт в себе полноценные признаки и женской, и мужской особей, и...

– Гермафродит, – вставила Клора так тихо, чтоб слышал только её супруг.

– ... он полноправный член нашей команды. К размножению, однако, он не способен, но, как я уже сказал, на нашей планете это необязательно.

– Позвольте, – сказал Ливий, – вы назвали то, что с ними сейчас происходит, эволюцией, так?

– Совершенно верно.

– Но ведь эволюция должна вести к совершенствованию вида, к закреплению полезных свойств и прогрессу. Что вы видите полезного в этих... хм, свойствах?

Драконус улыбнулся.

– Мы не считаем, что свойства должны быть именно полезными. Достаточно того, что каждый из нас удовлетворяет свои внутренние потребности, тем самым делая своё существование приятнее и полнее.

– А как же забота о процветании вида? – удивлённо сказал Анденгардт и поймал на себе гневный взгляд Лингстрома. – Хотя, продолжайте. Представьте нам последнего члена делегации.

Тот, о ком говорили, стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, вытянув конечности вдоль тела. Его кожный покров отдавал желтоватым оттенком. В целом он напоминал женскую особь номер двести двадцать три, в том числе телосложением.

– Мы зовём его Тип сорок четыре, – заговорил Драконус. – Он кибернетический организм.

Анденгардт с удовольствием отметил про себя, что хоть тут обошлось без извращений. Киборги работали и на его корабле, но им доверяли только самую чёрную работу. Он не мог предположить, что киборги когда-нибудь станут частью общества.

– Ну, то есть как, – поправил себя Драконус. – Изначально он не должен был войти в состав делегации, потому что на корабль он садился как мужская особь, но в ходе полёта Тип вдруг осознал себя кибернетическим существом и объявил нам всем об этом на общем собрании в кают-компании. Поскольку мы все, – он указал на делегатов, – обязаны уважать выбор каждого, мы, конечно же, согласились с ним. А так как каждый из нас имеет право представлять расу на межгалактических переговорах, то я принял решение включить сорок четвёртого в группу.

Инопланетный коллега наклонился к Ливию и добавил едва слышно:

– Он даже от еды отказывается, уверяя, что киборг нуждается только в зарядке электричеством. Думаю, рано или поздно он либо умрёт от голода, либо убьёт себя током. Но это его выбор, понимаете?

Анденгардт сказал, что понимает, а сам покосился на Лингстрома. Такой гаммы эмоций на лице советника капитан не видел никогда в жизни.

Сторк приблизился и напомнил, что пора обмениваться подарками и официальными посланиями верховных правителей. Обменялись. Сказали несколько дежурных фраз о намерении развивать и укреплять межгалактическое сотрудничество. Раскланялись.

Инопланетная делегация удалилась на свой корабль.

Старпом заголосил, уводя строй матросов с палубы, рабочие высыпали на площадку и принялись готовить её к возвращению боевых звездолетов.

Анденгардт, его супруга и Лингстром не спеша двинулись по коридору к своим рабочим местам.

– Командор, – сказал советник, – я не в качестве претензии, но вы не пригласили их посетить нашу планету с дружеским визитом, как того требует протокол.

– Сторк, дружище, – ответил капитан, обвивая одной из правых щупалец Клору и привлекая её ближе к себе, – сдаётся мне, тем самым я оказал нашему народу неоценимую услугу. Как, ты говоришь, эти ненормальные называют свою планету?

– Земля, командор.

– Так вот, если эта зараза с переходными гермафродитными формами перекинется с Земли на нашу с тобой родную Пудору, мы погибнем. Ты же видишь, их не интересует эволюция и сохранение вида. Их заботит только какое-то эфемерное восприятие самого себя, которое может меняться ежечасно и внезапно. Вы видели их женскую особь? Какую жизнь она может породить? Себя бы в вертикальном положении поддерживала. Да и не нужна она там никому, все заняты выбором нового имени, сменой пола и прочей чепухой. Хотите этой же неразберихи на Пудоре?

– Я думаю, мы не станем докладывать о том, что вы отошли от протокола, Анденгардт, – сказал Сторк, помолчав. – А подарки и письмо выбросим в открытый космос. Я скажу, что потерял их при выгрузке.

Ливий с Клорой изумлённо уставились на советника.

– Ну, придумаю что-нибудь, – добавил советник. – Может быть, вообще буду рекомендовать министерству обороны рассмотреть вопрос о включении этой планеты в список враждебных и подлежащих уничтожению.

– Старина Сторк, – рассмеялся Анденгардт. – Пожалуй, это уже без меня. С моей престарелой персоны хватит межгалактических перелётов. Пойдём-ка лучше отметим успешные переговоры. У меня где-то завалялась бутылочка прекрасного квантерийского. Берёг на такой случай.

Троица, мягко шурша щупальцами по полу, удалилась в кают-компанию.

Лунная крепость

Ежегодное совещание командного состава пятой военно-космической армии Марсианского военного округа, которое по традиции проводили вечером 31 декабря, на этот раз непозволительно затянулось. Может быть, из-за слишком длинной речи нового командующего армией адмирала Сергея Лисицкого, решившего, что страна доверила ему судьбу ни много ни мало целой галактики. А может быть, из-за присутствия генерала американских космических войск Марти Стивенса, которому коллеги из России вознамерились продемонстрировать всю мощь и величие российских вооруженных сил и потому уделили больше внимания той части совещания, где говорилось о силах и средствах.

Полковник Анатолий Терентьев, сорокалетний начальник лунной базы «Прогресс», на которой проводилось совещание, поглядывал на часы на мониторе своего планшета и думал, что программу мероприятия, вероятно, придется изменить. Как только вся эта скука закончится, он пригласит участников с их семьями в оранжерею, созданную заботливыми руками его жены, а запланированную прогулку по поверхности Луны, пожалуй, отменит. Терентьев вывел на экран данные с камер видеонаблюдения. На кухне роботы заканчивали нарезку салатов и принялись сервировать столы в кают-компании. Жены, устроившись на диванах в огромной гостиной, попивали мартини и о чем-то оживленно беседовали. Дети, коих было не меньше тридцати, носились по игровой площадке в северном крыле.

Стоя за кафедрой в конференц-зале, адмирал Лисицкий говорил о том, что новый 2156 год станет годом испытаний и дерзких вызовов, принесет угрозы и тревоги. Терентьеву послышались нотки надежды в голосе командующего. Казалось, адмирал жаждал подвигов, ему хотелось столкнуться с угрозами и мужественно их ликвидировать, как, наверное, всякому человеку, назначенному на новое место и считающему, что он справится с этими обязанностями лучше предшественника – пусть выпадет шанс это доказать.

Когда командующий закончил, часы показывали без четверти десять. Времени на прогулку явно не оставалось.

Терентьев уже собирался выключить планшет, как генерал Маслов, командующий группировкой войск противоядерной обороны, навалился на стол всем телом, вонзился взглядом в генерала Стивенса и хриплым голосом спросил:

– Мистер Стивенс, не хотите сказать ответное слово? В нем можете заодно пояснить, почему вы увеличили количество пусковых установок на Венере.

Лисицкий грозно глянул на Маслова.

– Евгений Сергеевич, – сказал он, – кажется, я не давал вам слова.

Маслов ответил равнодушным взглядом. Он был самым старшим по возрасту среди присутствующих, и гневом командира его было не запугать. Стивенс замер, размышляя, может он отвечать или стоит дождаться разрешения Лисицкого.

– Но да, – обратился командующий уже к американцу, – Марти, почему вы усилили базу на Венере пусковыми установками?

– Я думал, мы здесь обсуждаем то, что происходит вокруг Марса, – широко улыбаясь, ответил Стивенс.

– Я знаю, какие двигатели на ваших ракетах, Стивенс, – сказал Маслов. – Мы с вами не успеем дойти до конца коридора, как они уже разнесут Марс на куски.

– Зачем нам это надо, мистер Маслов? – лицо американца стало серьезным. – Не поясните? На Марсе полно наших колоний.

– Я ведь образно. Для примера. Если у тебя есть ракеты класса «Интерстеллар» с ядерными зарядами на Венере, ты контролируешь половину солнечной системы. Вот о чем я говорю.

Стивенс уперся обеими руками в стол.

– Наверное, ваша разведка имеет те же данные, что и наша. Гватемала построила три космических корабля, и на каждом из них по двадцать пусковых шахт.

– У Гватемалы нет ядерных зарядов, – возразил глава разведуправления генерал Семёнкин. – Всё, что они могут загрузить в свои шахты – обычная баллистика, в космосе практически бесполезная, вы и без меня это знаете.

– Гватемала, – сказал Стивенс, – покупает боеголовки у Кубы, а на Кубе их собирают из частей, которые закупаются в Иране, Объединенной Корее и Турции. С тех пор, как страны третьего мира получили доступ к этим компонентам, мы уже ни в чем не уверены.

– Могли бы нас предупредить, – подытожил Лисицкий. – Чтоб и мы меры приняли.

– Гватемала вам не угрожает, – сказал американец.

– Марти, – Маслов выключил планшет и поднялся. – Это ядерное оружие в космосе. Один неудачный пуск угрожает нам всем. Давайте расходиться, Сергей Валентинович. Жрать охота. Да и жены заскучали уже.

Офицеры повставали со своих мест, загалдели.

В конференц-зал быстрым шагом вошел адъютант командующего, низенький лысоватый майор в круглых очках, и стал что-то тихо докладывать начальнику. Вид у майора был взволнованный. Терентьев напрягся. До нового года оставалось два часа.

Лисицкий отошел к окну и тронул ставню. Она медленно, с легким шуршанием ушла вверх, открыв взорам присутствующих пустынный лунный пейзаж. Вдалеке между кратерами неуклюжей гусеницей полз транспорт.

– Господа, – командующий развернулся к участникам совещания, – только что поступили данные: нанесен ядерный удар по Южной Африке.

– Зачем? – вполголоса, будто бы у самого себя спросил Терентьев.

– Марти, вы не охренели часом? – нахмурился Маслов.

– Это не мы! – запротестовал Стивенс. – Для чего нам бить по Африке? Это асбурд!

– Откуда нам знать, зачем? – продолжил наступление Маслов. – Зачем вы в тысяча девятьсот пятьдесят третьем во Вьетнам полезли?

– Боже мой, Евгений! – взмахнул руками американец. – Ты нашел, что вспомнить! Ещё бы Вторую мировую приплел!

– Смотри у меня!

– Семёнкин! – распорядился командующий. – Павел Степанович, поставьте задачу, пусть разберутся, кто стрелял. Какие последствия, ущерб, жертвы? Господа! – сказал он так, чтобы все услышали. – Боюсь, наше празднование придется отменить. Приказываю всем вернуться в свои штабы и организовать работу по подготовке к обороне от ядерных атак. Стивенс, ваш шаттл улетел?

– К сожалению, да.

– Наши тоже. Терентьев, сколько у вас челноков?

– Десять основных и пять резервных, товарищ командующий.

– Прекрасно! Нам хватит. Стивенс, мы вас отправим.

– Благодарю.

– Анатолий Иванович, – Лисицкий подозвал к себе Терентьева. – Челноки мы заберем все. Вы останетесь с женщинами и детьми. Шаттлы за ними я пришлю. Им ни слова про удар. Вам ясно?

– Так точно, Сергей Валентинович.

– Скажите, что президент объявил срочное совещание начальников штабов... Ну, что-нибудь придумайте.

– Не волнуйтесь, товарищ командующий. У меня хорошее бомбоубежище, в крайнем случае, всех уведу туда.

– Не думаю, что возникнет необходимость. Мы быстро разберемся с этим. Думаю, какая-нибудь затрапезная африканская республика провела неудачные испытания контрафактного ядерного заряда, вот и всё. Ваши челноки вернутся в течение шести часов, не больше. Шаттл пришлю раньше. Выполняйте.

Терентьев кивнул и, пробиваясь через толпу не спеша тянущихся к выходу генералов, вышел.

Он проконтролировал убытие челноков, раздал подчиненным указания, усадил женщин с детьми за праздничный стол и проводил уходящий год глотком шампанского и ложкой оливье. Затем покинул шумную кают-компанию и принялся бродить по коридорам базы, периодически заглядывая в планшет в ожидании вестей с Земли. Новостные ресурсы все как один молчали. Ничего не говорилось даже про удар в Африке. «Может, это была дезинформация?» – думал полковник. Тогда скоро всё выяснится, и жизнь вернется в свое русло.

Терентьев ещё в годы учебы в военно-космическом училище писал реферат о последствиях неконтролируемого распространения ядерного оружия. Делал математические расчеты, по которым получалось, что достаточно пары часов, чтобы уничтожить Землю, если все страны, имеющие ядерное оружие, нанесут удары по своим противникам. За годы, прошедшие с его выпуска из училища, земляне освоили все соседние планеты, создали транскосмические ядерные ракеты, и теперь Луна, на темной стороне которой располагалась его небольшая база, была словно островок в огромном Тихом океане, смести который мог любой крупный шторм.

