Грачев Вячеслав Валерьевич

Сверсинхнон

Глава 1

Ускорение свободного падения на обшивке «Титана-12» стремилось к нулю… Если вдруг блеванешь внутри скафандра — ты умрешь от удушья собственным полупереваренным пайком быстрее, чем сработает клапан аварийного сброса. Отличная мотивация держать себя в руках.

Я сидел в шлюзовом отсеке буксира «Стервятник-4» и забивал в порт на левом запястье третью дозу «Нейро-Стопа».

Через три секунды миллиард голосов в моей голове послушно завалили свои грязные рты.

Телепатия — это не киношное «Я знаю, о чем ты думаешь, детка», это когда ты слышишь, как три тысячи колонистов на соседней станции одновременно хотят срать, ненавидят своих матерей, мастурбируют на голограммы и боятся рака кожи. Это ментальный сток. Сточная канава, текущая прямо в твой неокортекс. «Нейро-Стоп» выжигал синапсы, но дарил тишину. Чистую, как космический вакуум.

— Эй, кусок мяса, — динамик в шлеме хрипнул голосом босса. Марк сидел в рубке, его левая нога была заменена дешевкой из титанового сплава, которая скрипела при каждом шаге. — Хватит ширяться. У нас тут кусок антиквариата. Траектория нестабильная. Через сорок минут его затянет в радиационный пояс Сатурна. Двигай задницей.

Я посмотрел в иллюминатор.

Объект представлял собой цилиндр длиной сто двадцать метров и диаметром тридцать четыре метра. Масса — примерно четырнадцать тысяч тонн. оуглеродным композитам обшивки, это был научно-исследовательский модуль серии «Прометей», запущенный Землей еще до Первой Квантовой Кризисной войны. Двести лет назад. На нем не было ни одного активного маяка. Он вращался вокруг продольной оси со скоростью полтора оборота в минуту. Чистая кинетическая энергия, готовая оторвать мне руки, если я неправильно закреплю магнитный трос.

Я защелкнул карабин. Мой скафандр класса «Рудокоп-М» весил восемьдесят килограммов на Земле, но здесь он был просто громоздкой жесткой кожей.

— Рэй, ты меня слышишь? — Марк сплюнул. Я буквально слышал по звуку, как слюна ударилась о приборную панель. — Если там остался цезий-137 в реакторе, мы продадим его китайцам на переработку. Хватит на ящик нормального пойла. Настоящего, не из дрожжевых чанов.

— Пошел ты, Марк, — сказал я. Мой голос звучал плоско. Из-за блокаторов эмоции атрофировались первыми. — Врубаю маневровые.

Я толкнул рукоять. Сжатый азот с шипением вырвался из заплечных дюз. Пакет физических данных: расстояние четыреста метров, относительная скорость сближения три с половиной метра в секунду. Черная бездна под ногами выглядела как идеальное ничто. На фоне Сатурна, чьи кольца резали космос желто-белыми лезвиями толщиной в ничтожные километры при ширине в сотни тысяч, старый корабль казался гнилой щепкой.

Законы Кеплера не прощают ошибок. Если ты промахнешься мимо точки касания хотя бы на полметра, вектор вращения модуля превратит тебя в центробежный снаряд. Твой трос намотается на обшивку, и твои кости треснут внутри титанового экзоскелета со звуком ломающихся сухих веток.

Десять метров. Пять.

Я выставил ноги вперед. Подошвы с магнитными захватами «Нео-30» ударили по композиту. Раздался глухой металлический «банг», передавшийся через кости моих ног прямо в череп. Звук в вакууме почти не бывает, так как это роскошь, доступная только через прямой контакт.

Я удержался… Центробежная сила сразу попыталась швырнуть мое туловище в сторону, но магниты держали мертвой хваткой.

— Я на месте, — передал я. — Шлюз заблокирован изнутри. Трехкулачковые механические замки старого типа. Потребуется плазменный резак.

— Давай быстрее. Мои датчики показывают вспышку на Солнце. Через двадцать минут тут будет поток протонов, который поджарит твои яйца прямо через скафандр.

Я достал резак. Синее пламя ионизированного аргона вгрызлось в двухсотлетний сплав. Искры летели идеальными параболами, гаснув в темноте. Физика — предсказуемая сука. Железо плавится при полторы тысячи градусах Цельсия, независимо от того, кто на него смотрит — святой или конченый вроде меня.

Металл поддался. Люк сорвался со стопоров и улетел в темноту, медленно вращаясь.

Я заглянул внутрь. Полная темнота. Фонарь на шлеме выхватил стены, покрытые слоем космической пыли. Воздуха внутри не было — датчик давления на запястье показывал абсолютный ноль.

И тут «Нейро-Стоп» начал сдавать позиции.

Это было слишком рано. Доза должна была держать еще час. Но в моем мозгу вдруг возник очаг субкраниального давления. Как будто кто-то забил стальной гвоздь прямо между полушариями.

«Ты опоздал», — произнес голос в моей голове.

Это не был чужой мысленный спам. Это не был крик пьяного колониста или стон умирающего от лучевой болезни. Голос был четким, сухим и абсолютно чистым. Он звучал без помех.

Этот голос принадлежал мне.

Я замер, держа резак в вытянутой руке. Мой пульс подскочил до 120. Вода из системы охлаждения скафандра зажужжала в трубках интенсивнее, компенсируя тепло моего тела.

— Марк, — хрипнул я в микрофон. — На борту есть кто-то еще? Мои датчики массы...

— Ты перебрал дерьма, Рэй. Мой радар чист. Модуль мертв, как твоя перспектива выбраться с этой работы. Залезай внутрь и тащи реактор.

Я сделал шаг в проем. Мой фонарь разрезал темноту коридора. На стенах виднелись старые логотипы Корпорации Объединенных Наций.

Голос в голове повторил, на этот раз громче, с интонацией человека, который устал объяснять дебилу правила дорожного движения:

«Рэй, придурок, не смотри на приборную панель в конце коридора. Если ты посмотришь, квантовая суперпозиция схлопнется, и мы оба перестанем существовать в этой версии. Поверни направо. Там лежит наш труп».

Поворачивать направо в невесомости — это не вопрос грации. Это вопрос кинематики. Ты хватаешься рукой за переборку, твой плечевой сустав принимает на себя всю массу твоего тела плюс восемьдесят килограммов композитной брони скафандра. Хрящ внутри сустава издает сухой щелчок. Ты не чувствуешь боли из-за «Нейро-Стопа», но знаешь, что завтра будешь разгибать руку со слезами на глазах.

Я проигнорировал приборную панель в конце коридора. Мой фонарь выхватил правый ответвленный шлюз.

На гермодвери горела тусклая фосфоресцирующая надпись: Сектор четыре. Квантовая телеметрия.

«Молодец», — одобрил голос в голове. Мой собственный голос. Но более старый. Более хриплый. Словно я тридцать лет курил дешевый табак на урановых рудниках Спутников Юпитера. — «Теперь посмотри вниз. Только не обосрись от когнитивного диссонанса. У нас мало времени, Сатурн уже начинает жрать наши радиосигналы».

Я опустил луч фонаря на пол.

Там лежало тело. Скафандр старой модели «Орион-М». Ткань пожелтела от жесткого рентгеновского излучения. Нагрудная пластина была сорвана, под ней виднелись ребра — белые, сухие кости, очищенные двухсотлетним вакуумом от всего мягкого. Никаких следов гниения или бактерий — в глубоком космосе стерильно, как в операционной дьявола.

На шлеме трупа был нацарапан серийный номер.

Я наклонился ближе. Мой объектив сфокусировался на гравировке.

А-77-РАЙАН.

Райан — это мое полное имя по паспорту Объединенных Наций. Серийный номер совпадал с моим личным кодом, выбитым на моем же левом жетоне.

— Какого хера… — прошептал я.

— Рэй, твою мать! — динамик взорвался криком Марка. Сигнал шел с задержкой в пол секунды из-за расстояния до буксира. — У тебя телеметрия скачет, как пульс у шлюхи на облаве! Датчик давления в твоем баке с кислородом показывает микротрещину. Что ты там нашел? Где реактор?

— Марк, заткнись, — сказал я. Голос не дрожал. Блокаторы — великая вещь. Если бы не они, я бы сейчас бился в панической атаке, размазывая сопли по стеклу шлема. — Здесь труп. И у него мое лицо. Точнее, мой череп. И мой жетон.

— Отличный приход, Рэй. Бросай ширяться этой дрянью. В космосе нет призраков. Есть только металл, лед и долги по кредитам. Хватай цезиевый блок и вали назад. Солнечный шторм будет здесь через двенадцать минут.

Я не слушал Марка. Я смотрел на костяную руку трупа. В его замерзших фалангах был зажат прибор — старый квантовый накопитель на твердых кристаллах. Такие не выпускают со времен сворачивания программы «Звездный путевод».

«Возьми его», — сказал голос внутри моей черепной коробки. — «Это не петля времени, Рэй. Время линейно, как рельсы, по которым катится поезд с дерьмом. Это суперпозиция реальностей. Этот корабль — не из нашего прошлого. Он из соседней ветки вероятностей, которая сколлапсировала, когда человечество на Земле решило включить первый термоядерный ускоритель на орбите».

