Света (по ту сторону зеркала)

Глава 1

— Мама смотли. Хъюп-хъюп, хъюп-хъюп.

Это одно из малочисленных, но очень ярких воспоминаний моего детства. Мне примерно четыре, может, чуть больше, а может, и меньше. Я стою в бабушкиной спальне перед огромным напольным зеркалом в резной деревянной раме и весело луплю по нему своими маленькими ладошками, а они к нему забавно прилипают.

— Хъюп-хъюп.

Вторю я звуку, который раздается, стоит мне только попытаться оторвать ручонку от зеркала. Я смеюсь, зеркало идет рябью, словно вода от встречи с камушком, а мама стоит в дверях, смотрит на меня округлившимися глазами, пытаясь подавить в себе желание закричать. В ее дневнике, который я прочла совсем недавно, часто встречаются мысли о страхе и волнении за меня, о том, что мама не раз была на грани, чтобы сорваться. Хотя в жизни на меня никогда не кричала. Так, может, пару раз повысила голос, но не больше. Да и в этом воспоминании мне почему-то кажется, что ей нравится. Возможно, детям всегда кажется, что родителям должно нравится, какую бы дичь они при этом не творили.

— Светик, — мама говорит дрогнувшим голосом, с натянутой улыбкой на лице, — пойдешь пить чай с малиной и вкусным бабушкиным тортом?

— Уляя, толтик, — я отрываю ладошку от зеркала и бегу к маме.

Я всегда думала, что воспоминание с зеркалом — это либо какой-то мой детский сон, либо мое воображение после прочитанной на ночь сказки. Потому что, если судить по семейным фотографиям и моим более поздним детским воспоминаниям, бабушка всегда жила в деревне недалеко от нас, и у нее никогда не было такого большого зеркала.

Так что про эту квартиру я узнала из того же дневника мамы, полгода назад, когда вступала в наследство. «Город N-ск, улица Трехдорожья, дом 66, квартира 13. Место, где скрываются ответы», — гласила надпись в центре единственного листа с загнутым уголком.

— Ну здравствуй Трехдорожья 66.

Решение переехать сюда сегодня, 31 октября, в день своего рождения, было совершенно спонтанным, ведь до этого оно откладывалось целых два месяца, а сам переезд отрицался по нелепым надуманным причинам. Но вот я здесь, стою перед подъездом оцепенев. За спиной небольшой рюкзак с вещами, в руках коробка с самым необходимым: тарелка, чашка, ложка, кипятильник, постельное белье, полотенце, пушистые тапочки и горшок с торчащим из коробки саженцем древовидной гортензии, которую планирую посадить у подъезда. В общем, мало ли что я увижу в пустующей много лет квартире, а так всяко поуютней будет.

Пять лет назад не стало бабушки, и квартира досталась маме. И, как она писала в том же дневнике, еще до смерти бабушки, она уже тогда подумывала продать эту квартиру, но бабушка ни в какую не хотела. А перед своей смертью поведала маме некую историю, которая до сих пор остается для меня загадкой, но именно она кардинально изменила мнение мамы. Так что квартира теперь является частью моего наследства от родителей, которых не стало ровно год назад. Сколько себя помню, они всегда любили деревенский дом, отмечали там все праздники, проводили длинные выходные, а после того как оба ушли на пенсию, так вообще на лето переезжали в деревню. Так было и в тот день. Они возвращались домой, в багажнике любимые папины кабачки, тыква для Хэллоуина и несколько коробок с закрутками на зиму. До дома оставалось несколько километров, папа сообщил, что будут в течение часа, на заднем фоне от чего-то смеялась мама. А через пять минут после нашего телефонного разговора в них врезался груженый дальнобойщик. Водитель уснул за рулем, выехал на встречную полосу и подмял под себя папину легковушку, протащив ее под собой еще несколько метров. Наверное, поэтому я и сбежала сюда из родительского дома, отключив телефон на пару дней. Принимать одновременно и соболезнования, и поздравления с двадцатипятилетием не очень-то хочется.