За спиной Терентьева раздались шаги.

– Пап?

Полковник обернулся. Его старший сын Марк, которому исполнилось семнадцать, был точной копией самого Терентьева в молодости: высокий, стройный, с острым ясным взглядом. Гроза женщин.

– Пап, что происходит? – спросил Марк.

– Ничего особенного, – ответил Терентьев. – Ты почему не со всеми?

– Там скучно. Женщины одни и малолетки.

– А дочь Егорова? Ей шестнадцать. Я думал, вы сойдетесь.

– Маринка тупая, пап. Губы дует и селфится. Хихикает, как ненормальная. Дочки генералов все такие.

– Они не всегда были генералами, – усмехнулся Терентьев.

– Пап, ты же мне сейчас зубы заговариваешь, да? – прищурился Марк.

Ничего от сына не скроешь. Проницательный, как черт.

– Всё под контролем, сын. Это пока что не твоя забота. Тебе школу окончить надо, потом уже о государственных делах думать.

– Что-то опасное?

– Марк, – полковник повысил голос, – говорю тебе, не лезь! Лучше сделай так, чтобы женщины были спокойны, займи их.

Юноша помрачнел.

– Я ведь должен знать, от чего я их защищаю.

– Кто-то неудачно испытал ядерное оружие на Земле, ясно? – сдался Терентьев. – Наши разбираются и скоро вернутся сюда. Иди.

Планшет завибрировал. Пришло оповещение о приближении шаттла. Полковник направился на посадочную площадку.

У трапа его встретил адъютант командующего.

– Толя, шеф дал команду вывезти жён и детей на «Протон».

– На Марс? – удивился полковник. – Чего так далеко? А сам он где?

– На Земле. Я не знаю ничего, и не спрашивай! – замахал руками майор. – Там суета такая, жуть! Твои челноки задержатся немного, я думаю.

– Вот засада, – почесал в затылке Терентьев. – У тебя сколько мест? Жён сотрудников захватишь?

– Да, могу. Если кто лишний есть, давай тоже заберу. Наверное, мы завтра уже вернем всех обратно. Но база «Протон» лучше укреплена, ты же знаешь. Чем черт…

– Сейчас распоряжусь!

Уже не скрывая волнения от женщин, Терентьев заставил их забрать самые необходимые вещи и рассадил в шаттле вместе с детьми. Оставив лишь дежурную смену, он объявил эвакуацию и для остального личного состава с их семьями. Сборы прошли быстро, и через сорок минут шаттл был готов к убытию.

Терентьев с адъютантом сверяли списки, когда по трапу спустился Марк.

– Пап, можно я с тобой останусь? Мама не против.

– Ты чего удумал? Вас вывозят туда, где безопасно.

– Мне с тобой безопасно. Да и тебе не так одиноко будет.

– Сын, не время перечить. У меня будет работа.

– Я помогу. Пап, пожалуйста.

– Толя, давай живее решай, – вмешался майор. – Вылетать надо.

– А, пёс с тобой, – махнул Терентьев рукой, - оставайся. Иди в мой кабинет, я сейчас.

– Спасибо, пап, – Марк убежал.

– Счастливо вам, – сказал полковник, пожимая адъютанту руку. – Скорее бы всё разрешилось.

Майор широко улыбнулся и скрылся в шаттле.

Марк сидел в кабинете за компьютером.

– В новостях ничего нет, пап, – сказал он, когда отец вошел. – Ленты не обновлялись уже два часа. Вообще ничего не пишут.

– Шут с ними. Там всё равно вранье одно.

– Много нас осталось?

– Десять человек без нас с тобой, – Терентьев тронул ставню, и она плавно уползла вверх.

– Ого! Мало. Хватит столько?

– На сутки хватит. А завтра все вернутся. Ещё челноки прилетят, пилоты будут здесь. Кто сюда к нам полезет, когда на Земле заваруха?

Марк пожал плечами.

Полковник сделал обход базы. Люди находились на рабочих местах, спокойно исполняли свои обязанности, как в любой другой день, будто ничего не случилось.

– Что там в эфире? – спросил Терентьев связиста Богданову, единственную женщину, оставшуюся на базе.

– Тишина, товарищ полковник, – ответила Богданова, подскакивая с места. – Все каналы молчат. Ни одного сигнала.

– Присаживайтесь, Наташа. Свяжитесь с центром, уточните обстановку и получите указания.

– Я постоянно выхожу на них, Анатолий Иванович. Они не отвечают. Уже час как.

– Как час? – возмутился полковник. – Почему не доложила?

– Я дежурному доложила… – растерялась Богданова.

– Ладно, сам разберусь. Пройди ещё раз все каналы, все частоты. Разрешаю использовать зашифрованные и экстренные. Получи ответ хоть от кого-нибудь.

– Есть, товарищ полковник.

Терентьев заторопился. Дежурный был бледен и растерян. Он не мог связаться ни с одним подразделением военно-космических сил, равно как получить хоть какую-то информацию о ситуации на Земле.

– Павлов, – отчитывал он подчиненного, – после смены рапортом мне доложите, как вы тут службу несли, вам ясно? Как я должен принимать решения, если у меня нет информации? Челноки наши на связи?

– Нет, товарищ полковник.

– Да что, черт возьми… – начал закипать Терентьев.

– А, нет, нет! – воскликнул дежурный. – Вот, один на радаре появился! Летит сюда! Это сорок пятый, товарищ полковник!

– Наконец-то, – пробормотал Терентьев и убежал на посадочную площадку.

Пилот стоял у челнока. Бескровные губы его дрожали, глаза, напротив, были налиты кровью.

– Петухов! – закричал полковник. – Слава богу, ты здесь! Где остальные? Что происходит?

Петухов облизал губы и попытался что-то сказать, но вместо слов выдавил из себя лишь хрип. Расстегнул скафандр и потер шею, будто проблема была именно в ней.

– Там, – сказал он наконец, – на Земле… Ад.

– Докладывай по сути! – взбесился Терентьев.

– Война, товарищ полковник.

– Кто начал-то?

– Так и не ясно. Я едва улетел. Связи нет, все спутники сбиты.

– Где остальные челноки?

– Они не вернутся, товарищ полковник, – Петухов опустил взгляд.

– Вот чёрт.

– Пап, что там? – на площадку вбежал Марк. За ним вошли другие оставшиеся на базе.

– Внимание! – объявил Терентьев. – Согласно инструкции, в случае ядерной войны мы консервируем «Прогресс», забираем секретные документы и эвакуируемся на базу «Протон» на Марсе. Челнок только один, а это значит, что за раз улетят только три человека. Значит так…

– Товарищ полковник, – прервал его пилот, – мы уже не сможем эвакуироваться.

– Что ты несёшь? Инструкция четко предписывает…

– Товарищ полковник! – Петухов чуть не плакал. – Как вы не поймете?! Нам некуда эвакуироваться? Некуда вообще!

Терентьев умолк. Что-то внутри лопнуло, и по телу разлилось парализующее чувство беспомощности. В голове понеслись мысли об отправленных на Марс женах офицеров, его собственной жене и двух младших дочерях, о том, что ему сейчас делать с горсткой людей, оставшихся с ним, и что вообще делать дальше с жизнью. И будет ли она, эта жизнь.

Дрожащими руками он достал планшет.

– Внешняя камера, – отдал голосовой приказ.

На мониторе появилось изображение. Марк приблизился к отцу и заглянул через плечо.

– Покажи Марс, – сказал полковник.

Красная планета была окутана дымом.

– Земля.

– За пределами видимости, – ответил женский голос из планшета.

– Венера.

– За пределами видимости.

– Ещё раз Марс.

Планета была похожа на клубок серой шерсти, смотанный кое-как. Из-под дымовой завесы вынырнул яркий огненный шар и, описывая дугу, устремился в ту сторону, где должна была быть Земля. Луна находилась как раз на пути ракеты. Полковник подумал, что так, наверное, себя чувствовали защитники средневековых крепостей, когда видели выпущенный катапультой в их сторону снаряд и гадали, долетит он или нет.

– Вычислить траекторию, – приказал Терентьев.

– Вычисляю, – сообщил беспристрастный голос.

Полковник поднял взгляд. Его сотрудники замерли в ожидании. Шар на мониторе стремительно рос. Богданова начала плакать. Завхоз присел на стоящие рядом ящики и закрыл лицо руками.

– Цель ракеты, – повторил Терентьев приказ.

– Вычисляю.

Полковник засомневался, хочет ли он знать ответ? Времени на то, чтобы скрыться в убежище, не осталось. Челнок стартовать не успеет. А ядерный заряд разнесет Луну на куски независимо от того, будут ли они знать об этом.

Терентьев вздохнул и взглянул в глаза сыну. Марк, даже если боялся, умело скрывал это, его глаза сохраняли остроту и ясность. Пожалуй, из него вышел бы прекрасный офицер. Анатолий Иванович крепко обнял сына и с трудом проглотил горький ком.

Затем выключил планшет, посмотрел на коллег и улыбнулся.

– Скоро узнаем, – сказал он.

Юный техник

– Дима!

Никто не ответил.

– Димочка!

Тишина.

– Дима, пора завтракать!

Вера Пустынникова дорезала сервелат, уложила его на тонкие ломтики белого хлеба поверх желтых квадратов сыра, кетчупом нарисовала на кружочках колбасы улыбающиеся рожицы. Облизала пальцы, взяла со стола полотенце и, вытирая на ходу руки, вышла из кухни.

– Дима, сынок, спускайся! – крикнула она лестнице, ведущей на второй этаж. – Нужно завтракать и ехать в школу!

– Чего он там? – спросил Вадим, выглянув из прихожей. В руках он держал тубус с чертежами.

Вера пожала плечами.

– Опять в телефоне залип, наверное. Сейчас поднимусь к нему. Ты езжай, мой добытчик, – она притянула Вадима к себе и чмокнула его в губы, – опоздаешь.

Вадим приобнял жену.

– Всё, побежал.

Дверь хлопнула.

Вера пристроила полотенце на перила лестницы и поднялась на второй этаж, мягко ступая босыми ногами по ковролину, укрывавшему ступени. У двери детской комнаты сидела пушистая белая кошка. «Мааау», – сказала она, глядя на хозяйку голубыми глазами.

– Что, Марта? – спросила Вера. – Нечего на меня таким голодным взглядом смотреть. Еда у тебя в миске.

Кошка понюхала дверь детской и мяукнула ещё раз.

– Да, Димка опять в виртуальной реальности, – вздохнула Вера. – Пойдем его спасать.

Однако, комната пустовала.

Постель сына была аккуратно заправлена, только уголок покрывала загибался кверху. Настольная лампа лила ровный холодный свет на письменный стол, и Вере лишь показалось, что та разок моргнула. Портфель с учебниками стоял на своем обычном месте у изголовья кровати, мешок с физкультурной формой покоился рядом.

На столе в свете лампы лежала металлическая коробка, шевельнувшая детские воспоминания Веры. При близком рассмотрении оказалось, что это светло-зеленый корпус диапроектора советского производства. Женщина усмехнулась, вспомнив диафильмы, которые они с братом крутили на таком же аппарате, когда им было лет по семь.

Кошка заходила кругами перед столом, неистово размахивая распушенным хвостом.

– Дииим? – Вера огляделась. – Димочка, давай выходи, мы в школу опоздаем.

Молчание.

Вера открыла шкаф. В шкафу её встретила только одежда. На одной из полок лежала шоколадная печенька. Женщина взяла её и надкусила. Черствая. Не один день она тут лежит.

– Дим, ну не смешно уже, – сказала Вера. – Где ты?

Она заглянула за дверь, под кровать, отдернула штору. Никого.

Женщина проверила ванную, туалет, обошла все комнаты первого этажа и растерянно опустилась на стул в кухне. Кошка подошла к миске и принялась за еду.

Следом за ней в кухню вошел сын Дима, низкорослый щуплый мальчик со светлыми волосами и ярко-синими глазами. На нем был темно-серый костюм с эмблемой школы на нагрудном кармане пиджака. Как в любое другое утро, Дима сел за стол, взял с тарелки бутерброд, откусил, запил глотком чая и принялся тщательно пережевывать.

Вера ошалело смотрела на него.

– Димон, ты где был?

Не спеша прожевав откушенный кусок, мальчик пристально посмотрел маме в глаза и, положив бутерброд на тарелку, сказал:

– В комнате, где же ещё? Портфель собирал, постель застилал. Все дела, ну, ты знаешь.

И вернулся к еде.

– Я заходила в твою комнату только что. Тебя там не было.