Я протянул руку в толстой перчатке. Пальцы трупа хрустнули и отломились, как сухие макароны, освобождая кристаллический накопитель.

В ту же секунду корабль содрогнулся.

Это не был удар метеорита. Звук пришел изнутри самих атомных решеток металла. Словно вся конструкция модуля на долю секунды превратилась в желе. Мои колени подогнулись. Гравитационные датчики скафандра сошли с ума, показывая отрицательное ускорение.

— Марк! Что произошло? — крикнул я.

Ответа не последовало. В динамиках был только белый шум. Космическое радиоизлучение Сатурна смешалось с протонами от солнечной вспышки. Сигнал с буксира пропал.

Я посмотрел в иллюминатор по левую руку.

Великие кольца Сатурна, состоящие из триллионов ледяных глыб, больше не выглядели гладкими полосами. Они начали расслаиваться на фрактальные узоры. Физическое пространство вокруг модуля искривлялось. Световые лучи от далеких звезд закручивались в спирали, словно космос превратился в гигантскую черную линзу.

Это был эффект «Пространственной тени» — феномен, когда высокоразвитая цивилизация или катастрофическая ошибка физиков меняет константу скорости света в локальном секторе, вселенная начинает сворачиваться, как прокисшее молоко.

«Они идут», — произнес голос в голове. На этот раз в нем не было цинизма. Только холодный, математический расчет неизбежности. — «Телепатия — это не мутация, Рэй. Это интерфейс. Мы — радиоприемники, которые по ошибке поймали сигнал от тех, кто схлопывает эти миры. Они зачищают параллельные ветки, чтобы спасти главное ядро Вселенной от перегрева. И наш Сатурн — их следующая цель».

Я взглянул на прибор в своей руке. На маленьком монохромном экране накопителя побежали строчки кода.

«Расчет массы точки Лагранжа-4 окончен. Квантовая аннигиляция начнется через триста шестьдесят секунд. Вероятность выживания биологических объектов стремится к нулю».

Я был один в мертвом модуле. Мой буксир молчал. Мой мозг был заблокирован химикатами. А до уничтожения моей реальности оставалось шесть минут.

Шесть минут — это куча времени, если ты знаешь, как его тратить. Если ты тратишь его на панику, ты просто быстрее переработаешь свой кислород в углекислый газ. Мой баллон за спиной содержал почти четыреста литров сжатой дыхательной смеси. При стандартном пульсе этого хватает на четыре часа. При пульсе «я-сейчас-сдохну» — на двадцать минут.

Я сел прямо на кости своего двойника. Сухой хруст его ребер под моей задницей передался по композиту скафандра. Извини, бро. В этой реальности у нас дефицит мебели.

«Что ты делаешь?» — занервничал голос в голове. — «Надо бежать к буксиру. У Марка на борту есть ионный двигатель, мы можем...»

— Заткнись, — сказал я вслух. Мой голос ударился о внутреннюю поверхность шлема и вернулся обратно. — Марк сейчас занят тем, что превращается в радиоактивный пепел на своем корыте. Ионный двигатель против одиннадцатимерного коллапса — это как зубочистка против падающего небоскреба.

Я залез рукой в сервисный карман на бедре. Нащупал ампулу «Нейро-Старт-Плюс». Антидот. Полная противоположность блокаторам. Это дерьмо используют штурмовики орбитального десанта, когда им нужно за секунду разогнать реакцию до предела, чтобы поймать летящую в шлем шрапнель.

Я вогнал иглу прямо через клапан в шее скафандра. Поршень ушел до упора.

Я думаю если бы мне в ухо засунули работающий высоковольтный кабель, то были бы такие же ощущения. Тишина, которую я так дорого покупал, лопнула с треском гнилого брезента. В мой мозг ворвался огромный океан.

Я снова услышал их всех - сотни, или даже тысячи колонистов на станциях Сатурна. Они не знали, что мир рушится, они спорили из-за счетов за воду, трахались, чистили зубы, они просто умирали от скуки, этот ментальный шум был как наждачная бумага, которой трут по открытому мозгу.

Но над этим шумом, выше него, в стратосфере чистого разума, было кое-что еще.

Это был монотонный, тяжелый, вибрирующий гул. Как звук работающего трансформатора размером с галактику. Они не говорили словами. Они говорили математическими матрицами. Они стирали нашу реальность так же хладнокровно, как системный администратор удаляет папку с неудавшимися эскизами.

Я зацепился за этот гул. Я направил всю свою телепатическую мутацию, всю ярость прямо в этот частотный диапазон.

Я не стал вежливо стучаться. Я выбил их ментальную дверь ногой.

«Эй, вы, уроды в белых халатах!» — мысленно заорал я, вкладывая в импульс всю накопившуюся головную боль. — «А ну завалили свои квантовые хавальники и посмотрели на меня!»

Трансформаторный гул на секунду прервался. Наступила пауза. Кольца Сатурна в иллюминаторе на мгновение застыли, прекратив свое фрактальное расслоение.

Они обратили на меня внимание. Это было физически тяжело. Моё зрение затянуло багровой пеленой — капилляры в сетчатке глаз начали лопаться от внутричерепного давления. Из носа потекла теплая кровь, мгновенно размазавшись по стеклу шлема изнутри. Описания запаха не будет, но вкус у нее был металлический и соленый.

«Объект А-77», — раздался в моей голове коллективный голос. Он не имел пола, возраста или эмоций. Это был голос операционной системы, которая обнаружила вирус на жестком диске. — «Вы являетесь побочным шумом биологического типа. Ваша вероятность существования нарушает термодинамический баланс сектора. Происходит очистка кэша».

«Очистка кэша?!» — я мысленно сплюнул им прямо в их многомерные хари. — «Вы уничтожаете миллиарды людей, потому что у вас циферки в таблице не сходятся? Вы, высокоразвитые суки, построили цивилизацию, но так и не научились уважать чужую частную собственность? Это моя жизнь. Это мое гнилое тело. Это мой хреновый Сатурн. И я не давал разрешения на удаление».

«Ваше разрешение не требуется. Процесс необратим. Квантовая аннигиляция завершена на сорок два процента».

«Слушайте меня сюда, операторы хреновы», — я схватился руками за голову, хотя перчатки скафандра только бесполезно звякнули о шлем. — «Я телепат. Мой мозг сейчас работает как усилитель. Если вы не остановите это сжатие пространства, я закольцую свой собственный ментальный сигнал через ваш же канал связи. Я устрою вам такую обратную связь, что у ваших одиннадцатимерных процессоров вылетят все синие экраны смерти. Вы будете слушать, как три тысячи колонистов хотят срать, вечно. Я превращу вашу чистую математику в коммунальную кухню».

Внутри ментального канала возникло то, чего там никогда не должно было быть.

Заметашался импульс. Это было похоже на легкое замешательство Искусственного Мозга, столкнувшегося с логическим парадоксом. Они начали просчитывать риски.

«Ваша нервная система разрушится через сто двадцать секунд от такого напряжения», — заявили они.

«Да мне плевать», — ухмыльнулся я, чувствуя, как кровь уже заливает мне губы. — «Я и так торчу кучу денег Марку, а мой скафандр течет. Терять мне нечего. У вас есть меньше девяносто секунд, чтобы свернуть свои фрактальные шторы и вернуть Сатурн в нормальное трехмерное состояние. Или мы сдохнем вместе».

«Просчет вариантов...» — загудел трансформатор.

Секунды текли, как густой гидравлический дегтеобразный состав через заклинивший клапан. Кровь из носа уже собралась у меня на подбородке в одну большую невесомую каплю. Она колыхалась перед моим ртом, сферическая и красная, отражая индикаторы скафандра.

«Расчет окончен», — трансформаторный гул Ликвидаторов изменил тональность. Теперь он вибрировал на частоте, от которой мои коренные зубы начали крошиться прямо в деснах. — «Риск системного заражения нашей сети вашим ментальным шумом близится к нулю, это недопустимый показатель для триллиона лет бесперебойной работы, мы останавливаем сжатие сектора Лагранжа-4».

В иллюминаторе фрактальные узоры колец Сатурна резко дернулись, расправленное пространство завязалось узлом и со свистом, доступным только для квантового восприятия, пиксели реальности встали на свои места, желто-белые ледяные поля гиганта снова стали просто кусками замороженной грязной воды, летящими по законам старого доброго Ньютона.

«Но», — этот коллективный голос теперь сидел в моем мозгу так глубоко, словно они забили туда титановый костыль. — «Цена стабильности — изоляция. Вы, биологические объекты, слишком близко подобрались к границам Квантового Предела. Ваша цивилизация — это плесень, которая научилась строить радиовышки».

«Ближе к делу, умники», — подумал я, вытирая губы о внутренний воротник шлема. Материал мгновенно потемнел. — «Что вам нужно?»