Глубокий вдох. Тело окутывает приятной осенней прохладой с тонким привкусом наступающих заморозков, но для октября и уж тем более завтрашнего ноября непривычно тепло, в принципе можно ходить без куртки. Прижимаю бедром коробку к двери подъезда, достаю из кармана ключи и прикладываю их к замку домофона. На табло высвечивается «error» с сигналом ошибки. Нажимаю сброс и повторяю манипуляцию. Тоже самое.

— Может мне не те ключи дали? — задаю самой себе вопрос, на который точно ответить не смогу, но продолжаю попытки попасть в дом.

Протираю ключ домофона краем топа, снова прикладываю к замку, и вуаля, долгожданный сигнал и щелчок открытой двери. Пока поднимаюсь по лестнице, лифтом принципиально не пользуюсь, если это, конечно, не двадцатый этаж, встречаю черного вислоухого кота, руки заняты, так бы попробовала бы погладить. Милашка, надо будет потом оставить ему вкусняшек. Интересно, он чей-то или общеподъездный? Перед дверью с витиеватой цифрой 13 снова замираю. То ли попытаться открыть дверь, удерживая коробку одной рукой, прижимать бедром оказалось неудобно, то ли поставить коробку на пол. Говорю же, надумываю и создаю проблемы из ничего, стараясь оттянуть неизбежное. Но путь для побега отрезан. Бабушкин дом в деревне выставлен на продажу, родительская трехкомнатная квартира со следующего понедельника сдана в долгосрочную аренду. Газель с вещами приедет завтра. Да и на работу в архив недалеко от этой квартиры я уже устроилась, выходить через две недели. Так что бежать некуда.

Ставлю коробку на пол. Открываю дверь, и меня накрывает чувством чего-то родного, скрытого на задворках детской памяти. От чего кажется, что квартира дышит, нет, не пылью и запустением прошедших лет, а чем-то теплым, выныривающим из-под глубокого слоя времени, врезаясь в мысли призрачным ароматом шарлотки и душистого чая из сушеных трав.

— Место, где скрываются ответы. — вспоминаю я строки из дневника мамы.

Из охватившего меня на мгновение ступора выводят резкие аккорды игры на пианино. Знаете такие громкие, торжественные, нагнетающие атмосферу. Ну что можно сказать? Вовремя. Непроизвольно улыбнулась. Поднимаю коробку, вхожу и осматриваюсь. Квартира как квартира, но весьма удобного расположения. Прохожу по небольшому узкому коридору, который переходит в квадратный холл. Прямо напротив меня большая прямоугольная кухня. А с левой стороны вход в зал и еще одна закрытая дверь, видимо, спальня. Ну и рядом со спальней две двери: в совмещенный санузел и небольшую кладовку. Направляюсь в зал. Мебель зачехлена, большие круглые часы на стене безмолвно стоят, и обои местами пожелтевшие, местами выцветшие. Значит, надо планировать ремонт, но это уже после продажи бабушкиного дома. Ставлю коробку на диван и с чувством предвкушения отгибаю край чехла — зеленый. Улыбаюсь. Бабушка любила зеленый цвет, говорила, он объединяет с природой и придает сил. Прохожу на кухню, поворачиваю вентиль перекрытой воды, открываю кран, а тот как забухает, задребезжит, но все же выплевывает из себя коричневую жижу, которая постепенно начинает светлеть. На подоконниках и чехлах слой пыли. Не такой толстый, как я ожидала, видимо, за квартирой все-таки кто-то присматривал. Интересно кто? И в курсе ли он… она… они… о том, что я приехала сюда жить. Не важно, рано или поздно узнают. Пора будить время. И начнем, пожалуй, со свежего воздуха. Распахнула занавески и окно.