– Наверное, ты была в какой-то другой моей комнате, – невозмутимо ответил Дима.

Вера прыснула.

– С ума сошел? У нас одна твоя комната.

Дима пожал плечами.

– Мало ли. А не заметить одиннадцатилетнего мальчика в его собственной комнате – это… ну, ребячество какое-то.

Вера помотала головой.

– Что ты мне зубы заговариваешь? Где ты был?

– Дома я был, мама, дома, – мягко сказал Дима, накрыв своей ладонью мамину руку. – Я поел, спасибо. Поехали. Опоздаем.

– Телефон взял?

– Взял.

– Заряжен?

– Заряжен.

– Выходим.

– Ты чего хмурая? – спросил Вадим.

Он вышел из ванной, замотанный широким банным полотенцем. От мужа пахло свежестью и шампунем. Вера сидела в кровати, укрывшись по пояс одеялом, и, сдвинув брови, глядела в одну точку.

– Верк, а Верк, – Вадим сдернул полотенце и швырнул его жене.

Лицо Веры просветлело. Она хохотнула и кинула полотенце обратно.

– Прикройся, Аполлон! Сверкаешь тут причиндалами.

– Причиндалам без тебя грустно, между прочим, – подмигнул Вадим. – Ну, а серьезно, что с тобой?

Вера потерла лоб ладонью.

– Помнишь, я Димку утром звала, а он не шёл?

– Ну.

– Я в комнату поднялась, а его там не было. Всё обыскала, – Вера поежилась и обхватила себя руками. – Аж жутко стало. А потом он спустился и стал бутер есть, как будто ничего не произошло.

Вадим погасил свет, оставив гореть лишь бра на стене над кроватью. Комната погрузилась в полумрак.

– Скорее всего, ничего и не происходило, – сказал мужчина. – Спрятался где-нибудь, чтоб тебя разыграть. Он же мелкий, хоть куда может забраться. Даже слишком мелкий для одиннадцати лет, кстати. Я в его годы повыше был.

Вера сжала пальцами виски.

– Да, с ума схожу. Надо завязывать быть домохозяйкой. Иногда мне кажется, что Димка умнее нас в тыщу раз. Такое говорит…

– Поэтому и ходит в физико-математический лицей, – сказал Вадим, – изначально было понятно, что он умнее нас и многих своих сверстников. Короче, Верунь, не придумывай, а лучше удели внимание моим грустным причиндалам.

– Вадим, блин! – крикнула Вера, но муж уже погасил свет и нырнул под одеяло.

Через час, когда оба повторно приняли душ, и Вадим, лежа в постели, слипающимися глазами рыскал по экрану телефона, Вера, сидевшая у зеркала и втиравшая в кожу лица ночной крем, спросила:

– А откуда у Димки диапроектор?

– Что? – отозвался муж.

– Диапроектор, – сказала Вера. – Помнишь, такая штука из детства. Туда пленки вставлялись, ручку крутишь, и на стене картинки меняются. Был у тебя такой?

– Конечно. А то я не знаю, что такое диапроектор. У всех они были. Пузырь, соломинка и лапоть.

– Какой ещё пузырь? – засмеялась Вера.

– Сказка такая, – Вадим положил телефон на тумбочку, широко зевнул и повернулся на бок. – Я любил этот диафильм. Смотрел постоянно. Вот бы посмотреть сейчас.

– Мм. Так откуда у ребенка проектор?

– Да хрен его знает. Нашел где-нибудь. Всё, я спать. Завтра ж на работу.

Вера посмотрела в зеркало. Скоро появятся морщины, которые никаким кремом не замажешь. Она подумала, что напрасно не согласилась на второго ребенка, а теперь, когда ей за сорок, уже страшно пытаться. С этим ребенком контакт бы выстроить. Вот, даже про диапроектор ничего не рассказал. Дался ей этот диапроектор. Нашел да нашел. Поиграет и выбросит. А спать действительно пора.

На следующий день, доставив Диму в школу, Вера прошлась по магазинам и присела в любимом кафе выпить чашку-другую чаю.

Май стоял жаркий, и, если бы не свежий весенний ветер, можно было подумать, что время перенесло город сразу в июль, не позволяя насладиться первой свежей зеленью и ярко-желтыми коврами из одуванчиков. Тут и там городские дорожные службы приступили к ремонту дорог, и на улицах стояли шум и пыль, так что укрыться в прохладе и уютных ароматах было особенно приятно.

Зал пустовал, лишь за дальним столиком в углу сидел молодой человек в надвинутой на лоб шляпе и читал газету. Вера подумала, что типаж явно не из нашего времени, но тут же забыла о незнакомце, увлекшись выбором десерта. Прихваченные с собой «Поющие в терновнике» пришлись очень кстати, и на добрых полтора часа женщина выпала из реальности, погрузившись в атмосферу Австралии начала 20-го века.

Из медитативного состояния её вырвал мужской голос, раздавшийся над самым ухом.

– Что? – переспросила она.

– Могу я присесть на минуту? – перед ней стоял странный незнакомец с дальнего столика. Черты его лица показались Вере знакомыми, но сразу не получилось вспомнить, где она его раньше видела.

– Д-да, конечно, – сказала она, убирая сумочку с соседнего кресла.

Мужчина присел и стал пристально разглядывать Веру. Он был привлекателен. Молодой, лет двадцать пять, близко посаженные глаза, твердый ясный взгляд, мощные скулы, подбородок, который называют волевым, правильные черты лица. Мечта скульптора и любой женщины. Мужчина носил коричневый замшевый пиджак, джинсы и водолазку. Шляпа добавляла импозантности, но всё же Веру не покидало ощущение, что сейчас этот вид скорее нелеп, нежели оригинален.

Пауза затянулась.

– Я замужем, – сказала Вера, а внутри шевельнулось предательское сомнение, стоит ли так сразу отшивать привлекательного мужчину.

– Я з… – незнакомец запнулся, – хорошо. Я ничего не прошу.

«Божечки, – подумала женщина. – Голос Алана Рикмана с обаянием Брэда Питта. Приличный экземпляр!».

– Тогда чем могу помочь? – Вера расплылась в улыбке, совершенно идиотской, однако она уже ничего не могла с собой поделать.

– Да я… – мужчина судорожно сглотнул, – я просто посижу тут немного, можно?

Он свернул в несколько раз газету и сунул её во внутренний карман пиджака. Взгляд, которым он пожирал Веру, и возбуждал, и пугал одновременно. «Так он будет знакомиться или нет?» – подумала женщина. Она взяла со стола салфетку и принялась вытирать вспотевшие ладони.

– Мы знакомы? – спросила Вера.

Собеседник улыбнулся самой очаровательной улыбкой, какую она видела в жизни.

– Все мы знакомы, – сказал он, глядя Вере в глаза. – Так много миров, что все нам не посетить никогда в жизни. Прощай.

Мужчина вскочил и выбежал из кафе, опрокинув по пути стул.

Вера долго приходила в себя, продолжая вытирать сухие руки салфеткой и глядя на стул, где сидел незнакомец, словно там могло остаться объяснение его слов. Когда подошел официант, Вера спросила, сидел ли рядом с ней другой человек. Официант, с подозрением глядя на женщину, сказал, что да, конечно же, сидел, ещё и стул опрокинул, когда уходил. Вера, с трудом подавив в себе волнение, расплатилась и поехала домой в надежде отвлечься повседневными делами.

Вечером Вера на цыпочках вошла в комнату сына.

Дима сидел за столом и читал журнал. Свет давала только настольная лампа, и ребенок, в футболке на два размера больше и с взъерошенными волосами, был похож на ученого карлика, проводящего опыты в поисках философского камня.

Женщина огляделась. Диапроектора не было.

– Привет, котик, – промурлыкала она и присела на кровать.

– О, привет, мам, – сказал Дима. – Не слышал, как ты вошла.

– Как домашка? Сделал?

Сын снисходительно взглянул на маму.

– Конечно, мам, ты же знаешь. Я её ещё на переменках сделал. Что там делать-то? Детский сад.

Вера усмехнулась и погладила Диму по волосам. Те не слушались и никак не хотели укладываться. Женщина с ужасом подумала, что не знает, о чем ещё спросить сына, так далека она стала от его увлечений и интересов. Ей вспомнились те времена, когда мальчик был совсем крошечным, и его интересы зависели от неё и мужа: когда гулять, какие книжки читать, чем заняться в свободное от занятий время, какие кружки посещать. В какой момент это изменилось, Вера не могла понять. Но больше всего её пугало то, что они с Вадимом более не знали, что именно выбирает их сын.

– Юный техник, – вдруг сказал Дима.

– Что? – Вера вздрогнула, вырванная из своих мыслей.

– Ты собиралась спросить, что я читаю, – безапелляционно заявил мальчик. – Я читаю журнал «Юный техник» за январь восьмидесятого года.

Дима продемонстрировал обложку журнала. На ней было изображено огромное кольцо наподобие гигантского пончика, висящее в облаках над городом. «Аэростат в роли вентилятора? А почему бы и нет!» – гласила подпись.

– Хм, – удивилась Вера. – Интересно. Читаешь про аэростаты?

– Это не самая интересная статья, – ответил Дима тоном школьного учителя физики. – К тому же маловероятно, что это когда-то удастся сделать из-за стратосферных процессов и нестабильности атмосферы на таких высотах в целом. Тут есть кое-что более занятное. Дети в то время были… – мальчик замешкался, подбирая слово, – осознаннее, что ли. Такие мысли высказывали, которые сейчас не всем взрослым в головы приходят.

– Ну, знаешь ли, восьмидесятый – это год, когда я родилась, – сказала Вера. – Многие дети, которые жили тогда и высказывали эти мысли, сейчас взрослые.

– Вот! – вскричал Дима. – Куда подевались их мысли? Если бы они реализовали всё, о чем говорили, мы сейчас, возможно, жили бы в совсем другом мире!

– Ну… Попробуй, реализуй ты, – улыбнулась Вера. – Вот вырастешь и создашь нам всем другой мир. Чтобы все жили в благополучии и согласии.

– Ты думаешь, это нужно миру? – спросил мальчик, по-взрослому хмурясь и потирая подбородок. – Благополучие и согласие?

– Конечно, а что же другое? – женщина поднялась и, ещё раз оглядев комнату в поисках диапроектора, направилась к выходу. – Не буду тебе мешать, мой хороший. Ужин минут через сорок будет готов.

Спускаясь по лестнице, Вера прокручивала в голове последний вопрос сына. Что вырастет из этого человечка? Какие идеи уже сейчас зарождаются в его голове? Нужно обязательно попросить Вадима поговорить с ним и объяснить, в каком направлении должно развиваться человечество. «А мы сами-то это знаем?» – подумала она, устанавливая на плиту сковороду.

Затем Вера включила телевизор и погрузилась в готовку.

Утром во время уборки Вера нашла в зале странный предмет. Он лежал в углу, между стеной и кашпо с огромным фикусом. Внешне предмет напоминал вытянутую раковину морского моллюска, но сделан был явно из какого-то металла. «Вход» в раковину наглухо закрывала гладкая глянцевая пластина. Вера прижала палец к пластине и ощутила, как та едва заметно вибрирует. Место прикосновения стало нагреваться, и женщина отдернула палец. Она поднесла предмет к уху и прислушалась. Внутри что-то гудело, будто там прятался небольшой пчелиный улей или маленькая трансформаторная подстанция.

Вера убрала предмет в льняной мешок, а, когда Дима после школы забрался на заднее сиденье автомобиля, сунула мешок ему в руки и спросила:

– Что это?

Сын не спеша раскрыл мешок, заглянул в него и поднял на мать полный недоумения взгляд.

– Это прибор, мама. Научный прибор. Неужели непонятно?

– Вот, знаешь ли, как-то нет, – ответила Вера. – Я знаю приборы для завивки волос и выпечки вафель, даже знаю прибор для зарядки аккумулятора, а такое вот вижу первый раз в жизни.

Дима вздохнул.

– Он распространяет особые волны сверхвысокой частоты, которые благотворно влияют на рост растений и вообще оздоровляют атмосферу.

– Ты где его, собственно, взял? – Вера судорожно сглотнула. – Сам изобрел что ли?

– Да маам! – засмеялся мальчик. – Ты чего? Куда мне? Мне одиннадцать лет, помнишь? – Его лицо стало серьезным, – Мне его подарили.

– Подарили? Кто? Это где такое дарят?

– Один ученый, – невозмутимо ответил Дима. – Ты его не знаешь. Он неместный. Но он хороший, много сделал для мира.

– Ага, – сказал Вера, – хороший ученый, много сделал для мира, а я его не знаю. Это как так?

Дима заглянул маме в глаза.

– Мам, ты не те вопросы задаешь. Ты не понимаешь просто. Если тебе не нравится, я его верну.