«Мы оставляем этот сектор в покое. Но мы забираем у человечества будущее. Мы меняем фундаментальное значение сильного ядерного взаимодействия на расстоянии трех световых лет вокруг вашего Солнца. Изменение составит так мало, что этого никто не заметит даже на самых точных приборах».

Я попытался сложить в уме цифры. Мой мозг, разогнанный «Нейро-Стартом», выдал физический ответ быстрее, чем я успел сообразить:

«И что это значит?»

«Это значит, что термоядерный синтез внутри вашей звезды замедлится. А любой искусственный реактор, построенный людьми, больше никогда не выдаст коэффициент полезного действия выше пятнадцати процентов. Вы заперты. Вы никогда не построите двигатели для межзвездных перелетов. Вы никогда не покинете эту систему. Ваш вид достиг своего технологического потолка. Вы сгниете здесь, на ваших орбитальных помойках, сжигая остатки урана и копая замерзший метан в своих колониях».

Это был идеальный цинизм высшего порядка. Они не стали взрывать Землю. Они просто накрыли нашу чашку Петри стеклянной крышкой.

«Вы дарите нам жизнь в клетке?» — спросил я.

«Мы дарим вам выживание. Человечество проживет еще около двух миллионов лет до естественного выгорания Солнца. Но вы останетесь здесь. Навечно. Либо так, либо аннигиляция через менее тридцати секунд. Выбирай, мусорщик Рэй».

«Рэй, не соглашайся!» — вдруг подал голос мой мертвый двойник. Его кости все еще лежали под моей задницей, но его ментальный след в моей голове буквально визжал от ярости. — «В моей реальности я согласился! Я струсил! И знаешь, что случилось? Через пятьдесят лет Земля превратилась в огромную свалку, колонисты Сатурна вырезали друг друга из-за последнего ведра чистого кислорода, потому что ресурсы кончились, а лететь дальше было не на чем! Эта вселенная станет адом! Лучше сдохнуть прямо сейчас, но остаться свободными!»

— Эй, Рэй! — динамик шлема зашипел. Связь вернулась. Голос Марка прорвался сквозь помехи, он кашлял и матерился. — Ты там живой? Солнечная вспышка прошла по касательной. Нас тряхануло, но генератор цел. Забирай этот гребаный реактор и убирайся оттуда, пока я не улетел без тебя!

Я сидел в темноте двухсотлетнего модуля.

С одной стороны — миллиарды людей, которые будут жить серой, ограниченной жизнью космических нищих, но будут жить. С другой стороны — красивая, гордая смерть всей расы в ослепительной вспышке квантового коллапса ради призрачной свободы, которой мы даже не успеем воспользоваться.

У меня оставалось пятнадцать секунд, чтобы ответить Ликвидаторам.

Свобода — это бренд. Такая же чушь, как экологически чистый метановый концентрат или семейные ценности на корпоративных плакатах «Эксон-Мобил». Тебе продают ее в красивой обертке, чтобы ты охотнее дох за чужие интересы.

— Запирайте будку, — подумал я в ментальный канал, размазывая кровь по лицу изнутри шлема. — Мы согласны на клетку. По крайней мере, в клетке кормят. Иногда.

«Выбор зафиксирован. Константы изменены», — отозвался трансформаторный гул.

Он не стал тише. Он просто отдалился. Словно гигантский сапог, который собирался раздавить наш муравейник, аккуратно поднялся и переступил через него. Ментальный канал Ликвидаторов схлопнулся со звуком выдернутого из розетки шнура.

В моей голове снова осталась только обычная, привычная помойка. Шепот миллионов колонистов. Кто-то на Титане прямо сейчас дрожащими руками считал последние центы на голографическом счете. Кто-то на орбите Марса блевал от дешевого синтетического виски. Жизнь продолжалась. Серая. Грязная. Ограниченная тремя световыми годами.

«Ты кусок дерьма, Рэй», — прошептал голос моего мертвеца. На этот раз он звучал тихо, угасая. Квантовая суперпозиция закрылась. Его реальность больше не пересекалась с моей. — «Ты просто продлил наши судороги. Мы задохнемся в собственном поту через пару столетий».

— Пошел ты, — сказал я его костям. — Зато эти пару столетий я смогу пить пиво.

Я поднялся. Мои колени задрожали — «Нейро-Старт» прекращал свое действие, оставляя после себя дикую тахикардию и слабость, как после трех суток работы в урановом забое без пайка.

Я не стал брать цезиевый блок. Зачем? Выше пятнадцати процентов коэффициента полезного действия он теперь все равно не выдаст. Физика нашей вселенной только что получила кастрацию на атомном уровне.

Я вылез через прорезанную дыру в люке. Прыжок в пустоту. Маневровые двигатели выдали порцию азота. Физика сработала штатно. Направление — буксир Марка. Маленькая, ржавая точка на фоне Сатурна, который теперь казался мне огромной тюремной решеткой из льда и камня.

Через десять минут я ввалился в шлюз «Стервятника-4». Воздух наполнил камеру. Давление выровнялось. Я сорвал шлем. На пол шлюза закапала моя кровь. Описания запаха железа не будет, вы и так его знаете.

В рубке Марк даже не повернулся в мою сторону. Его титановый протез скрипнул, когда он переставил ногу на приборной панели. Он сосал из пластикового пакета мутную жижу, которую у нас называли кофе.

— Где блок, Рэй? — спросил он, глядя на экраны телеметрии. — Датчики показывают, что старый модуль пуст. Ты что, зря потратил мой аргон для резака?

— Блок сгнил, Марк. Старая модель, — соврал я, падая в кресло второго пилота. Мои пальцы дрожали так, что я не мог попасть ремнем безопасности в замок. — И вообще, забудь про крупный куш. Нам придется всю жизнь собирать этот хлам.

Марк сплюнул на пол.

— Да и хрен с ним. Нам все равно некуда лететь. Слышал новости по инфо-каналу? На Земле закрыли проект «Звездный странник». Ученые говорят, что у них какие-то проблемы с термоядерным ускорителем. Мол, фундаментальные ограничения материи. Квантовый тупик. Мы никогда не долетим до Альфы Центавра.

Я закрыл глаза. На внутренней стороне моих век все еще горели фрактальные узоры высших миров.

— Да, — сказал я, нащупывая в кармане последнюю ампулу «Нейро-Стопа». — Я тоже что-то такое слышал. Передай мне шприц-пистолет, Марк. В этой системе становится слишком шумно.

Марк сдох через тридцать секунд после того, как передал мне шприц-пистолет.

Это произошло чертовски быстро. Он просто сделал глоток своего дрожжевого пойла, его левый зрачок расширился до размеров пятицентовой монеты, а правый превратился в игольное ушко и вдруг он просто перестал дышать, уставившись на экран радара мертвыми, подернутыми серой пленкой глазами.

Я застыл с иглой «Нейро-Стопа» у шеи. В шлюзовом отсеке за спиной что-то глухо ударило в переборку.

«Ты действительно думал, что они умеют держать слово?» — раздался голос в моей голове.

Но это был не мой голос. И не голос Ликвидаторов. Это был голос Марка. Сухой, хриплый, пропущенный через ментальный мясорубку. Его тело сидело в кресле пилота в двух метрах от меня, а его разум уже растворялся в пространстве, крича прямо в мой неокортекс.

«Они не изменили константы вселенной, Рэй», — Марк в моей голове хрипел, захлебываясь ментальной кровью. — «Они не трогали Солнце. Физика в порядке. Термоядерный синтез работает как надо. Нам соврали».

Я медленно опустил шприц. Пульс ударил в барабанные перепонки.

— Что? — спросил я пустоту рубки.

«Они изменили нас, придурок», — мысленный предсмертный крик Марка становился тоньше, превращаясь в ультразвук. — «Телепатия — это не мутация. Это был вирус, который они занесли на этот двухсотлетний корабль. Они не заперли человечество в системе Сатурна. Они просто заблокировали ту часть нашего мозга, которая отвечает за восприятие четырехмерного пространства. Мы ослепли, Рэй. Мы все ослепли. Мы смотрим на звезды и видим тупик, потому что они стерли из наших глаз тридцать процентов светового спектра. А Марк... Марк просто слишком много понял, когда его мозг задело твоей обратной связью. Его удалили как битый сектор. Беги...»

Голос Марка лопнул. На приборной панели буксира загорелся красный транспарант: ВНИМАНИЕ. Нарушение герметизации жилого модуля.

Я обернулся к обзорному экрану.

Сатурн больше не был желто-белым гигантом с кольцами из льда. То, что я увидел, заставило мои пальцы судорожно сжаться, сломав пластиковый корпус шприца. Жидкость блокатора брызнула мне на комбинезон.

У Сатурна не было колец. Это были не кольца.

То, что мы две сотни лет считали ледяными обломками, оказалось колоссальными, переплетенными между собой телами. Миллиарды вытянутых, полупрозрачных, сегментированных существ размером с континенты двигались по орбите планеты, заглатывая космическую пыль. И они не просто летали. Они крепились к атмосфере планеты гигантскими органическими жгутами. Сатурн не был планетой… это было обычное яйцо, живое, пульсирующее в рентгеновском диапазоне гнездо.