Дверь в спальню открылась не сразу, круглая дверная ручка никак не хотела поворачиваться. Но потом руку до локтя на мгновение пронзила резкая боль, а пальцы свело, словно их обожгло чем-то очень холодным, и дверь со скрипом отворилась. Сжимаю и разжимаю пальцы, списываю все на статику и воображение. Оглядываюсь. Мебель так же, как и в зале, зачехлена. Большая кровать из массивного дерева, две прикроватные тумбочки, шифоньер вдоль стены, и оно, то самое зеркало, стоящее в углу у окна. Знаю, что это оно, еще до того, как машинально стягиваю с него чехол из черной плотной ткани, которая падает на пол с глухим тяжелым шелестом. Зеркало так же прекрасно, как и в моем воспоминании. «Хъюп-хъюп», — пронеслось в голове эхом детского голоса. Двадцать лет, а как вчера.

— Хъюп-хъюп, — произношу вслух, медленно кладя ладонь на его гладкую холодную поверхность.

Но зеркало остается таким же неподвижным и безмолвным. Ни прилипшей ладони, ни ряби, ни хлюпающего звука, когда пальцы скользнули вниз. Только мое отражение, чуть мутное от тонкого, набившегося через чехол слоя пыли, на котором сейчас остаются следы от пальцев. Вглядываюсь в него. Или, может, в себя. Длинные темно-русые волосы, отчего-то в зеркале бликующие черным, усталые серые глаза с заметными следами недосыпа, среднестатистическая фигура, спрятанная в свободные джинсы, топ и серую, когда-то связанную бабушкой кофту. В общем, с виду, как говорится, обычная мышь серая. Сама не знаю, чего ждала.

— И все же, это просто старое красивое зеркало.

Сказанное было больше для той себя, что где-то внутри наивно, как ребенок, надеялась на чудо. «Простое старое зеркало», — мысленно убеждаю себя, попутно стягивая чехлы с мебели и открывая окно. «Красивое старое зеркало» звучит неубедительно, но разум стремится ухватиться за что-то логичное и, как ему кажется, нерушимое.

Уборка ему в помощь. Лучшее средство спрятаться от самой себя и назойливых шумных мыслей. Снимаю кофту и вешаю ее на крючок в коридоре. В кладовке нахожу ведро, старую швабру с металлическим зажимом и несколько подходящих для уборки тряпок. Начинаю со спальни. Переношу и разбираю коробку: застилаю кровать, предварительно выхлопав у открытого окна подушку, посуду отношу на кухню, тапочки решаю надеть после того, как уберусь, а гортензию пока ставлю у окна в зале. Квартира стала потихоньку оживать. К этому моменту доносившиеся откуда-то от соседей звуки пианино перетекли в плавные мотивы и сейчас в сочетании с уборкой звучат весьма успокаивающие и расслабляющие. Вытираю пыль, стараясь не зацикливаться на статуэтках, посуде, книгах, фотоальбомах и других вещицах, что все же обнаруживаю в квартире. Еще успеется. А пока надо убраться. Потом переобулась, вымыла пол, завела часы и выставила нужное время.

— Тик-так, тик-так, тик-так… — часы вторят доносящейся музыке словно метроном, — тик-так, тик-так, — наполняя время жизнью и напоминая, что все это происходит сейчас, что все это настоящее.

На кухне засвистел чайник, нашла его вместе с тремя кастрюлями в одном из кухонных шкафов, кипятильник не пригодился. Решила заварить чай из трав, которые также нашла в одном из ящиков. Покрутила пару веточек, понюхала. Сухие листья пахнут так, словно бабушка собрала их вот только недавно, все еще храня в себе запах лета. С непривычки чай получился крепким. От первого глотка по спине побежали мурашки, а в глазах застыла влажная пелена не сорвавшихся слез. После второго накатила усталость. После третьего тело налилось тяжестью, веки стали закрываться, а мысли стали тягучими, обрываясь на полувздохе. От чего решаю пойти вздремнуть, так и не допив чай. Я прилегла на кровать в спальне, всего на полчасика, чтобы просто перевести дух. И даже не заметила, как провалилась в глубокий сон.