– Да уж, пожалуйста, верни, – она переключила рычаг коробки передач и повела машину на выезд со школьной стоянки. – И вообще, рановато ещё тебе общаться со взрослыми учеными, мне кажется. Подрасти сначала до их уровня, а сейчас пока что мы с папой отвечаем за твою безопасность. Так что будь добр, предупреждай нас, если собираешься встречаться с кем-то из взрослых, если это не твои бабушки и дедушки или дядя Витя.

– Договорились, – сказал Дима, и Вера посчитала тему исчерпанной.

Остаток пути проделали в молчании.

Ночью Веру разбудило необъяснимое чувство тревоги.

Вадим похрапывал рядом, кошка свернулась калачиком в ногах, в доме стояла тишина. Вера спустилась на кухню, выпила стакан воды и ощутила позыв в туалет. Когда шум сливного бачка стих, женщина услышала едва различимый гул, будто звук из той непонятной ракушки-прибора усилили в несколько раз. Гул шёл отовсюду и ниоткуда конкретно, при этом ясно ощущалось, как мелкой дрожью вибрировал весь дом. Звук пульсировал, то усиливаясь, то ослабевая.

Пугающая догадка осенила Веру, и она бросилась к комнате сына.

Из-под дверной щели вырывался яркий фиолетовый свет, дверь дрожала, едва не слетая с петель.

Вера схватилась за ручку и попыталась открыть дверь, но ту словно подпирали изнутри.

– Вадим! – крикнула женщина, и звук её голоса растворился в нарастающем гуле. – Вадим!! Помоги!

Она навалилась на дверь плечом, и щель стала увеличиваться, заливая коридор фиолетовым свечением. Наконец, сила, давящая изнутри, ослабла, и Вера ввалилась в комнату, больно ударившись ребрами о дверную ручку.

На столе, как и в прошлый раз, стоял старый диапроектор, а из его объектива вырывался сноп фиолетовых лучей, направленных на стену над кроватью Димы, образуя пульсирующий круг света. Внутри круга Вера увидела пустынный пейзаж, серую землю, высокие холмы вдалеке, рощицы засохших деревьев, низко висящие над горизонтом два больших небесных тела, напоминавших луну. Ей показалось, что из круга веет ветром с запахом ладана. А ещё ей привиделась фигура удалявшегося в сторону холмов человека. Низкорослого. Как карлик.

В тот момент, когда Вера решилась кинуться к порталу, края круга заискрились, и он схлопнулся, обдав женщину потоком теплого воздуха. Этот же поток подхватил со стола тетрадный лист, и тот спикировал на пол.

Всё ещё не веря в реальность произошедшего, Вера дрожащими руками подняла лист, исписанный аккуратным почерком её сына. Прислонившись спиной к двери, она принялась читать, постепенно сползая на пол по мере того, как ноги ей отказывали.

Дорогие мои мама и папа!

Я вас очень люблю и уважаю. Уверен, вы тоже любите и уважаете меня, поэтому прошу принять мой выбор с любовью и уважением. Даже в моем возрасте легко понять, что наш мир не приемлет ученых с их безумными идеями, выбирая лишь те из них, которые вписываются в рамки обывательского понимания. Я так не могу и не хочу. Сколько идей загублено, сколько молодых умов остались в своих тесных клетках!

В «Юном технике» много рассуждали о перемещениях в пространстве и времени, высказывали мысли о том, как это воплотить, но дальше слов ни у кого дело не пошло. Я развил несколько таких идей и сконструировал прибор, создающий порталы в иные миры. Да, из старого диапроектора, который я выменял у одной старушки на рынке на несколько книг. Его линза очень хорошо проецировала луч на стену. Сначала я испугался, но, побывав в одном из миров и успешно вернувшись обратно, я понял, какие огромные возможности это мне дает. Там, по ту сторону портала, ученый может действительно реализовать себя полноценно и максимально эффективно. Не пытайтесь понять, где это или «когда» это. Пространство и время там более чем относительны.

После нескольких путешествий я осознал, что мое место именно там, где я смогу приложить свой потенциал и свои знания в полной мере. Не ищите и не ждите меня. Я буду по вам очень скучать, но я не вернусь.

Ваш любящий сын Дима.

Вера подняла полные слез глаза от бумаги и оглядела комнату сына. Все предметы и мебель казались тусклыми и безжизненными, будто бы оставленными здесь много десятков лет назад. Настольная лампа то и дело моргала, от диапроектора к потолку поднимался сизый дымок. Вера задыхалась, горло саднило, в груди закрутился тугой клубок страха.

Письмо имело постскриптум. Тыльной стороной ладони Вера вытерла слезы и, превозмогая разрывавшую её душу боль, дочитала.

P.S. Мама, мне бесконечно жаль, что ты не увидишь меня взрослым, однако, учитывая мой возраст, могу спрогнозировать, что рано или поздно я не выдержу разлуку с тобой и приду, чтобы повидаться хотя б на несколько минут. Поэтому, думаю, мы с тобой однажды увидимся. Возможно, это произойдет не скоро, и я буду уже взрослым. А может быть, это уже произошло.

Поверь, там так много миров, что все нам не посетить никогда в жизни.

Шифр

Командор Яшин, хмурясь, замер перед интерактивной картой звездного неба, заложив руки за спину и теребя пальцами лазерную указку. Лишь живые серые глаза его сновали от Альдебарана к Сириусу, затем к Регулу, Поллуксу и Венере, возвращаясь обратно к Альдебарану и повторяя круг. Изображения звёзд едва заметно мерцали.

Позади Яшина за круглым столом, боясь проронить хоть слово, застыла команда сотрудников научно-исследовательской межпланетной миссии. Перед каждым белел монитор планшета.

– Чёрт возьми! – рявкнул, наконец, командор, швырнув указку на подставку. Все члены команды, как один, вздрогнули и уткнулись взглядами в свои экраны.

Яшин рывком развернулся к учёным. Лицо его, багровое и блестящее от пота, не выражало, однако, никаких эмоций. Он уперся руками в поверхность стола и медленно обвел команду пронизывающим взглядом.

– Дорогие мои научные сотрудники, – неспешно и с нажимом заговорил командор плотным, густым басом, – вы хоть отдаете себе отчет в том, что от результатов нашей с вами сегодняшней работы зависит успех всей миссии? – Научные сотрудники дружно закивали, не поднимая глаз. – Вы осознаете, что мы топчемся на месте уже две недели? Не для этого мы преодолели расстояние в несколько световых лет, прошли через три пояса астероидов и приземлились в тяжелейших условиях на практически непригодную для этого поверхность.

– Аристарх Самуилович… – начал было старший научный сотрудник Марков, бледный молодой человек с копной взъерошенных рыжих волос.

– Вы хоть понимаете, – продолжил Яшин, не придав никакого значения попытке Маркова оправдаться, – что вы как представители продвинутой развитой расы, обладающей запасами феноменальных знаний, стоите на пороге великого открытия и просто не вправе ударить лицом в космическую грязь этой покинутой нашими предками планеты? Это вы понимаете?

Никто более не решался высказаться. Краска сошла с лица командора, он опустился в кресло и придвинул к себе планшет.

– Марков, докладывайте обстановку.

– Аристарх Самуилович, – учёный вскочил с места, щелкнул кнопкой на пульте, и карта звездного неба уступила место изображению серой с бурыми пятнами планеты, – как вам известно, это – Земля, планета, на которой некогда обитали люди, основавшие нашу колонию в галактике Большого Пса тысячу…

– Вы мне будете курс школьной программы сейчас пересказывать, Гавриил Афанасьевич? – недовольно буркнул Яшин.

– Нет… нет, – засуетился Марков. – Я только… обстановку, как вы… Я ж по науке… Словом, цель миссии – исследовать планету, найти остатки цивилизации, изучить образ жизни наших с вами предков, установить истинные причины исхода с Земли, попытаться отыскать признаки живых организмов.

Командор откинулся в кресле и нетерпеливо замахал рукой.

– Это вводные данные, Марков, мы в курсе, давайте по существу.

– Конечно, Аристарх Самуилович, – два щелчка, и зум приблизил изображение планеты настолько, что стали видны рваные скалистые возвышенности и заполненные серой застывшей массой впадины. – Планета Земля, третья от солнца. Атмосфера присутствует, но крайне разряжена, содержание кислорода менее трёх процентов. Около двадцати процентов углекислый газ, меньше десяти – азот. Остальное – сернистый ангидрид, сероводород, соединения фтора и хлора. В целом атмосфера не пригодна для дыхания, требуется использование специального оборудования.

– Что со следами цивилизации? – Яшин принялся нетерпеливо постукивать стиком по столу.

– Практически отсутствуют, Аристарх Самуилович, – сглотнув, сказал Марков. – Будто никто никогда здесь не жил. Слой наносов слишком большой. За тысячу сто лет интенсивной тектонической и вулканической деятельности вкупе с факторами внешних воздействий в виде ветра, осадков и перепадов температур остатки поселений оказались погребены глубоко под землёй.

– Если они вообще существовали! – вмешался в доклад молодой учёный, сидевший по правую руку от командора. – Вы ведь знаете, коллеги, что по теории моего научно-исследовательского центра, Земля была лишь перевалочной базой для цивилизации, создавшей нашу с вами колонию, и жизни здесь никогда не было. Вместо того, чтобы заниматься реальными научными разработками, мы тратим средства на ковыряние в этом куске космической породы…

– Эрнест Платонович, – поморщился командор, – я помню вашу теорию. Если вы её продвигаете, могли вообще не лететь сюда, а писали бы свои фантастические доклады наверх, где любят почитать сказочки. Здесь собрались практики.

– Мой отец, Аристарх Самуилович…

– Я знаю, кто ваш отец Эрнест. Мне плевать, какая у него должность. На этом корабле командую я. Марков, продолжайте.

– Как я уже сказал, – забубнил учёный, – следов жизни людей практически не обнаружено. Для раскопок потребуется значительное время. Мы готовим дроны для работы под землёй и…

– А что значит практически отсутствуют, Гавриил Афанасьевич? – остановил его командор. – Поясните этот момент.

Марков густо покраснел, метнул боязливый взгляд на коллег и уставился себе под ноги.

– Об этом доложит научный сотрудник Егорова, – промямлил он и, не глядя никому в глаза, боком вернулся на своё место.

Все члены команды, включая Яшина, обернулись к миниатюрной белокурой девушке с острыми тонкими чертами лица. Девушка поправила ворот голубого форменного костюма, откашлялась и вышла к интерактивной доске мягкими семенящими шажками.

– Уважаемый Аристарх Самуилович, коллеги, – пропищала она. – За время работы на планете Земля нам всё-таки удалось найти кое-какие следы цивилизации, которые могут нести определённую информацию об образе жизни наших с вами предков. Более того, эти сведения могли бы указать нам на то, в каком направлении двигаться дальше, чтобы оптимизировать поисковые операции.

Егорова замолчала, торжественно глядя на команду.

– Ну? – разорвал тишину командор.

Девушка ослепительно улыбнулась.

– Мы не можем расшифровать данные, Аристарх Самуилович!

Командор от удивления крякнул.

– Ну вы даёте, – он обернулся и вызывающе посмотрел на Маркова. – Что значит не можете расшифровать?

– Мы нашли кусок стены или какого-то панно из бетона под слоем песка, и на нем есть надпись, выполненная красителем, состав которого нам только предстоит установить, – ответила Егорова. – Как мы полагаем, её оставили наши предки перед тем, как покинуть планету. Возможно, это послание внеземным цивилизациям, либо нам, потомкам земной расы. Не исключено, что это предупреждение о чем-либо. Однако, мы его не понимаем. Написано на русском языке, но большинство слов неизвестны нам, и их значение неясно.

Эрнест гоготнул и скривил лицо так, будто собрался отпустить язвительное замечание, но, перехватив суровый взгляд командора, покачал головой и поднял руки вверх, продолжая, однако, насмешливо наблюдать за Егоровой.

– Евдокия Захаровна, – сказал командор, – в вашем личном деле написано, что вы знаете несколько языков, включая мёртвые, так?

– Ну, – замялась Егорова, – с английским у меня проблемы, на самом деле. Его мало кто знает сейчас. Сколько сотен лет он не используется… Я уже не говорю о романской группе. О латыни и производных у нас остались лишь отрывочные сведения. Вы ведь знаете, как наши предки покидали планету, – Эрнест при этих словах закрыл глаза рукой, – очень много информации безвозвратно утеряно.

– Погодите, – остановил её Яшин. – Ещё раз для неучёных. На каком языке выполнена найденная надпись?

– На русском, я же сказала, – ответила девушка. – Ну, то есть, буквы русские, и слова читаются, но мы не понимаем…

– Как такое возможно?