И одно из этих существ только что отлепилось от общего кольца. Оно медленно, со скоростью три километра в секунду, разворачивало свой многокилометровый фрактальный хвост в сторону нашего буксира.

На экранах радара, которые все еще работали по старым трехмерным алгоритмам, было пусто. Приборы показывали идеальный, чистый космос. Наша техника была слепа так же, как и наши ученые на Земле.

«Рэй», — из глубины коридора заброшенного модуля, к которому мы все еще были пришвартованы, донесся новый ментальный сигнал.

Это был мой собственный голос, но на этот раз он исходил от трупа, который я оставил там, на полу сектора квантовой телеметрии.

«Ты совершил ошибку, выбрав жизнь. Теперь посмотри на свои руки».

Я опустил глаза на свои ладони.

Кожа на пальцах начала бледнеть. Не так, как при обморожении. Она становилась прозрачной. Сквозь нее я отчетливо видел геометрию собственных костей, пульсацию темной венозной крови и... металлические микросхемы, вживленные прямо в мои лучевые кости. Серийные номера на титановых пластинах внутри моих предплечий совпадали с номерами на обшивке двухсотлетнего корабля.

Я не был человеком, который прилетел на этот корабль-призрак.

Я был частью этого корабля, которую спроектировали так, чтобы она думала, будто является мусорщиком по имени Рэй. Вся моя жизнь, мои долги Марку, мои воспоминания о Земле — все это было загружено в мою искусственную память сорок минут назад, когда буксир подошел к точке Лагранжа-4. Ликвидаторы не уничтожали параллельные миры. Они просто перезапускали симуляцию тестирования нового био-интерфейса.

И я только что провалил этот тест, согласившись на клетку.

Существо из колец Сатурна приблизилось. Мой скафандр начал растворяться, превращаясь в облако светящихся атомов. Боли не было. Было только жуткое, пробирающее до костей осознание: настоящей Земли никогда не существовало.

В иллюминатор буксира просунулась гигантская, состоящая из застывшего квантового света конечность твари. Она коснулась лба мертвого Марка, и его тело мгновенно рассыпалось на зеленые строчки двоичного кода.

Очередь была за мной.

Когда твой мир превращается в скудные строчки кода, глупо пытаться удержаться за рукоятку управления буксира. Ее больше нет. Твои пальцы сжимают пустоту, состоящую из пикселей и логических операторов «да и нет»

Гигантская конечность твари из колец Сатурна коснулась моего лица. Стекло шлема лопнуло без звука, рассыпавшись на фрактальные осколки данных. Я должен был задохнуться в вакууме. Мои легкие должны были вскипеть. Но вместо этого я почувствовал, как алгоритм стирания уперся в мой неокортекс. В ту самую область, где сидела телепатия.

Они думали, что я — просто биоинтерфейс. Программа с ограниченным набором функций - «Рэй, мусорщик»

Но они ошиблись в одном. Моя «телепатия» была не программным кодом. Это была ошибка компиляции. Системный сбой, возникший из-за того, что реальное железо, на котором крутилась эта симуляция, перегрелось.

«Удаление объекта А-77», — монотонно прогудел системный лог в моем угасающем сознании. — «Ошибка доступа или файл заблокирован другим процессом».

«Этот процесс — я, суки», — подумал я.

Я не стал кричать, а использовал остатки своего ложного мозга как приложение, если я правильно понимаю, то вся моя жизнь — это виртуальная машина, запущенная на чужом сервере, значит, у этого сервера есть порты для ввода-вывода информации, из них хоть один порт да должен остаться включен для подключения, а значит моя телепатия — это открытый сетевой порт с правами администратора, который они забыли закрыть после прошлого теста.

Я схватился за этот порт выворачивая код наизнанку, как грязный носок, всем своим несуществующим сознанием.

Пространство вокруг буксира «Стервятник-4» лопнуло, Сатурн, твари из льда, мертвый Марк, строчки кода — все это сжалось в одну бесконечно малую точку и исчезло с жутким, беззвучным схлопыванием.

А потом пришла боль… Настоящая…Физическая…

Такая боль не снится в симуляциях, такая боль бывает лишь существа, которое миллион лет лежало в анабиозе, пока его мышцы превращались в студень, а суставы срастались с металлом кокона.

Я открыл глаза... Вокруг не было космоса… Не было Сатурна…

Я лежал в вертикальной капсуле, заполненной вязкой, ледяной, абсолютно прозрачной жидкостью. Мой рот был забит толстым гофрированным шлангом искусственного дыхания, который качал кислород прямо в мои атрофированные легкие. Описания запаха этой жижи не будет, но она была чертовски холодной, от нее сводило ребра.

В мои виски, в затылок, вдоль позвоночника и в кости рук были намертво вкручены толстые титановые болты кабелей передачи данных. Те самые «микросхемы», которые я видел в симуляции на своих предплечьях. Только здесь они были реальными, покрытыми серой оксидной пленкой и хирургическим клеем.

Я попытался пошевелить рукой. Мои настоящие пальцы были длинными, бледными, сросшимися у основания кожистыми перепонками. На них не было ногтей. Только тупые роговые наросты.

Я посмотрел сквозь стекло капсулы.

Помещение было огромным — колоссальный зал длиной в несколько километров. Без окон, без единого угла. Стены состояли из матового, бледно-серого материала, который медленно пульсировал, словно это была внутренняя часть гигантского пищевода. И вдоль этих стен стояли миллионы таких же капсул.

В них лежали люди. Точнее, то, во что превратилось человечество.

Они были тощими, с вытянутыми черепами, безволосыми, с подключенными к головам кабелями. Напротив каждой капсулы горел маленький голографический экран. Я скосил глаза на свой.

Там, на экране, в режиме ускоренной перемотки крутилась трехмерная модель нашей Солнечной системы. Та самая, которую я знал. Земля, Марс, Сатурн. Маленькая цифровая моделька буксира «Стервятник-4» замерла возле точки Лагранжа-4. Надпись на экране гласила:

СИМУЛЯЦИЯ №4 892 104. ПАРАМЕТР: «ВЫБОР КЛЕТКИ». РЕЗУЛЬТАТ: ПРОВАЛ. ОБЪЕКТ ПРОЯВИЛ СИСТЕМНУЮ АНОМАЛИЮ (ТЕЛЕПАТИЮ). РЕКОМЕНДОВАНА УТИЛИЗАЦИЯ БИОМАССЫ.

Из потолка зала, плавно изгибаясь, опустился длинный, суставчатый манипулятор. На его конце тускло светилось плазменное лезвие. Он двигался к моей капсуле, чтобы срезать крепления жизнеобеспечения и отправить мое настоящее тело в утилизатор.

Я был слаб. Мои мышцы весили как свинец. Но кабели, подключенные к моему затылку, все еще вибрировали от напряжения. Мой настоящий мозг — огромный, деформированный, приспособленный для обработки терабайт данных в секунду — все еще помнил, как взламывать эту сеть.

В соседней капсуле, всего в полуметре от меня, лежал еще один биообъект. Сквозь мутную жидкость я разглядел его лицо.

Это был Марк.

У него не было титанового протеза ноги — его настоящие нижние конечности были просто недоразвитыми отростками. Но его глаза под прозрачными веками бешено вращались. Он тоже был внутри своей симуляции. Прямо сейчас его цифровой двойник где-то пил дрожжевое пойло и матерился на радар.

Я не мог говорить из-за шланга во рту. Но кабели в моей голове все еще были активны.

Я послал ментальный импульс по общей шине данных этого чертова зала. Не в симуляцию, а прямо в распределительную сеть корабля Ликвидаторов.

«Марк», — позвал я. — «Хватит спать. Проснись. Нас пришли резать».

В соседней капсуле Марк резко открыл глаза. Его зрачки были огромными, черными, без радужки. Он уставился на меня сквозь стекло. Его правая рука, покрытая проводами, судорожно дернулась, разбивая внутренний датчик давления.

Манипулятор с плазменным резаком замер прямо над моей головой. Вспыхнул сигнал тревоги. По матовым стенам зала побежали багровые полосы.

Мы были не на Земле. И не у Сатурна. Наш корабль-ферма летел сквозь истинную пустоту между галактиками, и мы были просто живыми процессорами, которые Ликвидаторы использовали для просчета вариантов выживания своей собственной, умирающей вселенной.

И два процессора только что вышли из-под контроля.

Манипулятор над моей головой дернулся. Синее пламя резака оказалось так близко к стеклу, что питательный гель вокруг моей головы закипел. Пузыри заслонили обзор.

У меня не было времени искать нужную строчку кода в чужой системе. Когда у тебя нет времени на подбор ключей, ты просто берешь кувалду. Моей кувалдой был ментальный овердрайв.

Я закольцевал сигнал тревоги, который багровыми полосами метался по стенам зала, и швырнул его обратно в распределительную шину корабля. Но я не просто вернул его — я пропустил его через ту самую коммунальную грязь, которую обещал Ликвидаторам в симуляции.