Просыпаюсь так же стремительно, как и уснула. Сажусь и потягиваюсь, не открывая глаз. В теле приятная легкость, давно я так хорошо не спала. Интересно, сколько времени прошло? Открываю глаза и давлюсь собственным зевком. Бабушкина спальня преобразилась до неузнаваемости. Выцветшие зеленоватые с ренессансным золотым узором обои превратились в стены массивного деревянного сруба с балками под потолком, точнее под крышей. Шифоньер превратился в огромный шкаф, тумбочки в комод, тяжелые плотные шторы в тонкую с плетеным узором тюль, а вместо неба за окном густой хвойный лес. Вновь закрываю и протираю глаза. «Я все еще сплю. Это все нервы и усталость». Открываю, но комната все та же, словно я нахожусь не в квартире, а где-нибудь в шале за городом. Щипаю себя за ногу. От боли резко вскакиваю и ударяюсь мизинчиком прямо об ножку кровати. Вот теперь я точно проснулась. Тело словно пронзило электричеством, а из глаз посыпались искры.

— Ааай. — вскрикиваю от боли и ужасаюсь происходящему еще больше, но все же решаюсь осмотреться.

Сердце колотится, как после марафона, отдавая в барабанные перепонки гулким звоном. Прихрамывая, открываю большую деревянную дверь с кованным кольцом вместо ручки. За ней уютная горница. Два больших окна, пропускающих в комнату много света. Белая русская печь, я помню такую в деревенском доме. Несмотря на то, что у нее была хорошая плита, бабушка часто готовила разные вкусности именно в печке. У одного из окон стоит деревянный стол, покрытый белой скатертью и глиняной посудой на одного, а вдоль стола две лавки. У стены винтажные шкафы с деревянной и глиняной посудой, а на нижней полке крынка, повязанная марлей и бечевкой. Бабушка так обычно хранила молоко или закваску. Под потолком на веревке, свисающей с перекладин, пучки сушеных трав, так знакомых мне с детства. Зверобой, мята, чабрец, иван-чай, тысячелистник, лекарственная ромашка и некоторые другие, название которых я уже не помню. Когда-то мы сушили их, повязывая лентой, вместе с мамой и бабушкой. От этих воспоминаний на душе становится тепло и спокойно. Даже вопрос «Как я сюда попала?», еще минуту назад стучащий у висков, теперь просто повис в воздухе. Словно стал вещью, которую некуда поставить, потому что ей здесь не место. Делаю глубокий вдох. Сквозь запах трав пробивается тонкий аромат выпечки. Подхожу к печке и убираю заслонку, она теплая, рука терпит, обнаруживаю внутри сдобные пирожки с картошкой, яйцом и зеленым луком, по вкусу точь-в-точь что пекла в детстве бабушка. В животе урчит. Только теперь поняла, что кроме выпитого наполовину чая в желудке ничего не было со вчерашнего завтрака. Прихватила еще пару пирожков и выхожу на улицу.