– Как вариант – это диалект, на котором говорили наши предки. Какой-нибудь устаревший русский или что-то вроде того. Учитывая, что, по нашим сведениям, далеко не всем удалось спастись с Земли, носители этого диалекта вполне могли погибнуть, и до нас не дошёл смысл того языка. Наши с вами современники учили и учат язык по лучшим образчикам древнерусской литературы, которую удалось тогда вывезти. Это Достоевский, Толстой, Паустовский, Платонов, Шукшин…

– Хватит, – поднял руку командор. – И сколько вы уже бьётесь над разгадыванием этого шифра?

Егорова пожала плечами.

– Н-неделю где-то. И не факт, что мы его разгадаем, Аристарх Самуилович. Очень уж сложно. Дешифратор ничего не выдаёт, программа считает надпись набором букв.

– А если от этого зависит успех всей миссии? – нахмурился Яшин.

– Значит миссия провалена, командор, – вставил Эрнест, сияя и потирая руки. – Можно собираться обратно.

Яшин отмахнулся от него и одарил тяжёлым взглядом Маркова. Тот вжался в кресло и, глядя в монитор своего планшета, тихо сказал:

– Как ни прискорбно это признавать, но в данном случае, я думаю, Эрнест Платонович прав. Хотя, – оживился он, – мы ещё не запускали дроны! Они могут откопать много интересного из-под грунта…

– И вы точно так же не сможете ничего прочесть, Гавриил Афанасьевич, – закончил за учёного Яшин. – Так, Егорова?

– Так точно, – пискнула девушка.

– М-да, – протянул командор. – Приехали, что называется.

В конференц-зале повисла тишина, разбавляемая лишь грозным сопением Яшина да едва слышным гудением интерактивного экрана. Лицо командора миссии отражало напряжённую умственную деятельность, его взгляд, сновал из стороны в сторону, не останавливаясь ни на ком из присутствующих.

– Так, – сказал Яшин. – Евдокия Захаровна, выведите-ка ваш шифр на экран. Всем смотреть и думать!

Егорова произвела манипуляции с пультом, и на экране вспыхнуло изображение серой бетонной стены, на которой просматривались выполненные бурой краской частично стёртые временем слова:

ЧИЛИТЬ С ДНОКЛАМИ НЕ ЗАШКВАР.

РЕАЛЬНО КРИПОВЫЙ КРИНЖ ЭТО КОГДА ВСРАТЫЙ МИЛЛЕНИАЛ НА ИЗИ БАЙТИТ ЗУМЕРА НА СТРИМ И РОФЛИТ НАД ХЕЙТЕРАМИ.

КЕКНУТЬ И РИПНУТЬСЯ.

Командор Яшин окинул фразу беглым взглядом, поморгал, словно прогоняя наваждение. Внимательно прочитал каждое слово, прищурив левый глаз, помотал головой. Потёр гладко выбритую щёку, потеребил ухо. Кашлянул.

«Да уж, – подумал он, – пожалуй древние земляне были гораздо более продвинутой расой, а мы стремительно летим в пропасть деградации. Наши предки оставили нам идеи, над которыми работали веками, в надежде, что мы отыщем и проникнемся их безграничной глубиной. А мы не оправдали их надежд. Никакие технологии и искусственные интеллекты не помогут нам понять ни этой, ни любой другой их многовековой мудрости, а значит мы обречены».

Вслух командор ничего не сказал. Он лишь перевернул свой планшет экраном вниз, поднялся и вышел из зала.

Сказка на ночь

До чего же странное существо человек. Вся его жизнь – сплошное чудо, но как раз в чудеса-то он и не верит.

Дмитрий Емец

Чудеса случаются. И творят их не маги, волшебники и чародеи, а обычные люди. Обычные люди в белых халатах.

Так думал заведующий онкологическим отделением детской краевой больницы Александр Витальевич Говорков по пути к кабинету главврача. Он испытывал смешанные чувства. С одной стороны, новость, которую он нес, вселяла в него надежду, с другой – пугала и настораживала. За восемнадцать лет докторской практики подобных случаев Говорков не встречал.

Силясь спрятать всю гамму переживаний за маской какой-нибудь тусклой эмоции, Александр Витальевич заглянул в кабинет главного и, по обыкновению, негромко сказал:

– Тук-тук. Игорь Анатольевич, можно?

Главврач кивнул, не переставая что-то писать, и указал на один из стульев, выстроившихся у стены. Говорков, однако, приглашением присесть не воспользовался, а остановился перед столом начальника.

– У нас тут кое-что случилось.

Шариковая ручка замерла над недописанным словом. Игорь Анатольевич Розгин поднял на заведующего полный отчаяния взгляд, но ничего не сказал.

– Нет, Игорь, ты не так понял, – стал оправдываться доктор. – Не в смысле у нас ЧП, в смысле кое-что хорошее случилось. То есть, я обрадовать тебя пришел.

Он продемонстрировал главврачу историю болезни и для большей убедительности развернул ее титульным листом к нему.

– Чья? – спросил Розгин, щурясь.

– У Маши Поповой ремиссия, – коротко сказал Говорков.

Игорь Анатольевич тяжело вздохнул.

– Саша, если ты пришел, чтобы поднять мне настроение после министерской проверки, я тебе глубоко признателен, но предмет для шуток ты выбрал очень неудачный, – он развел руками над столом, заваленным кипами бумаг, стопками учетных книг и толстенными томами дел. – Видишь? У меня сейчас все части тела в мыле. Я столько не писал, даже будучи ординатором.

– А я не шучу, – ответил Саша и протянул начальнику папку. – Взгляни на результаты анализов и исследований. Опухоль уменьшилась на тридцать процентов меньше, чем за месяц.

Взгляд Розгина из саркастичного стал удивленным, потом недоверчивым и, наконец, заинтересованным. Он взял историю, открыл и стал не спеша листать подклеенные в папку страницы, внимательно изучая их содержание.

Говорков, решил, что смысла в театральной стойке больше нет, и опустился на предложенный стул. Он начал приводить в порядок роящиеся в голове мысли, чтобы подыскать произошедшему более или менее логичное объяснение, поскольку знал, что Розгин непременно его потребует.

Маша Попова поступила в больницу около года назад с сильными болями в затылке. Пока врачи поняли, что у нее запущенная форма рака головного мозга, клетки опухоли распространились так глубоко внутрь, что ни один нейрохирург не решился оперировать девочку. Так она попала в детское онкологическое отделение, где ее оставили умирать под постоянным воздействием химических препаратов, лучевой терапии и лошадиных доз морфия. Как она протянула десять месяцев, заведующий отделением понять не мог. И тем более не поддавалось никакому разумному объяснению то, что Маша чудесным образом стала выздоравливать. Боли утихли и стали намного реже, опухоль уменьшилась и поднялась на поверхность, девочка стала радостнее и живее.

Сообразив, что объяснение он так и не нашел, Говорков перестал рассматривать свой стетоскоп и, вздохнув, обратил взгляд к Розгину.

– Ну как?

– Ничего не понимаю, – главврач поднял историю болезни над столом, будто сам принес ее заведующему отделением, а тот видел ее впервые в жизни. – Такое ощущение, что в начале и в конце истории описаны разные люди. Такой стремительной ремиссии я даже у взрослых не видел. Что ты ей давал?

– Да ничего особенного, – пожал плечами Говорков. – Стандартные процедуры. Химия, лучи, обезболивающие.

– Надо разобраться, Саша. Может быть, мы стоим на пороге великого открытия. Еще раз всё проверь. Посмотри назначения, опроси медсестер. Должно быть медицинское объяснение этому. Ты же врач, помнишь?

Александр поднялся со стула и кивнул.

– Ну вот, – подытожил Розгин. – Жду тебя завтра утром с докладом. И будь добр, по пути пригласи ко мне завхоза. Черт те что творится на складе.

Лист назначений, на который уповал Говорков, поверг его в еще большее уныние и вскрыл факт халатного отношения медсестер к выполнению обязанностей.

Несмотря на то, что отметки во всех графах были исправно проставлены, опытный врач сразу заметил семь фальшивых записей, сделанных задним числом. Значит около недели в общей сложности Маша не получала нужного лечения. Но почему-то стала выздоравливать.

– Лидия Семеновна, – обратился заведующий отделением к сидевшей рядом дежурной сестре, показывая ей лист. – Вы были здесь пятого и семнадцатого числа?

Медсестра, женщина далеко за сорок, стремительно покраснела и стала теребить мочку уха.

– Александр Витальевич, нас и так работой загружают по самое горло, – запричитала она. – Когда нам еще успевать все назначения делать?! Потапова, между прочим, вообще Маше через раз капельницу ставит, а Васильева ей вчера морфий не дала, вот!

Лидия Семеновна замолчала так же внезапно, как и залилась краской. Ей стало страшно, что в пылу оправданий она может выболтать секрет своей подруги, старшей медсестры отделения, которая зашла так далеко, что таскала морфий своему сыну наркоману, списывая его на усилившиеся боли у детей.

– Познавательно, – произнес Говорков, возвращая лист назначений в ячейку над столом медсестры. – А вы ничего лишнего Маше не давали? – он поднял руку, останавливая попытку сестры вновь начать оправдываться. – Это я к тому, что у нее наступила ремиссия, и я пытаюсь понять, почему. Это может помочь и другим детям справиться с болезнью.

– Не только Маше стало лучше, – растерянно пробормотала Лидия Семеновна.

Заведующий внимательно заглянул ей в глаза.

– Да вы сегодня просто кладезь информации! Почему я не узнал первым? Кто еще?

– Дима Носков. Он вчера отказался пить обезболивающее на ночь. Сказал, не болит. Вы узнали первым. Я никому еще не говорила, боялась… – она снова осеклась, опасно приблизившись к тайне подруги.

Говорков взял лист назначений Димы.

– Но вы поставили отметку! Зачем, если не давали препарат?!

Лидия Семеновна намертво сцепила руки и опустила глаза. Для собственной защиты в случае крайней необходимости можно поступиться принципами дружбы, решила она.

Александр Витальевич вернул лист на место.

– Потрудитесь к обеду подать мне объяснительную, – сказал он скорее рассеянно, чем гневно, и направился в свой кабинет.

Говорков обложился медицинской литературой и искал. Искал любые возможные объяснения внезапно наступивших ремиссий у тяжелобольных детей.

Он лично сообщил Дмитрию Носкову, которому до совершеннолетия оставался без малого год, что восемнадцатый день рождения ему не отпраздновать. И Дима, судя по реакции, смирился и принял новость как должное. Единицам удавалось пережить лейкемию в такой форме. Однако он благополучно ее переживал и вскоре, вероятно, должен был переехать в отделение для взрослых или навсегда покинуть стены клиники.

Заведующий отделением заставил всех медсестер под страхом увольнения написать объяснения и указать все дни, когда отметки в листах назначений не соответствовали действительности. Он поставил задачу всем подчиненным врачам тщательно проверить эти показания и сделать свои заключения. В этом плане Диме повезло больше, чем Маше, потому что либо он получал лечение первым, либо пользовался симпатией среди медперсонала. Никаких совпадений в процессе лечения двух выздоравливающих детей Говорков не нашел.

Два разных заболевания, пусть одной природы, два разных ребенка, два разных возраста, два разных лечения. Одно общее – дети шли на поправку.

Изучая литературу, врач понял, что, преуспев в постановке диагнозов и назначении лечений, он совсем упустил из виду факторы выздоровления. Он не знал, что должно и может способствовать обретению здоровья. Борьба с болезнью стала для него смыслом жизни, бесконечной войной, в которой он чаще терпел поражения, нежели одерживал победы. Он будто пытался выторговать у рака взятых им заложников, а тот лишь посмеивался, убивая их одного за другим, потому что Говорков был не в состоянии выполнить все его условия. Как и не был готов пойти на решительный штурм, чтобы малой кровью тех, кто его не переживет, спасти жизни тех, кто останется.

И поэтому враг крепчал.

Но возникло нечто вне рамок, доступных для понимания Александром Витальевичем. Какая-то невидимая сила, некий снайпер на крыше дома напротив, который методично отстреливал ненавистных террористов меткими точными выстрелами. Болезнь, вероятно, понимала, что ее силу уничтожают, но найти противодействие не могла. Ведь как только террорист собирался убить очередную жертву, его опережал снайпер.

Говоркову очень хотелось найти таинственного стрелка, чтобы как минимум поблагодарить.

Утром следующего дня заведующему детским отделением сообщили, что опухоль одного из детей полностью рассосалась. Она была маленькая, но злокачественная и находилась глубоко в лобной доле головного мозга. Теперь ее не стало.

Говорков долго рассматривал историю болезни, лист назначений и объяснения персонала. Он не видел в них ничего, что могло хотя бы намекнуть на то, о чем он через десять минут будет докладывать главврачу.

Розгину это не понравилось.