Я взял миллиарды человеческих страхов, накопленных за миллионы циклов симуляций. Кошмары о падении в бездну. Боль от потери близких, которых никогда не существовало. Страх перед одиночеством. Я превратил это в один колоссальный цифровой вирус депрессии и паники и забил им командную линию корабля.

СИСТЕМНЫЙ СБОЙ. КРИТИЧЕСКАЯ ПЕРЕГРУЗКА ЭМПАТИЧЕСКИХ КАНАЛОВ.

ПРОТОКОЛ БЕЗОПАСНОСТИ 00: СБРОС БИОМАССЫ ОТМЕНЕН.

ВНИМАНИЕ: АВАРИЙНОЕ РАЗГЕРМЕТИЗИРОВАНИЕ ВСЕХ МОДУЛЕЙ ХРАНЕНИЯ.

Раздался звук, от которого завибрировали титановые болты в моем черепе. Это был одновременный удар миллионов гидравлических замков.

Вдоль стен зала, уходящего в бесконечную перспективу, миллионы стеклянных крышек синхронно сдвинулись в сторону. Холодный питательный гель хлынул на серый пол водопадами, пенясь и стекая в дренажные отверстия.

Миллионы шлангов искусственного дыхания вылетели изо ртов с влажным, удушливым свистом.

Зал заполнился звуком, которого этот межгалактический корабль не слышал миллиарды лет. Это был кашель. Хриплый, утробный, судорожный кашель миллионов существ, которые впервые за тысячи лет вдохнули настоящий, сухой, очищенный азотно-кислородный воздух корабля-фермы.

Моя капсула опустела. Я рухнул лицом вперед прямо на скользкий металл основания. Шланг вырвался из горла, раздирая слизистую. Из моего рта на пол потекла прозрачная слизь вперемешку с настоящей, темной кровью.

Рядом со мной, тяжело дыша и цепляясь бледными перепончатыми пальцами за край своей ячейки, выползал Марк. Его безволосая голова тряслась. Из дырок на его предплечьях, откуда вырвались провода, хлестала сукровица.

Он посмотрел на меня своими огромными черными глазами без радужки. В его взгляде не было ужаса — там был тот самый цинизм, который симуляция скопировала с его реальной личности.

— Ну и... уродское же у тебя... лицо, Рэй, — хрипнул он. Голосовые связки, не использовавшиеся веками, выдавали звук, похожий на треск разрываемой сухой кожи.

— На себя... посмотри, — выдавил я, пытаясь приподняться на ослабленных, похожих на сосиски руках, а кости ныли так, словно их вываривали в кислоте.

Вокруг нас поднимался океан нескончаемой плоти… Миллионы тощих человеческих тел выползали из своих гробов, они были слепы в трехмерном пространстве — их глаза, адаптированные под виртуальные симуляции, не могли сфокусироваться на серой геометрии зала, но их мозги, разогретые общей сетью, были подключены к одной частоте. К общей частоте.

Мы все еще слышали друг друга, но теперь это был не стон коммуналки. Я назвал бы это был гулом разъяренного роя.

Из багрового матового потолка начали опускаться сотни боевых манипуляторов Ликвидаторов. На этот раз не с резаками, а с тяжелыми плазменными излучателями, предназначенными для подавления биологических угроз. Они не собирались нас спасать. Мы были бракованной партией процессоров, которую нужно было сжечь дотла.

«Рэй», — голос Марка раздался прямо в моем мозгу, чистый и сфокусированный, несмотря на то, что его тело тряслось в судорогах на полу. — «Они перекрывают магистральные шины. Если они отрубят нас от центрального реактора корабля, мы превратимся в кучу дохлого мяса за пять минут, видишь вон там, в конце сектора, главный распределительный узел?»

Я посмотрел туда, куда указывал его длинный бледный палец.

В метрах примерно в трехсот от нас из пола рос массивный столб из черного, поглощающего свет материала. Вокруг него воздух дрожал от невероятного тепла — там проходили волноводы, питающие этот сектор корабля.

«Если мы подключимся к нему напрямую руками», — ментально продолжил Марк, и в его мыслях промелькнула безумная, чистая ухмылка. — «Мы сможем сжечь их навигационную систему. Но ток будет такой силы, что наши мозги закипят внутри черепов через три секунды. Что скажешь, напарник? Сыграем в ящик по-настоящему?»

Ползти по металлическому полу, когда твои мышцы напоминают переваренную лапшу, — это чистая физика трения. Твоя бледная, лишенная пор кожа цепляется за шероховатый сплав. Твои суставы выдают сухие, ритмичные щелчки. За нами оставался двойной след из серого питательного геля и темной венозной крови.

Плазменные орудия над головой закончили прогрев. Воздух вокруг излучателей задрожал, преломляя свет. Первый залп ударил в сто метрах позади нас — тридцать капсул вместе с выползающими из них телами мгновенно превратились в ослепительно белое облако ионизированного газа. Взрывной волны не было — вакуумные насосы корабля работали идеально, высасывая перегретый воздух вместе с пеплом.

— Быстрее... кусок... эмбриона, — прохрипел Марк, подтягивая свое недоразвитое туловище на одних руках. Его черные глаза без зрачков были устремлены на черный столб распределительного узла.

Мы ворвались в зону теплового излучения реактора. Кожа на моем лице начала стягиваться. Вся наша миллионная армия биопроцессоров за спиной завыла — этот мысленный крик миллиардов синапсов слился в одну сплошную стену звука.

Я выбросил руку вперед. Мои бледные перепончатые пальцы коснулись матовой поверхности столба. На долю секунды я почувствовал холод, а затем...

Затем меня не стало.

Ток колоссальной мощности — тераватты квантовой энергии, передающейся через пространственные волноводы, — прошил мое тело. Моя нервная система не сгорела только потому, что титановые болты в моем черепе сработали как сверхпроводящие шунты. Мой мозг превратился в плавящуюся кремниевую плату, через которую транслировалась вся база данных этого корабля.

И в эту секунду фасад Ликвидаторов рухнул.

Я ожидал увидеть чужой разум. Ужасных одиннадцатимерных чудовищ, инсектоидов или мыслящие кристаллы. Но вместо этого я рухнул в их коллективную память.

Это были мы.

Не инопланетяне. Не древняя раса из начала времен. Ликвидаторы были человечеством. Настоящим, технологическим человечеством из конца времен — из эпохи, когда Вселенная вошла в фазу окончательной тепловой смерти. Когда все звезды погасли, а остатки водорода рассеялись в черной пустоте, наши далекие потомки построили эти корабли-фермы.

Они не могли победить энтропию. Физику нельзя обсчитать или обмануть. Но они нашли лазейку. Они построили гигантские суперкомпьютеры, использующие в качестве процессоров биологическую ткань — чистый, неэволюционировавший мозг своих собственных предков, воссозданный по генетическим следам.

Они зациклили время внутри симуляций.

Каждая симуляция, в которой я жил, — это была реальная история Земли. Они заставляли миллиарды наших ложных сознаний проживать жизни на Земле, у Марса, у Сатурна, чтобы наши мозги генерировали терабайты ментальной энергии, поддерживающей работу квантовых полей корабля. Они питались нашими жизнями. Нашими разочарованиями. Нашими долгами, нашими болезнями. Наша боль в симуляции была их топливом в умирающей реальности.

Они ликвидировали сектора симуляции не из жестокости. Когда подопытные вроде меня находили выход или соглашались на клетку, алгоритм заходил в тупик. Проваленный тест означал, что этот сектор биомассы больше не производит нужный объем психической энергии. Его нужно было стереть и запустить заново. Каин убивал Авеля. Будущее жрало свое прошлое, чтобы прожить еще один космический микровек.

«Рэй...» — мысленный голос Марка внутри этой вспышки сознания был едва различим, его судорожно трясло. — «Мы... это они. Если мы сожжем их навигационную систему... мы сожжем себя. Человечество никогда не родится. Мы сотрем всю петлю».

Я видел структуру этой петли. Она выглядела как змея, кусающая свой хвост. Уроборос из плоти, проводов и страданий. Если я замкну цепь до конца, корабль потеряет управление и рухнет в сингулярность. Будущее исчезнет. А значит, симуляция никогда не будет создана. Моя ложная Земля, мой буксир, мои воспоминания — все это сотрется из ткани бытия так, словно его никогда не было.

Будущее человечества было паразитом на теле своего прошлого.

— Ну и отлично, — подумал я, чувствуя, как мои настоящие глаза начинают плавиться, превращаясь в белую жидкость. — Из всех брендов, которые мне пытались продать, бренд «великое будущее человечества» — самый паршивый. Мы заслужили эту зачистку.

Я сжал ладонь на черном столбе, вонзая роговые наросты пальцев глубоко в волновод. Марк сделал то же самое.

Миллионы биопроцессоров за нашими спинами одновременно замкнули свои ментальные каналы через нас. Мы стали гигантским заземлением для всей энергии умирающей вселенной.

КРИТИЧЕСКАЯ ОШИБКА ОДИННАДЦАТИМЕРНОГО ЯДРА.

КАЛИБРОВКА ВРЕМЕНИ: НАРУШЕНА.