Деревянное крыльцо на несколько ступенек, самый простой забор-изгородь, вдоль которого посажены цветы. В углу красивый куст древовидной гортензии. Высокая, пышноцветная, сразу видно, давно растет, лет пятнадцать — двадцать точно. Моему саженцу до такого еще расти и расти. Жую пирожок. От крыльца идет хорошо утоптанная тропинка, исчезающая меж деревьев. Ни калитки, ни ворот в заборе нет, просто свободный проход. Тогда зачем вообще забор? Над головой пролетела пара лебедей. Низко, возможно, где-то недалеко есть озеро. Двинулась в сторону леса. Пахнет одновременно хвоей, молодой травой и прелыми листьями. Подняла пару шишек, раскрывших свои лепестки. Наблюдаю, как лучи солнца пробиваются сквозь пышные кроны сосен и бликуют мелкими каплями воды на паутинах. Где-то стучит дятел, щебечут синички, слышен даже шорох под слоем опавших иголок. Думала, мышь, а оказалось, ежик. Улыбаюсь, впервые за последнее время искренне, не в виде маски «все хорошо», за которой обычно прячусь, а по-настоящему. Видимо, потому что в голове тишина. То редкое состояние, когда менять совершенно ничего не хочется. Обычно же как?.. Когда слишком жарко, хочется, чтобы было попрохладней. А когда мороз, наоборот, требуем теплого лета. В городе рвемся на природу. А на природе, убивая на себе очередного комара, торопимся вернуться домой на уютный диван, под любимый плед. Но тут сейчас вот действительно прям идеально. Даже тело ощутимо расслабилось. Доедаю последний прихваченный с собой пирожок и, следуя по тропинке, действительно выхожу к озеру.

Ровная застывшая зеркальная гладь, а сама вода прозрачная, словно тонкое стекло. Касаюсь пальцами воды, ледяная, ясно дело ключевая. У нас в деревне бил такой родник, но там, скорее, был маленький прудик, а тут озеро, да такое, что противоположный берег в метрах ста, если не больше. Набираю в ладони воды, от холода кожу колет иглами, но все же плещу ей себе в лицо. Капли стекают по щекам, снимая последние отголоски усталости. Сажусь на траву и только сейчас понимаю, что все это время шла босиком, и даже не обратила внимания на то, что одета я совсем не в свои старые джинсы и топ, а в простое летнее платье. Чудеса, да и только. Но думать об этом совершенно не хочется. Ведь какая разница, что на мне надето и как я сюда попала, если здесь так хорошо и спокойно. Ложусь на траву и смотрю, как по небу плывут облака, вслушиваюсь в стрекотание сверчков и другие звуки природы, окружающие меня.

Странное ощущение безвременья, то чувство, когда без часов никак не понять, прошло пять минут или полчаса. Из травы недалеко от меня выпрыгивает небольшой белый кролик. Таких обычно встречаешь в зоомагазине, в сказках или открытках на Пасху, но никак не на природе, да еще так близко. С улыбкой наблюдаю за тем, как он приближается к воде, а затем снова прыгает в сторону высокой травы. Сажусь. В горле от чего-то запершило, а во рту пересохло. Набираю в ладони воды, чтобы немного попить, но руки пронзает болью. Успеваю сделать небольшой глоток, остальное проливаю. Встаю на ноги, но они меня не слушаются, словно ватные. Вспоминаю бабушкины причитания. «Куда спешишь, когда встаешь? Сама тело отдыхом и сном разморила, а теперь вскакиваешь. Посиди, дай телу проснуться». Делаю несколько неуверенных шагов, но через пару минут действительно все возвращается в норму. Решаю идти дальше по тропинке вдоль озера. Приставляю ладонь к глазам и пытаюсь определить расположение солнца. Делаю вывод, что далеко лучше не уходить, солнце начало путь к горизонту. Еще не вечер, но ночь обычно наступает быстрее, чем на нее рассчитываешь, особенно в выходные и вдвойне быстрее, если тебе хорошо.

По моим ощущениям, прошло где-то примерно плюс-минус полдня, часов на руке я со школы не ношу, да и телефона у меня нет, так что сказать точнее не могу. Вот только при этом всем я до сих пор никого не встретила, ну, кроме нескольких животных, которые не проявляли ко мне никакого интереса. Поначалу это даже нравилось, словно мир решил оставить меня в покое, а нечто дало мне место и время прийти в себя. Теперь же мне вновь становится немного не по себе. Но еще не настолько, чтобы я захотела цепляться за мысли, звучащие на задворках сознания тонкими, еле слышными голосами.