– Саша, – спросил он, нахмурив брови, – что происходит в твоем отделении?

Саша только пожал плечами и кивнул на истории болезни.

– Конечно, меня радует, что мы возвращаем родителям здоровых детей, – продолжил главврач, – Но, ради бога, скажи мне, каким образом?!

Говорков почесал в затылке.

– Не знал, что ты веришь в бога…

– Саня, да тут в самого черта поверишь! Узнаешь, что лечит детей – можешь докторскую диссертацию писать. Лично пропихну твою работу на всех уровнях, все связи подключу. Но когда наша ситуация дойдет до министерства, меня попросят ответить на кое-какие вопросы. А я не готов на них ответить. Будь добр, помоги.

Александр Витальевич сказал, что будет добр помочь, и вышел.

Говорков сидел в холле своего отделения и размышлял.

Ничто не давало ему зацепок, ничто не могло подсказать, где искать ответы. Он забыл пообедать, пропустил вошедший в привычку трехчасовой чай со своими врачами, отправил на обход заместителя, отложил заполнение журналов.

Поэтому когда санитарка с ним заговорила, он не сразу понял, чего она от него хочет. Женщина остановилась рядом, оперлась на швабру и повторила:

– Вы с детками поговорите.

Заведующий поднял на нее отсутствующий взгляд.

– Они вам и расскажут, что с ними.

– А вы-то откуда знаете? – удивился Говорков.

– Санитарки всё знают, – улыбнулась женщина.

Врач проследил, как она закончила уборку холла и переместилась с ведром и шваброй в коридор. Почему ему не пришло в голову побеседовать с детьми? Идея показалась разумной.

Он решил воспользоваться затишьем в отделении и проследовал в палату к зачинщице переполоха.

Маша Попова лежала на койке и читала книгу. Увидев вошедшего Говоркова, она улыбнулась и села, отложив чтиво на тумбочку.

– Здравствуйте, – сказала девочка.

– Привет, – врач присел на край кровати. – Ты не против?

Маша замотала головой. Настроение у нее было на высоте.

– Мне сказали, ты быстро поправляешься, – начал разговор Александр Витальевич. – Мы все так рады за тебя.

– Спасибо, – ответила Маша и расплылась в еще более широкой улыбке. – Голова уже почти не болит. Только иногда по утрам и совсем не сильно. Можно мне больше не давать морфий?

– Ну… Конечно, можно. Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?

Девочка кивнула.

– Плохо больше не будет. Теперь будет только хорошо.

– Замечательно! – воскликнул Говорков и пристально посмотрел ей в глаза. Они светились непоколебимой уверенностью и здоровьем, в их глубине густого чайного цвета не было и намека на то, что когда-то этому человеку вынесли смертный приговор. Сам Говорков и вынес.

– Но Маша, – продолжил он, – я готов уволиться и навсегда уйти из врачебной практики, если я понимаю, что мы сделали, чтобы тебя вылечить.

Маша накрыла его руку своей, будто собиралась по-взрослому признаться в любви.

– Не обижайтесь, пожалуйста, но вы ничего не сделали. Это не вы.

На секунду заведующий отделением пожалел, что пришел сюда и начал эту беседу. Ему стало не по себе, захотелось провалиться сквозь землю. Хоть перед ним и была маленькая девочка, ничего не соображающая в медицине, она высказала мысль, от которой врач отмахивался всё это время, но которая могла кое-что объяснить.

– Тогда, – выдавил Говорков главный вопрос, – кто сделал?

– Сказочник.

– Прости… Кто?

– Сказочник, – повторила Маша. – И со мной, и с другими. С Димой, с Таней, с Вадимом. Он всем поможет. Потому что добро всегда побеждает зло.

Доктор невидящим взглядом смотрел перед собой, пытаясь понять смысл слов, сказанных уже настолько по-детски, что поверить в их здравомыслие было выше его сил.

– Он приходит каждую ночь, – объясняла Маша. – Уже давно. Я не помню, сколько. Каждый раз новая сказка. Про каждого из нас. Они никогда не повторяются, всегда новые. Так интересно!

– Откуда он приходит? – стал включаться в диалог Говорков.

– Он тут по ночам. Днем не знаю, где, а ночью тут живет. В сказках мы все побеждаем нашу болезнь. По одному. Каждый свою побеждает. И мы радуемся, когда сказка хорошо заканчивается, а сказочник говорит, что они всегда хорошо заканчиваются, что по-другому не бывает в сказках.

– А медсестры почему его не видят? – спросил врач, подозревая, что сказочник может существовать только в пораженных болезнями головах детей.

– Они спят, – невозмутимо ответила Маша.

– А почему я его не видел, когда дежурил?

– Спали, – был ответ.

– Мда… – протянул Говорков. – Дела…

– А вы сами сегодня останьтесь и посмотрите на него, – предложила девочка. – Он и вам поможет. Он добрый.

– Спасибо, – улыбнулся заведующий. – Я обязательно останусь. Если нужны будут ещё книги, только скажи.

Маша кивнула и вернулась к чтению.

Идея о загадочном сказочнике казалась Говоркову бредовой не только с точки зрения невозможности существования этого персонажа, но еще и потому, что он верил исключительно в медицинские средства лечения болезней. Однако собранные факты противоречили обеим точкам зрения и разбивали позицию заведующего отделением в пух и прах. Был только один способ установить истину: остаться и взглянуть на сказочника своими глазами.

Поэтому Александр Витальевич поменялся дежурством с одним из докторов, предупредил жену, что останется на ночь в больнице, и сходил в магазин за кофе.

Вечер прошел в выполнении регулярных процедур, заполнении историй болезни, другой обязательной работе. Мысль о близости разгадки не давала Говоркову покоя. Ничто не могло отвлечь его от постоянных размышлений о человеке (или не человеке?), способном вымышленными историями излечивать раковые заболевания.

Часы на столе чуть слышно пикнули, объявив начало новых суток. Дежурная медсестра уже час как спала, в отделении стояла полная тишина.

И тут раздался этот звук. Кто-то торопливой шаркающей походкой мерил коридор. Чтобы не спугнуть гостя, доктор замер. Неизвестно, насколько хороший у сказочника слух. Дверь одной из палат скрипнула, и холл, как по мановению волшебной палочки, наполнился какофонией звуков, похожих на тот одинокий, что появился первым. Дети собирались вокруг сказочника.

Когда всё утихло, Говорков прильнул к замочной скважине своей двери и услышал негромкую речь рассказчика. Голос показался ему очень знакомым, но разобрать, что именно он говорил, не удавалось.

Тогда Александр Витальевич выскользнул в коридор и осмотрелся. Света дети не включили, но по размеренному бубнению сказочника было не сложно определить, что собрание проходит в палате, где заведующий разговаривал с Машей Поповой. Дверь была приоткрыта.

Подкравшись поближе, Говорков осторожно заглянул в щель. Свет лампы дежурного освещения падал на лицо сказочника.

Врач обомлел.

Забыв о всякой предосторожности, он выпрямился, нетвердым шагом направился к дивану в холле и присел на его край. Он хорошо знал человека, рассказывавшего детям сказки и тем самым избавлявшего их от болезней и, что уж греха таить, от смерти. Но, видимо, знал недостаточно хорошо.

Все называли этого человека Иванычем, ему было за семьдесят и его взяли в клинику полгода назад на должность ночного сторожа. Еще тогда всем показалось странным, что он без колебаний согласился дежурить каждую ночь. Его считали выжившим из ума маразматиком, у которого уже нет в этом мире никаких целей, раз дневная жизнь ему не по нраву. Говорков вспомнил, как однажды Иваныч обмолвился, что до пенсии работал в библиотеке. Это объясняло, откуда он знает столько сказок и умеет придумывать на их основе новые.

Александр Витальевич прикинул в уме, что за полгода сторожу нужно было сочинить около двух сотен абсолютно разных сказок. И он сочинит в десятки раз больше. Такого количества хватило бы не на один том. Но вряд ли Иванычу нужно было всемирное признание его таланта. Он делал куда более полезное дело: спасал мир в лице его детей, не задумываясь о том, знает ли кто-то о его заслугах.

Да, чудеса случаются. И творят их не маги, волшебники и чародеи, а обычные люди. И этим людям вовсе необязательно носить белые халаты.

Десять выстрелов

Ксюша Гаврилова проснулась с ощущением чего-то упущенного. Когда разбудившая её мама вышла из комнаты и направилась готовить завтрак, Ксюша села на кровати и принялась яростно тереть глаза, будто это могло помочь ей вспомнить.

Глаза заслезились, но ничего не вспомнилось.

Ксюша соскочила на пол и вынула содержимое портфеля на стол. Было бы непростительным забыть выучить уроки: третий класс – это вам не шуточки, это не первый с его отметками-солнышками, прописями в узкую линейку и картинками белочек, делящих между собой жёлуди. Ксюша пролистала каждую тетрадь и с облегчением обнаружила, что все домашние задания аккуратнейшим образом выполнены. Девочка даже помнила каждую строчку заданного стихотворения Тютчева так, будто бы перед ней лежал текст. Стих помнила, а что-то другое, не менее важное – забыла.

Повздыхав, Ксюша убрала учебники с тетрадями в портфель и поплелась чистить зубы.

Всё утро в школе Ксюша силилась вспомнить забытое, отчего казалась подружкам хмурой и сердитой. К третьей перемене одноклассницы прекратили попытки поднять ей настроение и принялись гоняться за мальчиками. Думы настолько овладели Ксюшей, что, когда Татьяна Ивановна вызвала её рассказывать стихотворение, девочке потребовалась пара минут, чтобы собраться с мыслями, и она чуть было не схлопотала двойку.

Лишь на уроке русского, когда девочка, высунув кончик языка, аккуратно выводила «Двадцать пятое сентября. Классная работа», на неё рухнуло озарение.

Двадцать пятое сентября.

А двадцать шестое – день рождения мамы.

Ксюша вмиг забыла и про классную работу, и про написание безударных гласных, и даже точку в конце «классной работы» не поставила. Как же так? Она помнила об этом с конца третьей четверти, копила деньги со школьных булочек, чтобы купить маме хороший подарок, за который не стыдно, и забыла о своих же планах накануне – спустила накопленные деньги на новый игровой автомат в парке! Не напрасно мучилась Ксюша с самого утра, не зря её грызло изнутри это поганое ощущение, да только молчало оно, ждало, пока девочка сама догадается и ещё сильнее мучиться станет.

Свет померк за окнами школы. Тройка по русскому осталась незамеченной. Толкнувший Ксюшу в раздевалке Кирилл Семёнов не получил заслуженного ответного тумака.

Девочка шла домой, понурившись. Дарить маме открытку в третьем классе казалось ей ребячеством. Конечно, рассуждала она, лучший подарок – это подарок, сделанный своими руками, но как же сильно хотелось подарить маме что-то необыкновенное, дорогое, чтобы она, увидав подарок, ахнула, обняла дочь и (на что Ксюша втайне рассчитывала) даже заплакала. Маме сейчас трудно, она работает на двух работах и не часто может позволить купить новую одежду или вообще что-нибудь для себя. Мама говорила тёте Вале: это всё оттого, что какой-то Горбачёв развалил Советский Союз, и в стране сейчас всем тяжело живется. Тем не менее у Ксюши каждый день были деньги на булочку в школе – с них-то и удавалось копить – и мама как никто другой имела право получить с этих денег подарок.

Девочка размазывала по щекам упрямые слезы. Проклятый игровой автомат! И тут же одернула себя: ведь она сама решила поиграть, автомат стоял себе спокойно и никого не трогал, нечего на него бочку катить.

Придя домой, Ксюша вскрыла копилку, сделанную из банки кофе «Пеле» с пластмассовой крышкой, и высыпала сбережения на кровать. Жалкие несколько монет. Сосчитав их, Ксюша сложила деньги стопочкой. Сорок копеек. Невелика сумма. Вряд ли удастся купить что-то приличное.

Ксюша взобралась на подоконник и села, подтянув колени к груди. Вероятно, придется нарисовать открытку и сделать что-то из цветной бумаги, например, журавля. Журавли у неё хорошо получались.

Двор пустовал. Под лавкой, на которой по вечерам собирались старушки, лежал пёс Черныш – черная лохматая дворняга, которую подкармливал весь дом – и грыз кость. Опавшие листья тополей сбились в кучки, как озябшие воробьи. В песочнице одиноко стояло забытое кем-то ведерко с торчащим из него совком. За двором, у забора склада продовольственного магазина, находился пневматический тир. Это был небольшой вагончик, обитый выкрашенными в белый цвет гофрированными металлическими листами, какими покрывают крыши. В открытую дверь Ксюша увидела, что внутри кто-то есть: обычно там собирались безработные мужики, не столько пострелять, сколько поговорить на взрослые темы о том, как дальше жить.