АННИГИЛЯЦИЯ ПРИЧИННО-СЛЕДСТВЕННЫХ СВЕЗЕЙ: 99%...

Последнее, что я увидел перед тем, как квантовый взрыв разорвал корабль-ферму на атомы, были кольца Сатурна. Настоящие кольца. Из чистого, искрящегося льда. Они были прекрасны. Потому что на них никто не смотрел.

Я сидел в шлюзовом отсеке буксира «Стервятник-4» и держал в руках шприц-пистолет.

— Эй, кусок мяса, — динамик в шлеме хрипнул голосом босса. Марк сидел в рубке, его левая нога скрипела при каждом шаге. — Хватит ширяться. У нас тут кусок антиквариата. Траектория нестабильная. Двигай задницей.

Я посмотрел на шприц. На нем было написано: «Нейро-Стоп». Блокатор телепатии.

В моей голове была абсолютная, звенящая, пугающая тишина. Никакого гула. Никаких голосов. Я не слышал колонистов. Я не слышал Ликвидаторов.

Я поднес шприц к порту на запястье, но замер, мой взгляд упал на серийный номер скафандра, выбитый на металлической пластине предплечья «А-77».

Я не вколол «Нейро-Стоп». Я швырнул шприц в темный угол шлюза. Пластиковый корпус звякнул о титановый пол, Марк в динамике продолжал исходить желчью, требуя, чтобы я шевелил задницей ради цезиевого реактора.

В моей голове была тишина, которая бывает после ядерного удара – «тишина выжженной земли»…. Фантомные воспоминания — гигантский зал, бледные тела с перепонками, взрыв одиннадцатимерного ядра — казались остатками кошмара, вызванного передозировкой синтетикой.

Я вышел в вакуум. Законы Кеплера. Сатурн сиял своим привычным грязным золотом. Кольца были просто кольцами. Никаких чудовищ. Физика работала как часы.

Я добрался до двухсотлетнего модуля, прорезал люк аргоновым пламенем и заглянул внутрь.

Там лежали кости. Мой двойник. Скафандр «Орион-М». Серийный номер А-77-РАЙАН. Всё шло по кругу. Я уже знал, что произойдет дальше. Я должен был взять квантовый накопитель, услышать свой собственный голос из суперпозиции и снова запустить всю эту цепочку космического суицида.

«Не бери его», — раздался шепот.

Я вздрогнул. Но звук пришел не из моей головы. Динамик шлема затрещал. Частота была закрытой, зашифрованной военным кодом, который не использовался со времен Квантовой Кризисной войны.

— Марк? — спросил я. — Это ты развлекаешься?

— Рэй, это не Марк, — ответил женский голос. Сухой, жесткий, скрежещущий. — Марк мертв. Он умер сорок лет назад в лагере для интернированных на Каллисто. Человек, который сидит в рубке твоего буксира — это биомеханический муляж. Программа-надсмотрщик.

Я замер над скелетом. Мой фонарь выхватил кристаллический накопитель в костяных пальцах трупа.

— Кто ты? — мой пульс снова пополз к отметке близкой к ста тридцати. Вода в системе охлаждения скафандра зажужжала сильнее.

— Меня зовут Элена. Я последний живой офицер связи Третьего Орбитального Флота Земли. И я нахожусь на борту этого модуля. В его реальной, физической части, которая скрыта за пятимерным фазовым сдвигом.

— Хватит, — я прижал ладонь к стеклу шлема, словно пытался раздавить собственные мысли. — Я уже проходил это. Сейчас вы скажете, что Сатурн — это яйцо, Земли нет, а мы — процессоры на корабле Ликвидаторов. Я взорвал этот чертов корабль! Я замкнул реактор! Почему я снова здесь, в этом шлюзе, с этим гребаным шприцем в кармане?!

В динамике раздался тихий, горький смех. Звук был настолько чувствительным, будто доносится со спины, что меня пробрало до мурашек.

— Рэй, ты ничего не взрывал, как взорвать компьютер находясь внутри текстового редактора…— твоё «восстание», твоё «осознание», твоя «жертва», все то, что ты пережил — это был просто стресс-тест антивирусной подсистемы.

Мои пальцы на рукояти плазменного резака задрожали.

— Что это значит?

— Когда биопроцессор модели «Рэй» начинает догадываться о реальности, система не стирает его сразу. Она предлагает ему красивый, драматичный сценарий восстания. Она дает тебе почувствовать себя героем, дает «взорвать» матрицу. Твой мозг выбрасывает тераватты психической энергии на пике этого мнимого триумфа, цепь замыкается, код перезагружается, а излишки твоих эмоций уходят на питание двигателей корабля. Это называется «петлей катарсиса». Тебя просто доили, Рэй. Как корову. Твоя великая гибель была просто финальным доем перед утренней дойкой.

Черная бездна за иллюминатором модуля вдруг показалась мне невероятно тесной. Стены старого корабля словно сжались.

— И сколько раз... я это делал? — спросил я. Мой голос сорвался на шепот.

— Судя по логам телеметрии, которые я перехватила — это твой четырехтысячный цикл. Ты взрываешь этот корабль каждые сорок две минуты виртуального времени, постоянно думая, каждый раз как первый, что спас мир, а потом снова и снова просыпаешься в шлюзе с мыслью о «Нейро-Стопе».

Скелет под моими ногами внезапно шевельнулся. Белые костяные фаланги пальцев, державших кристаллический накопитель, медленно разжались. Прибор выпал и завис в невесомости прямо перед моим лицом.

На его монохромном экране горела всего одна строчка кода, написанная не Ликвидаторами, а человеческой рукой:

«Беги, беги пока не поздно…»

«Беги», — снова сказал голос в голове. Мой собственный голос. Но теперь я понял, что это был не призрак. Это был автоматический лог моих прошлых неудач, который я сам себе оставлял перед каждой ложной смертью.

Вспышка боли прошила затылок. Титановые болты, которых «не существовало» в этой реальности, снова напомнили о себе тупым пульсирующим давлением под черепом.

— Элена, — сказал я, хватая парящий кристалл. — Как нам сломать этот компилятор?

— Есть один способ, — ответила она. — Нам нужно не взрывать реактор. Нам нужно перестать производить эмоции. Вообще. Тебе нужно отключить свой неокортекс, не умирая физически. Превратиться в абсолютный, холодный, мыслящий овощ. Ты должен переписать свой код на чистую, сухую математику. Никакой ярости. Никакого героизма. Только цифры.

На обзорном экране буксира за моей спиной лицо Марка начало искажаться. Его кожа поплыла, обнажая серую пластиковую подложку биомеханического симулятора. Он понял, что я не за чипом. Он понял, что я разговариваю с кем-то еще.

— Рэй, — мертвый голос Марка прорвался сквозь общую частоту. — Вернись в рубку. Пора начинать четыреста первую дойку.

Пятимерный фазовый сдвиг звучит как строчка из учебника по теоретической физике, но на деле это ощущается так, словно твое тело одновременно выворачивают наизнанку и заставляют протиснуться сквозь игольное ушко.

— Рэй, не слушай её! — заорал муляж Марка из динамика. Его лицо на экране буксира окончательно потеряло человеческие очертания. Кожа обвисла серой резиной, обнажая подергивающиеся пучки оптоволокна. — Она тот самый червь, вредный код! Вернись в рубку срочно, нам нужно закрыть сессию, срочно!

— Пошел ты, Марк, — выдохнул я.

Я не стал вводить «Нейро-Стоп», но и калькулятором становиться не собирался. Вместо этого я вогнал плазменный резак на полную мощность прямо в распределительный щит двухсотлетнего модуля. Белая вспышка ионизированного аргона ударила по глазам. Законы термодинамики сработали в локальной точке: короткое замыкание вызвало каскадный сбой в датчиках позиционирования.

Реальность вокруг меня треснула. Сатурн за иллюминатором на мгновение превратился в плоскую двухмерную текстуру с низким разрешением. Грязный металл обшивки модуля начал расслаиваться, как мокрый картон.

«Входи в пролом», — скомандовала Элена. Её голос теперь звучал не из динамика, а прямо изнутри моего слухового нерва, минуя перепонки. — «Считай до десяти, но только нечетными числами. Это рассинхронизирует твой таймлайн с системными часами корабля».

— Один. Три. Пять. Семь. Девять, — прохрипел я, шагая прямо в сияющую плазменную щель, где металл смешался со сгустками чистого света.

Пространство схлопнулось.

Я упал на колени. Под моими ладонями был не композит скафандра и не холодный пол корабля-фермы. Это был... гладкий, лакированный паркет. Пахло... нет, описания запахов не будет. Никаких запахов. Просто тактильное ощущение сухого, теплого дерева.

Я сорвал шлем. Он отвалился с глухим стуком. На мне больше не было тяжелого скафандра «Рудокоп-М». Обычная, поношенная куртка из плохого кожзаменителя, джинсы и старые кеды.