Как я и думала, вечереет гораздо стремительней, чем длился день до этого. Или это мне просто кажется, потому что я устала. Но чем сильнее солнце клонится в закат, тем хуже я себя чувствую. Сначала замедлилась моя походка, ноги начали ныть, будто я прошла десятки километров. Но если судить визуально, то от озера до дома не больше километра, ну еще с полкилометра вдоль самого озера, десятками и не пахнет. Потом сбилось дыхание, точно я все это время не шла прогулочным шагом, а бежала, стремясь установить мировой рекорд «босиком по пересеченной местности». Еще через некоторое время тело налилось тяжестью, словно на плечи положили невидимый груз или на спину повесили военный вещмешок. У папы был такой, тяжелющий, для марш-броска. В общем, все, хватит с меня гулять, поворачиваю обратно.

На полпути к дому небо окрасилось в красивые алые, розовые, оранжевые и персиковые цвета, но я не могу насладиться этой красотой, потому что мне стало чертовски больно. Больно от каждого шага, от каждого вздоха. Руки дрожат, ноги не слушаются, приходится хвататься за стволы стоящих у тропинки деревьев, чтобы не упасть. Я несколько раз останавливалась, чтобы просто постоять и подышать, будто это могло что-то исправить. В общем, от дневного спокойствия не осталось и следа, меня полностью поглотила паника.

К тому моменту, когда я добралась до дома, небо уже стало серым. Тот тонкий миг, когда еще не ночь, но и день уже сдал свой пост дозорного. Я ковыляю, спотыкаясь о выступающие из земли корни, с трудом делая даже маленький шаг. А дышу с таким усилием, словно мне на лицо положили огромную толстенную подушку и мой воздух вот-вот закончится. От этого всего даже не обращаю внимание на то, что в окнах дома горит яркий электрический свет.

Вваливаюсь в горницу, тело бьет сильная дрожь, слышу, как стучат зубы, перед глазами все плывет, надо скорее лечь. Захожу в спальню, а там в углу, прямо напротив двери, стоит оно — зеркало в деревянной раме из бабушкиной квартиры. Утром, когда я неожиданно проснулась в этом месте, зеркала здесь не было. Это я точно помню. А теперь есть, и его зеркальная поверхность идет рябью, точно так же, как в моем детском воспоминании. Еле преодолеваю оставшиеся до него пару шагов, но прикоснуться к зеркалу не успеваю. В груди что-то ухнуло, по ощущениям проваливаясь в пятки, мир перед глазами потемнел, превращаясь в черное пятно, и я падаю вперед, теряя сознание.

Резко сажусь, распахнув глаза и хватая воздух ртом, словно выныриваю из преследующего меня кошмара. За окном ночь, в комнате темно, голова кружится, в ушах звенит, но я дома. Точнее, в спальне бабушкиной квартиры, на той самой кровати, на которой уснула. Машинально беру телефон с тумбочки, тут же включая его. На экране 31 октября 23:58 и оповещения о пропущенных звонках и сообщениях. Краем глаза замечаю какое-то движение, перевожу взгляд на зеркало. Оно по-прежнему стоит на своем месте в углу у окна, но его поверхность покрыта мелкой рябью, и сквозь эту рябь я вижу не отражение комнаты, а спальню в том деревянном доме. В ужасе вскакиваю с кровати, сжимая телефон в руке, и, не отрывая взгляда от зеркала, пытаюсь нащупать выключатель и включить свет. Нажимаю на клавишу в тот самый момент, когда телефон в руке неожиданно зажужжал.

— Ой, мамочки… — вскрикиваю от испуга и дернувшись отбрасываю телефон на кровать, — будь не ладен этот беззвучный режим.