Ксюша просияла.

Вот оно! Тир!

Девочка спрыгнула с подоконника и захлопала в ладоши.

Она сгребла мелочь и крепко зажала её в кулаке. Накинула кофту, сунула ноги в туфли и стремглав выбежала на улицу. Спрыгнула с крыльца, понеслась через двор. Черныш выскочил ей наперерез, вероятно, полагая, что с ним сейчас будут играть, и кинулся девочке под ноги. Ксюша, ойкнув, растянулась во весь рост, содрав кожу на ладонях и пребольно ударившись коленом. Монеты покатились врассыпную.

– Стойте! Стойте! Вы куда? – чуть не плача закричала девочка и бросилась собирать деньги, не обращая внимания на саднившие руки и ногу. – Черныш, негодяй! Фу! Фу! Отстань!

Собака, неистово виляя хвостом и пронзительно лая, вертелась под ногами, пытаясь ухватить Ксюшу за лодыжку.

Сопя носом, Ксюша поднялась и дрожащими пальцами пересчитала монеты. Все на месте. Отмахнувшись от пса, девочка быстрым шагом преодолела остаток расстояния и вошла в тир.

В вагончике, помимо инструктора дяди Вити, здоровяка в военной форме, находились ещё трое мужчин, которых Ксюша знала только в лицо. Как только девочка вошла, один из них, стоявший у дальней стенки и окутанный дымом, спешно спрятал что-то за спину, бочком протиснулся на улицу и тут же вернулся. Все четверо с интересом смотрели на маленькую девочку в школьной форме с изодранным кровоточащим коленом и полным решимости взглядом.

– Привет самой красивой девочке Хабаровска! – пробасил дядя Витя. – Пострелять?

– Мне призовую игру, дядь Вить! – звонко ответила Ксюша и, приподнявшись на носочках, хлопнула ладонью по стойке. Когда она убрала руку, на стойке остались лежать побуревшие от времени монеты.

– О, как! – рассмеялся инструктор. – Ну, давай поглядим.

Он пересчитал монеты, почесал подбородок.

– Вот смотри, Ксюх: выстрел стоит пять копеек. В призовой игре десять выстрелов. Сама сосчитаешь?

Ксюша нахмурилась.

– Угу. Десять копеек не хватает…

– Десять копеек не хватает, – повторил инструктор и развел руками.

– Мне очень надо, дядь Вить, – продолжая хмуриться, сказала Ксюша и поведала всю историю, начиная с пробуждения и заканчивая выходкой Черныша. Она развернула руки ладонями кверху и продемонстрировала ссадины.

– Вот это да, – произнес седой старичок с пышными усами, закрывавшими его верхнюю губу. – А как будешь с такими ладошками стрелять, внучка? Сдюжишь?

– Я не знаю, что такое «сдюжишь», деда, – сказала Ксюша, развернувшись к нему. – Только я уже стреляла раньше. Меня папа учил. А сейчас мне очень надо.

– Верно, они с папой тут частые гости, – сказал дядя Витя и, прищурившись, взглянул на старичка. – А что, Степаныч, можно как-то помочь Ксюхе или нет? Что думаешь?

Степаныч пригладил усы и сделал вид, что крепко задумался. Затем снял картуз и хлопнул им по своей темной морщинистой ладони.

– А, пожалуй, что и можно. Положим, – он пошарил в кармане широких защитного цвета штанов, – я внесу десять копеек на счет маминого подарка. Только вот оно что, – Степаныч поднял высоко в воздух зажатую двумя пальцами десятикопеечную монету, – приз-то ещё выбить надобно, внучка. Он сам к тебе в руки не упадет. Верно я говорю, товарищи?

Товарищи согласились.

– Я хорошо стреляю, – тряхнула русыми косичками Ксюша. – Меня папа учил.

– Ну, коли та-ак, – протянул Степаныч, разводя руками, – другое дело. Но тогда у меня одно условие будет, стало быть. Ну, не могу же я за просто так десять копеек отдать, как вы думаете?

И это утверждение нашло одобрение присутствующих.

Ксюша молча смотрела на старичка.

– Я возьму с тебя, внучка, одно обещание, идёт?

– Какое такое? – спросила девочка.

– А вот иди сюда.

Степаныч наклонился к самому Ксюшиному уху и что-то с присвистом зашептал, щекоча её усами. Девочка только кивала и загадочно улыбалась.

– Идёт, деда! – крикнула она и вскочила на помост. – Давайте мне винтовку!

Дядя Витя рассмеялся и поставил на помост низенькую табуретку.

– Валяй, Ксюха, стреляй! Кто поможет Ксюхе заряжать?

Вызвался тот, от кого пахло табачным дымом.

– Смотри, – рассказывал инструктор, – чтобы получить приз, нужно попасть в верхние мишени. Вот мельница, медведи, мужики пилят, куры, заяц, гуси… Видишь? Выбирай любые десять. Выбьешь все – приз твой, хоть раз промажешь – без приза останешься. Ясно?

– Ясно, – сверкнула глазами Ксюша и обернулась к своему помощнику. – Дядь, заряжай.

Первая пулька пошла в ствол. Ксюша уложила цевье на ладонь левой руки, поморщилась от боли, мотнула головой, отгоняя её, прижалась щекой к прикладу. Выбрала мельницу. Как учил папа, совместила мушку и целик, подвела их в центр черного кружка на проволоке. Выдохнула. Замерла.

Выстрел.

Лопасти мельницы бешено завертелись.

Мужчины было зааплодировали, но дядя Витя шикнул на них, и они смолкли.

Следом за мельницей полетел гусь. Затем поскакал заяц. Повисли и закачались один за другим два кабана. Та же участь постигла медведя.

Ксюша перевела дыхание. Мишени с большими пятаками закончились. Остались самые сложные. Девочка выбрала двух мужиков, держащих двуручную пилу. Если в них попасть, они станут раскачиваться из стороны в сторону, вроде как бревно пилят. Руки предательски задрожали, то ли от переживания, то ли от напряжения. Папа говорил, что в таких случаях необходимо положить винтовку и отдохнуть. А если после отдыха она не сможет взять оружие так, чтобы попадать в цель? Опорная рука затряслась, и Ксюша уступила. Она бережно уложила винтовку на бок и, поджав губы, опустила руки.

Мужчины молчали. Кто-то попытался войти с улицы, но его остановили и вполголоса объяснили, что нужно подождать.

Девочка взяла винтовку, устроила локти на стойке, подняла ствол и прицелилась. Острый взгляд её отмечал каждую щербинку на крохотном металлическом кружочке, мушка прочно закрепилась по центру целика, они сделались единым целым и вместе захватили цель.

Щелчок.

Мужики с пилой закачались.

Дядя Витя вскрикнул и тут же зажал себе рот рукой.

Ксюша передала оружие помощнику, и тот быстро, по-деловому, перезарядил его. Девочка сделала глубокий вздох, прицелилась в животное с рогами, то ли оленя, то ли лося. Животное пало. На улице захлопали в ладоши. Ксюша обернулась и увидела, что перед входом в тир стоит уже целая толпа народу, и все, как один, с интересом заглядывают внутрь, едва слышно обсуждая происходящее.

Оставалось два выстрела. Ксюшин помощник подал ей винтовку.

Ладони вспотели, и пот издевательски щипал ссадины, мешая сосредоточиться. Девочка уложила винтовку и подула на руки. Стало легче. Приладила приклад к плечу, наметила следующую мишень: самолетик, скорее всего вражеский, возможно, даже немецкий.

В тире висела мертвая тишина, так что было слышно, как жужжит под потолком сонная осенняя муха.

Ксюша плавно нажала спусковой крючок.

Самолетик сорвался в пике.

Шумный вздох облегчения пробежал по толпе мужчин.

Заряжающий торжественно продемонстрировал зрителям последнюю пульку, аккуратно вложил её в ствол и разогнул винтовку. Лицо дяди Вити выражало одновременно и отчаяние, и надежду. Он сцепил руки в замок так, что костяшки пальцев побелели, сжал губы в узкую полоску и всем телом подался вперед, прожигая взглядом мишень.

Танк.

Черный, массивный, похожий на жука-носорога, каких Ксюша видела в «Мире животных». Танк скалился вмятинами от пуль, дразнил Ксюшу и вообще вел себя вызывающе. Кружок, в который целилась девочка, казалось, уменьшился в размерах и превратился в точку. Она крепко зажмурилась и заморгала, затем широко раскрыла глаза. Кружок принял прежние размеры, перестал расплываться, замер.

Ксюша изготовилась, подумала о маме, представила, как завтра утром преподнесет ей… что угодно, честно заработанное, выстраданное и оттого бесценное. В окружности мушки уместился весь тир, да что там – весь мир, сжавшийся до размеров маленького черного кружка. Девочка выстрелила.

Кружок вздрогнул.

Танк остался неподвижен.

Ксюша побледнела, уронила винтовку на стойку и закрыла лицо руками.

– Попадание! Попадание! – завопил мужчина, помогавший заряжать винтовку, и стал тыкать пальцем в мишень. – Попадание!!

Мужики загалдели. Ксюша села на корточки, и её макушка скрылась за стойкой.

– Тихо! – рявкнул дядя Витя. Все смолкли.

Дрожащей рукой инструктор почесал подбородок.

– Тихо, – уже спокойнее повторил он. – Тихо. Ксюха, поднимись. Вот так. Смотри сюда, – дядя Витя подошел к мишеням. – Внимание! Прошу всех войти и быть свидетелями.

За Ксюшиной спиной собрались несколько мужиков. Когда дядя Витя обернулся к ним, он понял, что запомнит эту картину на всю оставшуюся жизнь. Перед ним стояла маленькая девочка со сбитыми в кровь ладонями и разбитой коленкой, в испачканном в пыли школьном платье, а позади неё толпились простые работяги, оставшиеся без работы, которые болели и волновались за девчонку, будто на кону была ни много ни мало олимпийская медаль. Все ждали вердикта инструктора.

– Степаныч, – сказал он, наконец, – Митька и ты, Тимофей. Вы были здесь, когда Ксюха стреляла, – те закивали. – Вы видели все десять выстрелов. Включая последний. Так?

– Так, – ответил за всех Степаныч.

– Ну вот, – дядя Витя заглянул за мишень с танком, – лично я видел, как пятак вздрогнул, это значит, попадание было, а здесь просто механизм заклинило.

Инструктор запустил руку за мишень, что-то щелкнуло, и танк повис, закачавшись на удерживающем его шурупе.

– Есть другие мнения?

– Нету! – гаркнул Митька, жуя незажженную сигарету. – Попадание было, я видал!

– Все верно говоришь, Вить, – подтвердил Тимофей. – Попадание.

– Согласен, – сказал дед Степаныч.

Ксюша расплылась в улыбке, и вдруг из её глаз брызнули слёзы. Она вытирала их ладонями, но слёзы всё лились и лились. Кто-то из мужиков ободряюще потрепал её по голове, все аплодировали и зачем-то пересказывали друг другу увиденное.

Дядя Витя извлек из-под стойки полиэтиленовый пакет и разложил перед хлюпающей носом Ксюшей самые ценные призы. Здесь были консервный нож, пластмассовая мыльница со съемной решеткой, пара синих носков, алюминиевая шумовка, упаковка баллонов для сифона, желтая эмалированная кружка и подобная утварь. Глаза девочки разбежались. Она переводила взгляд от одного приза к другому, пытаясь представить, как будет мама реагировать на тот или иной подарок. Дядя Витя молча улыбался, периодически перекладывая призы, чтобы девочка могла лучше их рассмотреть. И, наконец, она увидела.

– Вот! – воскликнула Ксюша и схватила тюбик губной помады ярко оранжевого цвета. – Это маме точно понравится!

Она сняла крышку и понюхала. В нос ей ударил резкий приторно-сладкий запах под стать цвету. Ксюша бережно вернула крышку на место и зажала тюбик в кулаке.

– Спасибо, дядь Вить! – девочка сияла ярче румяного сентябрьского солнца.

– Ты сама всё сделала, честно, – развел руками инструктор, подмигнул ей и мотнул головой в сторону толпившихся в тире мужиков. – Сейчас разговоров будет на месяц!

Степаныч ловко подхватил Ксюшу с табуретки и поставил на пол.

– Ты только помни, что ты мне обещала, внучка, лады? – сказал он. – Всегда помни.

– Запомню, деда, – улыбнулась девочка и под всеобщие овации вышла из тира.

Ладони и коленку больше не саднило, слёзы на щеках высохли. Золотисто-желтые листья тополей, кружась, пикировали во двор, устилая дорожки и детскую площадку. Ласковый ветер неторопливо стаскивал их в кучки, выполняя за дворника его работу. Ксюша потрепала за ухом Черныша, позабыв о его выходке, и, сжимая в руке заветный мамин подарок, зашагала домой.