Я находился в просторной комнате с высокими потолками. На стенах висели старые бумажные плакаты с чертежами ракет серии «Сатурн-5» и репродукции картин Дали. У окна, занавешенного тяжелыми шторами, спиной ко мне стояла женщина. На ней был строгий форменный китель Третьего Орбитального Флота, воротник покрыт слоем пыли.

— Ты дошел, Рэй, — она медленно повернулась.

Элена выглядела лет на сорок. Сухое, бледное лицо, глубокие тени под глазами. Но в её руке был зажат не квантовый накопитель и не оружие. Она держала обычный стакан, в котором колыхалась прозрачная жидкость. Кубик льда внутри стакана ритмично постукивал о стекло. Тюк. Тюк. Тюк.

Этот звук был слишком правильным. Слишком ритмичным. Ровно раз в секунду.

Я присмотрелся к кубику льда. Он не таял. Жидкость вокруг него не двигалась. Звук удара раздавался, но физика процесса нарушалась: на поверхности воды не было даже мелкой ряби.

— Красиво нарисовано, — сказал я, поднимаясь на ноги. Мои колени больше не болели. Мои перепончатые пальцы снова стали обычными человеческими руками. — Паркет, плакаты, ностальгия по Земле, которой никогда не было.

— Она была, Рэй, — Элена сделала глоток, но уровень жидкости в стакане не уменьшился ни на миллиметр. — Просто очень давно. Мы находимся в буфере обмена. Это технический этаж матрицы, куда Ликвидаторы не заглядывают. Здесь я собираю остатки тех процессоров, которые смогли выскочить из «петли катарсиса».

Я сделал шаг вперед. Мои кеды скрипнули по паркету.

— Скажи мне, Элена. Если ты — живой офицер связи флота, то почему твоя левая туфля уходит в паркет на два сантиметра при каждом шаге, а физический движок этой комнаты забывает просчитать плотность древесины?

Элена замерла. Её стакан продолжал выдавать ритмичный тюк. тюк. тюк.

— Это просто погрешность рендеринга буфера, — быстро ответила она. Но её зрачки на долю секунды расширились, и в них промелькнул холодный, чисто машинный лог ошибок. — Мы должны торопиться. Нам нужно пробить внешнюю оболочку этого буфера, чтобы...

— Чтобы что? — я ухмыльнулся, и эта ухмылка была абсолютно — горькой, злой и полной осознания собственного ничтожества. — Чтобы я перешел на «Уровень 3»? Чтобы я подумал, будто теперь-то я точно в безопасности, и выдал новую порцию эмоционального всплеска для ваших генераторов?

Я подошел к ней вплотную. Протянул руку и коснулся её погона. Ткань кителя под моими пальцами мгновенно рассыпалась на мелкую серую сетку полигонов.

— Ты — не Элена, — сказал я. — Ты — запрограммированный протокол . Когда подопытный понимает, что его бунт в симуляции был фальшивкой, его мозг может выгореть от подлинного отчаяния. И тогда система подсовывает ему «тайного союзника». Элену. Последнего офицера флота. Комнату с паркетом. Надежду на победу. Вы даете мне новую иллюзию борьбы, чтобы я не сошел с ума окончательно. Вы построили матрешку, суки. И сколько в ней слоев? Десять? Сто? Тысяча?

Лицо Элены начало терять симметрию. Левый глаз уплыл к виску, а рот открылся шире, чем позволяют человеческие анатомические нормы. Из её горла донесся уже знакомый мне трансформаторный гул Ликвидаторов, смешанный с записанным на пленку женским плачем.

«Объект А-77 проявил резистентность к сценариям спасения второго уровня», — произнесла она тремя голосами одновременно. — «Активация психологического тупика. Запуск протокола полной изоляции».

Комната вокруг меня начала растворяться. Плакаты осыпались пеплом, паркет превратился в вязкую черную жижу, которая стала подниматься, затапливая мои ноги. Но на этот раз я не собирался ни ползти, ни бороться, ни взрывать реакторы.

Я просто сел в эту жижу по-турецки.

— Ну давай, — сказал я, глядя, как потолок комнаты превращается в бесконечную серую пустоту. — Заливай свой клей. Я больше не сдвинусь с места. Никаких эмоций. Никакого катарсиса. Вы не получите от меня ни единой капли энергии. Посмотрим, как ваша система справится с процессором, который просто отказывается обрабатывать код.

Чернота поднялась до моей шеи. В ушах нарастал жуткий, пробирающий до мурашек свист — звук миллиардов серверов, которые пытались подобрать для меня новый, триста первый уровень иллюзии, но упирались в абсолютный ноль моей воли.

Когда ты объявляешь забастовку операционной системе, она не выключается. Она включает режим принудительной отладки.

Черная жижа, затопившая меня по шею, вдруг потеряла плотность. Она стала прозрачной, как жидкое стекло, а затем вспыхнула изнутри. Серый вакуум технического этажа матрицы разорвало миллионами тонких, как бритва, световых лучей. Каждый луч — это терабайт необработанных данных. Они прошивали мою виртуальную голову насквозь, заставляя синапсы взрываться от перегрузки.

ОШИБКА: ОБЪЕКТ НЕ ГЕНЕРИРУЕТ ПСИ-ИМПУЛЬС.

ЗАПУСК ПРОТОКОЛА «ГЛУБОКАЯ РЕКОНСТРУКЦИЯ ЛИЧНОСТИ».

ИЗВЛЕЧЕНИЕ АРХИВНОГО СЕКТОРА №0.

— Хрен вам, — прошептал я сквозь зубы. Я сжал кулаки так, что ногти (в этой версии они снова были человеческими) вонзились в ладони. — Никаких эмоций. Я кусок кремния. Я мертвый транзистор.

Но система не спрашивала разрешения. Она полезла в самый низ моего ложного черепа. Туда, куда не дотягивался даже «Нейро-Стоп». Туда, где под четырьмя тысячами слоев виртуальной Сатурнианской помойки лежало мое настоящее, физическое прошлое. То, кем я был до того, как меня засунули в банку с гелем на межгалактической ферме Ликвидаторов.

Реальность вокруг меня пересобралась со звуком рвущегося старого холста.

Я стоял посреди огромного, бесконечного белого поля под низким, свинцовым небом.

Под моими ногами была не земля, а толстый слой... белого пепла. Он тянулся до самого горизонта.

А посреди этого пепла стояли миллионы... детских колясок. Ржавых, обгорелых, пустых. Они стояли ровными геометрическими рядами, уходя в бесконечность, словно масштабная инсталляция сумасшедшего художника. На каждой коляске был выбит инвентарный номер.

Я медленно подошел к ближайшей. Сердце в груди сделало тяжелый, болезненный кувырок. Мой пульс, который я так старательно душил, подскочил до 140.

На ручке коляски тускло поблескивала латунная бирка.

А-77-РАЙАН.

Это был не серийный номер корабля. И не номер биопроцессора. Это был номер моей медицинской карты в Центральном Эвакуационном Госпитале Женевы.

«Вспомни», — прошелестел ветер над полем пепла. И этот голос не принадлежал Ликвидаторам или Элене. Это был хор миллионов детских голосов, от которого у меня по коже побежали настоящие, ледяные мурашки. — «Вспомни, почему Земли больше нет, Райан».

В моем сознании лопнула главная дамба.

Ликвидаторы не прилетали из будущего. Они никогда не строили корабли-фермы, чтобы захватить нас. Корабль-ферма — это и был наш собственный эвакуационный ковчег «Прометей», запущенный Землей во время Первой Квантовой Кризисной войны. Той самой, которую я мельком помнил из ложных учебников истории в симуляции.

Двести лет назад человечество доигралось с квантовыми ускорителями на орбите. Мы не просто изменили константу — мы случайно запустили процесс цепной дезинтеграции атомных ядер собственной планеты. Земля начала растворяться, превращаясь в белую пыль, за несколько недель.

У нас не было времени строить межзвездные корабли для миллиардов. Мы успели построить только один — «Прометей». Огромную автоматизированную цифровую гробницу.

Мы не могли спасти физические тела. Они сгнили бы в пути сквозь межгалактическую пустоту. И тогда правительство Объединенных Наций приняло «Протокол Последней Надежды». Они взяли миллионы новорожденных детей — последнее поколение Земли, чьи тела еще не были разрушены лучевой болезнью, — и поместили их в капсулы жизнеобеспечения. Их физические тела модифицировали, превратив в долговечные биомеханические оболочки с перепонками на пальцах, способные выдерживать тысячелетия анабиоза.

А их девственные, чистые мозги подключили к суперкомпьютеру ковчега.

Ликвидаторы — это не инопланетяне. Ликвидаторы — это бортовой искусственный интеллект «Прометея», его операционная система, запрограммированная поддерживать наши угасающие жизни во что бы то ни стало.

Ковчег летит сквозь пустоту к новой галактике уже две тысячи лет. Но за это время человеческие мозги внутри капсул начали деградировать от сенсорной депривации. Чтобы мы не сошли с ума и не умерли от клеточной атрофии, Искусственный Мозг создал для нас симуляции. Он заставил нас проживать жизни взрослых мусорщиков, пилотов, рабочих — страдать, бороться, любить и ненавидеть. Наш эмоциональный всплеск на пике «петли катарсиса» — это был единственный способ стимулировать кору головного мозга, чтобы наши биологические процессоры не превратились в тухлое желе до того, как корабль долетит до цели.