Снова смотрю на зеркало, которое уже стало прежним — «простым красивым старым зеркалом», отражающим не какой-нибудь параллельный мир, а меня; перепуганную, бледную, с растрепанными волосами и широко раскрытыми глазами меня. Беру телефон, на табло 00:01 и сообщение от подруги: «перезвони мне, я переживаю». Строчу ответ: «Завтра вечером перезвоню. Все хорошо». Но хорошо ли на самом деле? Кладу телефон на тумбочку, ту, что с другой стороны кровати, подальше от зеркала. Сердце стучит где-то в горле, бешеным пульсом галопа. Руки трясутся. Иду на кухню, попутно включая свет во всей квартире, даже в кладовке, оставив дверь в нее открытой. Вспоминаю анекдот. Вопрос: почему человек боится стоматологов и темноты? Ответ: потому что мало ли стоматологов в этой темноте. Теперь не смешно. Включаю свет в ванной и на кухне, словно он может прогнать то, что прячется сейчас в тенях моего сознания. В один глоток допиваю давно остывший чай. Только теперь понимаю, что в квартире холодно. Окна весь день были открытыми. Подхожу к окну, откуда-то доносятся звуки флейты, но даже они не успокаивают. Интересно, играет тот же человек, что играл днем на пианино? Пытаюсь не думать о зеркале. «Розовые слоники, зеленые одуванчики, мимишный крокодил». Решаю заварить чай. Прислушиваюсь к самой себе. Странно, голода я не чувствую, да и на языке ощущается послевкусие пирожков. Так это был сон? Или все-таки не сон? Ничего не понимаю.

— Может я сошла с ума? — произношу вслух в надежде что услышав свой собственный голос мне станет легче.

Легче не становится. Глубоко вздыхаю и наливаю себе крепкого травяного чая. Ставлю стул у окна, крепко сжимаю горячую чашку, пью чай и наблюдаю за далекими огнями города. Окно кухни выходит во двор, дальше пустырь, за ним центральная дорога, а по ту сторону еще один новомодный элитный район и высотки. Понемногу успокаиваюсь и борюсь со сном, но в конце концов он побеждает, и я засыпаю прямо так, сидя у окна, устроив голову на скрещенных руках.

Просыпаюсь далеко не с первыми лучами солнца, рядом на подоконнике жужжит телефон, на автопилоте беру трубку, на экране неизвестный номер.

— Ало? — отвечаю заспанным сухим голосом, словно всю ночь пела в караоке.

— Светлана Игоревна? — раздается в трубке какой-то знакомый мужской голос.

— Да. — отвечаю я уже окончательно проснувшись и осматриваясь, в голове проносится «Фух в квартире».

— Это Петр, менеджер компании «Грузоперевозки по всему миру». Мы должны были созвониться для уточнения по поводу грузчиков.

— Доброе утро Петр. Спасибо что позвонили. Вчера совсем замоталась и забыла об этом. Думаю двух грузчиков будет волне достаточно, тяжелой мебели в газели нет. Как я помню грузчики оплачиваются отдельно водителю?

— Да, но можете электронным переводом на телефон указанный на нашем сайте.

— Не, я лучше наличными.

— Хорошо. И по поводу времени доставки.

— Я дома. Так что можете подъезжать.

— Отлично. Тогда газель подъедет в течении двух часов, с учетом пробок по городу. Будем рады видеть вас снова. Досвидание.

— Спасибо. Досвидание.

Отключаю звонок и смотрю время, 10:15, кладу телефон обратно на подоконник. В общем, время есть и для того, чтобы умыться, и для того, чтобы выпить кофе. Кофе я так и не нашла, но у меня в рюкзаке в боковом кармашке всегда лежит неприкосновенный запас «3 в одном» на всякий случай. До моей кофемашины ему как до луны, но за отсутствием таковой на данный момент сойдет. Ставлю чайник, иду умываться, но перед этим выключаю весь свет. Перед спальней на секунду замираю и выключаю свет, не входя, стараясь не смотреть напрямую в зеркало. Взгляд цепляется за тумбочку, на которой лежит мой телефон. Закрываю глаза и мотаю головой. Вспоминаю, что ночью оставила его именно там.