Оксана Александровна Гаврилова вышла с очередного совещания, конца которым не предвиделось. Голова раскалывалась от боли, в груди засела изжога. Нечего пропускать завтраки и обеды, подумала Оксана и достала телефон. Двадцать семь пропущенных! И это за полтора часа. Она мельком просмотрела журнал звонков, опытным взглядом выделила наиболее важные, открыла блокнот и набросала список. Вернулась к телефону. Три звонка под именем «Мама». Оксана вздохнула, прикинула в уме, когда освободится на достаточно долгое время, чтобы перезвонить маме. Сверилась с дневником. Таких «окон» не предвиделось. Позвоню завтра, подумала Оксана, завтра точно будет возможность.

Виски пульсировали, затылок ныл. Оксана порылась в сумочке, но «Найза» там не оказалось. Она выругалась про себя и прошла в кабинет.

– Оксан Санна, Оксан Санна! – вскочила ей навстречу секретарша. – Архитекторы! Архитекторы через десять минут!

Начальница махнула на неё рукой и захлопнула за собой дверь. Будет этому конец или нет? Оксана порылась в ящиках стола, но таблеток не обнаружила. Прошла в смежную с кабинетом комнату отдыха, открыла секретер. Полно всякого хлама, только нет нужного лекарства. В самом углу Оксана увидела небольшую коробку, некогда принесенную из дома. Она вскрыла её и стала рыться в хранящихся там безделушках.

Вдруг она застыла.

На дне коробки лежал ярко-оранжевый тюбик.

Оксана осторожно, словно опасаясь удара током, дотронулась до него. Сняла крышку. Помады внутри давно не было, а из тюбика торчал крохотный свиток. Женщина извлекла свиток и с дрожью в руках развернула. На небольшом вырезанном из школьной тетради кусочке посеревшей бумаги детским почерком было выведено:

Дед Степаныч сказал, чтобы я помнила, что ради мамы нужно всегда идти до конца. И если надо сделать десять выстрелов, то их должно быть десять.

Оксана прижала ладонь ко рту и прикусила губу, чтобы не заплакать.

В кабинете зазвонил телефон.

Оксана бережно свернула бумажку и убрала её в тюбик.

– Запомню, деда, – прошептала она. – Конечно, запомню.

Женщина вышла в кабинет и сняла трубку. Секретарша сообщила, что архитекторы уже прибыли и сидят в приемной, спросила, подавать ли кофе.

– Светочка, – сказала Оксана, – переведи все встречи на Аркадия Ивановича, пожалуйста. И купи мне билет на самолет до Хабаровска. Да, на сегодня. Их должно быть десять, понимаешь? Их должно быть десять.

Я.Т.Л.

Замерев на скрипучей больничной койке, Аркаша смотрел в окно, подперев голову руками. Шестой день шел непрерывный дождь, то усиливаясь, то ослабевая. Косые плети его стегали по скамейкам, деревьям и автомобилям, словно наказывали их за какую-то провинность. Порывистый ветер подхватывал струи воды и обрушивал их каскадами на двор детской краевой больницы. Казалось, за эти дни можно было отмыть уже самую застарелую грязь, но природа не унималась.

Шёл сончас, и, хотя из всех семерых обитателей палаты номер сорок восемь спал, присвистывая во сне, только пятилетний Сева, Аркадий не хотел лишними скрипами старой кровати тревожить своих новых друзей, с которыми познакомился за день до начала затяжного дождя. Макар с Иваном, оба ученики старших классов, едва слышно стукали игральными картами по единственному в палате столику, иногда добавляя шепотом: «А мы вот так!» или «Сердечный привет от короля!» или «С трех топоров!». Молчаливый и угрюмый Денис, которому так же, как и Аркаше исполнилось двенадцать лет, уткнулся в книгу, дошкольники Серёжа и Рома перекидывались бумажным самолетиком. Как только возбуждение от игры захватывало их, и они, увлекаясь, начинали громко вскрикивать, Ваня шикал на них, и дети замолкали.

Аркаша увидел, как на стоянку перед больницей въехал автомобиль с желтым знаком такси на крыше. Забыв о тишине, мальчик вскочил на кровать и прижался лбом к стеклу, пытаясь сквозь завесу дождя разглядеть, кто выйдет из машины. Вышли двое и направились ко входу в здание. Сердце Аркаши часто забилось, он затаил дыхание. Когда люди приблизились, стало видно, что это двое незнакомых, мужчина и женщина. Они были одеты в прозрачные полиэтиленовые дождевики, в руках несли объемные черные пакеты.

Внутри у Аркаши что-то оборвалось.

– Ты чего скачешь? – вполголоса спросил Макар.

Аркадий развернулся и присел на подоконник.

– Я думал мама приехала…

– Ммм, – промычал Макар. – Валет бубён. Нечасто она приезжает, да?

– Угу, – кивнул Аркаша. К горлу подкатил горький ком. – Ни разу ещё не приезжала.

– Перевожу, – парировал Ваня. – Приедет ещё. Дождь видишь какой. Не выехать из вашей Дормидонтовки.

– Николаевки, – поправил Аркаша.

– Я так и сказал. Откуда у тебя туз?

– За игрой следи, умник, – сказал Макар. – В дураках. Сдавай.

В дверном проеме показалась медсестра, грузная женщина с добрым морщинистым лицом. Тяжело дыша, она схватилась рукой за косяк, будто бы для поддержки.

– Ребята, встаем. Ваня, Макар, Денис – на химию. Севу толкни, Ром. И вы с Сергеем – в процедурную.

– А полдник? – возмутился Макар.

– Полдник твой никто не съест. Готовимся.

– А я? – спросил Аркаша.

– К тебе пришли, подожди.

– Кто? – вскочил мальчик. – Кто, мама?

Медсестра отошла в сторону, и в палату вошла незнакомая женщина в белом халате и с большим черным пакетом. Из-за плеча медсестры выглядывал мужчина, с интересом рассматривая маленьких пациентов.

– Ой, – Аркадий отступил и присел на кровать.

– Ты Аркадий Семёнов? – дрожащим, но приятным голосом спросила женщина.

– Я, – ответил мальчик.

В палате все притихли. Проснувшийся Сева хмурился и тёр глаза.

– Мы тут тебе привезли кое-что, – продолжила женщина. – Спортивный костюм вот, чтоб ты в больничной пижаме не ходил. Тапочки. Книг немного. Планшет, старенький, правда, но рабочий.

Она стала выкладывать содержимое пакета на тумбочку перед Аркашиной кроватью.

– Зарядка вот от планшета, – руки женщины дрожали. – Чехла, правда, нет, но и так можно пользоваться. Там даже игры какие-то есть, кажется.

– Вы от мамы? – спросил Аркаша.

Женщина отшатнулась, будто увидела ядовитую змею.

– Я… – сказала она и, словно ища поддержки, обернулась к медсестре, всё ещё стоявшей в дверях. Та покачала головой, пожала плечами и, махнув рукой, скрылась. – Я от добрых людей, которые хотят тебе помочь, Аркадий.

– А как же мама? – на глаза Аркаши навернулись слезы, и он быстро стер их рукавом пижамы.

– Мама попозже приедет, – ответила женщина несмело, и мальчик понял, что она врет. – Я вот оставлю всё тут, сам разберешься, ладно?

Засуетившись, она скомкала зарядку от планшета, запихнула её в пакет, сунула пакет к тумбочке и, поджав губы, выбежала из палаты.

– Планшет, – сказал Макар. – Зачетно. Вечером видосы посмотрим.

Аркадий соскочил с кровати и кинулся к выходу. Выглянув из палаты, он увидел, что женщина стоит у поста медсестры, спрятав лицо в ладонях, а мужчина поглаживает её по спине и что-то негромко говорит. Медсестра с равнодушным видом сидела за своим столом и заполняла бумаги.

– А что я должна ему сказать? – вскричала женщина, открыв лицо, взмокшее и раскрасневшееся. – Что мама его бросила с онкологией умирать? Что она испугалась… чего? Сам бы зашел сказал!

Мужчина что-то тихо ответил.

– Да? – воскликнула его собеседница. – А когда он поймет, что мама не приедет, тогда что? Где вообще искать эту…

– Потише, пожалуйста, – сказала медсестра. – Мальчик услышит.

Аркаша отступил к кровати. Ноги не слушались. Он лег на спину и уставился в потолок. Дети подняли гвалт, выясняя, кто первым будет играть в игры на планшете, но мальчик их не слышал. Сердце сжималось и разжималось, в животе страх закрутился в тугой комок, во рту пересохло. Ему не хотелось умирать. Не вот так, не без мамы. С мамой не страшно ничего, даже контрольная по английскому. Если бы мама была рядом, можно было и умереть. Наверное, женщина ошиблась, и мама не бросила его, она просто занята и приедет, как только освободится. Из глаз Аркаши текли слезы. Они стекали по его скулам и мочили подушку. Мальчик не заметил, как уснул.

Вечером, после ужина, обитатели сорок восьмой палаты сгрудились над привезенным планшетом и, наперебой обсуждая ход игры, пихались и лезли пальцами в экран. В помещении царил полумрак.

Аркадий сидел на своей кровати, спрятав кисти рук между коленями, и смотрел прямо перед собой. Рядом присел Денис.

– Тебе там книжки привезли, – сказал он. – Я возьму? Читать нечего.

Аркаша кивнул.

– Спасибо, – сказал Денис. – Ты это, не грусти. Хочешь, моя мама будет к нам обоим приезжать?

– Твоя мама – это твоя мама, – ответил Аркаша. – Мне моя нужна.

– Моя тоже хорошая.

– Я знаю, – сказал Аркаша. – Мамы все хорошие. Без мамы совсем никак.

– Да, – произнес Денис и встал с кровати.

– Знаешь, – задумчиво сказал Аркаша, – у нас с мамой есть тайный знак. Это мама его придумала ещё давно, когда я только в школу пошёл.

Денис сел обратно.

– Какой?

– Вот такой, – мальчик взял Дениса за руку и трижды легонько сжал её. – Раз, два, три.

– Что это значит? – спросил Денис.

– Три буквы: Я, Т, Л. «Я тебя люблю». Мы договорились тогда с мамой, что если нам захочется сказать это друг другу, но будет неподходящая ситуация, то мы просто будем сжимать вот так руку. Три раза. И будем знать, что тебя любят. Давно она так не делала.

– Прикольно, – сказал Денис. – У нас таких знаков нет.

– Поэтому мне нужна моя мама, – ответил Аркаша. – Книги в тумбочке.

Всю последующую неделю Аркадий ходил на химиотерапию, и у него начали выпадать волосы. Не то чтобы его это сильно беспокоило: в отделении почти все были лысые, но по ночам волосы, остававшиеся на подушке, иногда лезли в нос и щекотали, и вообще валялись везде. «Скорей бы уже все вылезли», – думал мальчик.

Дождь, наконец, прекратился.

Каждый день к Аркаше приезжали добрые женщины. Чаще других была та, первая. Она привозила фрукты и раскраски. Она стала смелее и теперь подолгу разговаривала с мальчиком, рассказывала смешные истории, и сама над ними звонко смеялась. Её полюбили все в палате и долго не хотели отпускать.

Свободное время Аркаша проводил у окна, вглядываясь в каждую въезжающую на стоянку машину и каждого входящего в больницу человека. Ему становилось горько, когда он не узнавал в них маму, однако с каждым разом, с каждым проходящим человеком эта боль становилась чуточку слабее, и сердце не так сильно сжималось, и клубок страха в животе будто бы уснул.

Прошел месяц, и первый курс химиотерапии остался позади.

Аркаша чувствовал себя плохо. Его часто рвало, тело не слушалось, тошнота преследовала его. Аппетита не было, и мальчик ел только для того, чтобы иметь силы передвигаться. Он много лежал, вставал редко. К окну подходить перестал, не повернулся к нему даже тогда, когда полетели первые снежинки, и мальчишки бросились смотреть.

Как-то утром, поднявшись с кровати, Аркаша уловил странную перемену. Палата перед его глазами закачалась, поплыла. Подкатила тошнота, и мальчика вырвало. Зловещая темнота рухнула на него сверху, придавив к полу, прямо в лужу рвоты.

– Сестра! – услышал он чей-то крик, доносящийся издалека.

Глухой, отдающийся гулким эхом топот ног, шарканье тапочек, грохот больничной каталки по коридору. Много криков, много людей вокруг.

– Реанимация, срочно!

– Кладём!

– Разошлись все!

– Дорогу! Дорогу!

Звуки удалялись, затухали. Лишь холод каталки ощущал Аркаша ладонями. «Вот и всё», - подумал он.

Потом кто-то взял его пальцы большой теплой рукой и легонько сжал. Три раза.

Аркаша улыбнулся.