— Тогда как же…? — озвучиваю свои мысли вслух.

Срываюсь и несусь на кухню. Телефона на подоконнике нет. Несусь в спальню, хватаю телефон и открываю контакты. Неизвестный номер, отвеченный вызов, разговор минута с копейками.

— Черти что. — говорю скорее квартире чем самой себе и зачем-то осматриваю углы под потолком, кого я там хочу увидеть не знаю.

Выхожу из спальни, прихватив телефон. Пока умывалась, раза три на него посмотрела. Снова иду на кухню. Ночью думала, что подальше от зеркала безопасней. Теперь считаю, что безопасных мест в квартире нет. Смотрю на телефон, на табло 10:50. Кладу его на стол, но пока наливаю себе кофе, пару раз обернулась. Телефон оставался на месте. Снова цепляюсь за мысли о том, что произошло вчера, под ложечкой растет нервозный комок. Пытаюсь отвлечься. Смотрю в окно на яркое голубое небо и солнышко, выглядывающее откуда-то из-за угла дома. Не помогает. Допиваю кофе и решаю дождаться газель во дворе, заодно и гортензию посадить.

Надела кофту, взяла горшок и большую ложку вместо лопатки. Выхожу во двор. Сегодня так же тепло, как и вчера, но это для меня, мне почти всегда тепло, главное, чтобы ноги не мерзли. Выбираю место для своего саженца и приступаю к посадке. Земля мягкая, не промерзлая, а значит, можно укоренить поглубже. Спустя пару минут из подъезда вышел мужчина, на мгновение встречаемся взглядом, и я приветливо киваю. С соседями надо быть дружелюбной, но не назойливой, мало ли какая вдруг помощь понадобится. Он кивает в ответ и идет дальше, а у меня по спине пробегают мурашки. Странная улица, странный дом, все странное. Но, как говорила бабушка, «прежде чем судить других, начни с себя». Так что странная тут только я.

Заканчиваю с гортензией как раз к приезду газели.

А дальше все как в тумане. Расплачиваюсь с водителем и поднимаюсь вместе с грузчиками в квартиру. Обозначаю, куда ставить коробки, с ужасом смотрю на пыльные следы от их обуви, придется снова мыть пол. Заношу одну из коробок в спальню и замираю. Зеркало на мгновение идет рябью, так быстро, что это можно списать на игру света, но после ночи я-то знаю, что это не так. Ставлю коробку прямо на кровать и замечаю на тумбочке то, чего там раньше не было — большой толстый фолиант в потертом кожаном переплете с массивной металлической защелкой, которая клацнула, стоило мне только до нее дотронуться. «Дневник ходящих за зеркало» — гласит надпись на титульном листе. Странное название, но в нем есть что-то до боли знакомое, точно слово, которое ты вроде знаешь почти всю жизнь, но в данный момент никак не можешь вспомнить, как оно произносится, и в голове крутится «ну это? как его?». Чувствую, как земля начинает уходить из-под ног, боюсь, что провалюсь в зеркало прямо на глазах у грузчиков и потом их найдут мертвыми от сердечного приступа в моей квартире. Сажусь на кровать, сжимая в руках фолиант. Пальцы касаются кожаной обложки, и я понимаю, что дороги назад теперь уже точно не будет.

Грузчики все еще шумят в коридоре, таская коробки и чертыхаясь, что лифт в доме работает как-то странно, но теперь я их не слышу. Мой мир в мгновение сузился до этой книги, до запаха старой бумаги, до ощущения, что стоит мне перевернуть первую страницу, и все, что я знала о себе до этого дня, рассыплется в прах. Но при этом я наконец-то найду ответы на мучающие меня вопросы.

И я переворачиваю…