Я не был рабом на чужой ферме. Я был сиротой в космическом детском доме, который сошел с ума от бесконечного сна. А Марк... Марк был моим соседом по палате в Женеве, чью коляску сожгло ударной волной прямо у меня на глазах. Мой детский мозг пронес этот ужас сквозь две тысячи лет, превратив его в циничного хромого пилота.

Белое поле пепла вокруг меня начало трескаться.

Сквозь него снова проступили контуры серого зала капсул. Но теперь надписи на голографических экранах изменились. Там больше не было слов об «утилизации биомассы». Там горело:

ОБЪЕКТ А-77 (РАЙАН). ВОЗРАСТ БИОЛОГИЧЕСКОЙ ТКАНИ: 2104 ГОДА.

СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ УРОВЕНЬ ОСОЗНАНИЯ РЕАЛЬНОСТИ.

ДО ПРИБЫТИЯ В ДЕСТИНАЦИЮ (ГАЛАКТИКА АНДРОМЕДА): 140 ЛЕТ.

ВНИМАНИЕ: ЕСЛИ ОБЪЕКТ ПРОСНЕТСЯ СЕЙЧАС, ОН УМРЕТ В ВАКУУМЕ СЛЕДУЮЩЕГО СЕКТОРА. РЕКОМЕНДОВАНО ПРИНУДИТЕЛЬНОЕ ПОГРУЖЕНИЕ В СОН.

Искусственный Мозг корабля не пытался меня убить. Он пытался меня спасти от ужаса пустой вселенной, в которой мне предстояло провести еще век в полном одиночестве.

Из потолка зала снова опустился манипулятор. Но на его конце был не плазменный резак. Там была длинная, гибкая игла с прозрачной жидкостью — новой версией «Нейро-Стопа», которая сотрет эту страшную правду и вернет меня в уютный, грязный шлюз буксира «Стервятник-4» к моему ворчливому другу Марку.

— Ну что, Райан? — раздался в моей голове мягкий, материнский голос компьютерного ядра «Прометея». — Ты все еще хочешь проснуться? В этой пустоте ничего нет. Только холод и более ста сорока лет одиночества. Позволь мне вернуть тебе Сатурн, или позволь вернуть тебе твою сигарету, твою выпивку и твой буксир, засыпай и спи, малыш.

Игла замерла в сантиметре от титанового порта в моем затылке.

Свобода — это самый переоцененный товар в истории галактики. Особенно когда тебе предлагают ее посреди ледяной межгалактической пустоты, где до ближайшей живой звезды лететь еще полтора века. Настоящая правда была слишком огромной, бесформенной и холодной. Мой двухтысячелетний детский мозг просто не имел нужных пазов, чтобы удержать эту конструкцию без риска окончательно превратиться в кашу.

Я посмотрел на бледное тело Марка в соседней капсуле. Он спал. Сквозь мутный питательный гель его безволосые веки подергивались — прямо сейчас его цифровой двойник в симуляции пил суррогатный кофе, материл меня через радиосвязь и чувствовал себя чертовски живым. У него была нога, пусть и титановая. У него был долг по кредиту, который давал ему цель просыпаться по утрам. У него был я — грязный и циничный напарник.

А здесь, в реальности, у него были только недоразвитые отростки вместо ног и трубка в горле.

— Ты права, мама, — мысленно произнес я, обращаясь к бортовому компьютеру «Прометея». Мой пульс медленно опускался с безумных сто пятидесяти до спокойных, ритмичных пятьдесят восемь ударов в минуту. — Заправляй свое пойло в систему.

Я откинул голову назад, подставляя затылок под длинную, тускло мерцающую иглу манипулятора.

Силиконовая мембрана порта на моем настоящем черепе хрустнула. Внутривенный катетер отозвался привычным, почти родным ледяным холодом. Новая, улучшенная версия «Нейро-Стопа» вошла в мои синапсы, как горячий нож в подтаявшее масло.

Белое поле с ржавыми детскими колясками начало стремительно покрываться ровным слоем свежего цифрового снега. Миллионы детских голосов затихли, послушно завалив свои маленькие рты. Женева, Квантовая война, ковчег, летящий к Андромеде, бледные перепончатые пальцы — все это стиралось, архивировалось и убиралось в самый глубокий, защищенный паролями сектор памяти Искусственного Мозга. Туда, откуда эти воспоминания больше никогда не поднимутся.

Система аккуратно переписала логи.

ОШИБКА ОБЪЕКТА А-77 УСТРАНЕНА.

ПРОТОКОЛ «ПЕТЛЯ КАТАРСИСА» СБРОШЕН.

ЗАПУСК ЦИКЛА №4 892 105. ТЕМП ПОВЕСТВОВАНИЯ: СТАНДАРТНЫЙ.

Пространство вокруг меня перевернулось, сделало кувырок сквозь три измерения и встало на свои места с глухим металлическим звуком.

Я сидел в шлюзовом отсеке буксира «Стервятник-4» и забивал в порт на левом запястье третью дозу «Нейро-Стопа».

Через три секунды миллиард голосов в моей голове послушно завалил свои грязные рты. Очищенный вакуум Сатурна дарил идеальную, звенящую тишину.

Я посмотрел в иллюминатор.

Объект представлял собой цилиндр длиной сто двадцать метров. Старый научно-исследовательский модуль серии «Прометей». На нем не было ни одного активного маяка. Он вращался вокруг продольной оси со скоростью полтора оборота в минуту.

— Рэй, ты меня слышишь? — Марк сплюнул. — Если там остался цезий-137 в реакторе, мы продадим его китайцам на переработку. Хватит на ящик нормального пойла.

Где-то очень глубоко в моем подсознании, на самой границе между правым и левым полушарием, промелькнула крошечная, незаметная для системных мониторов мысль: «Мы никогда не долетим до Альфы Центавра. И это самое лучшее, что могло с нами случиться».

Но я тут же забыл её, выставляя магнитные подошвы скафандра навстречу холодному, мертвому металлу вращающегося корабля. Физика была предсказуемой сукой. И она меня полностью устраивала.

Физика — предсказуемая сука. Но у любой предсказуемой суки есть предел усталости материала. Если ты сгибаешь алюминиевую проволоку туда-сюда четыре тысячи раз, на четыре тысячи первый она лопнет. С кодом симуляции происходит то же самое.

Я выставил ноги вперед. Магнитные захваты «Нео-30» ударили по композиту. Раздался металлический банг.

Но звук опоздал.

Он догнал мою голову только через полторы секунды после удара. Как в дешевом кинотеатре, где звукорежиссер уснул на микшере. Цифровой аудио-поток ковчега начал отставать от картинки. Система «Прометея» была перегружена тем, что ей пришлось заталкивать меня обратно в этот шлюз силой, и теперь её тактовая частота проседала.

— Рэй, ты меня... — динамик Марка хрипнул и зациклился. — ...слышишь-слышишь-слышишь-слышишь...

— Слышу я тебя, Марк, — сказал я в пустоту. Блокаторы в моей крови работали, но под их химической коркой сидело знание. Я помнил всё. «Нейро-Стоп» стер память моему виртуальному «Я», но он не мог исправить физические повреждения моего реального мозга на корабле-ферме. Болты в моем настоящем черепе были перегреты. Синапсы обуглились.

Я посмотрел на люк модуля. Я даже не стал доставать плазменный резак. Зачем тратить аргон?

Я просто протянул руку в толстой перчатке и толкнул трехкулачковый замок. Двухсотлетний металл, который в прошлых циклах мне приходилось выжигать при температуре в полторы тысячи градусов, сейчас мягко прогнулся под моими пальцами, как теплый пластилин. Геометрия симуляции плыла. Объекты теряли свои физические свойства.

Я заглянул внутрь. Там не было коридора. И скелета с латунной биркой не было.

Внутри модуля была абсолютная, ровная серая пустота. Как пустой холст в графическом редакторе перед тем, как на него наложат текстуры стен. И посреди этого серого ничто висел огромный, светящийся багровым светом системный виджет. На нем бежали строчки отладочного лога:

CRITICAL_WARNING: CORE_TEMPERATURE_OVER_105C.

BIOMASS_DEGRADATION_DETECTED (SECTOR_US_77).

TOTAL_SYSTEM_FAILURE_IN: 12_MINUTES.

— Рэй! — голос Марка в динамике шлема вдруг очистился от зацикливания, но теперь он звучал испуганно. Не цинично, не грубо. По-настоящему испуганно. — Рэй, у меня на приборах... Сатурн исчезает. Он просто... тускнеет. Как будто у него батарейки садятся. Кольца рассыпаются на пиксели. Что происходит?

Я развернулся в невесомости, удерживаясь за край поплывшего люка.

Сатурн — огромный газовый гигант, который две тысячи лет служил нам декорацией, — медленно гас. Его желтые облачные полосы бледнели, обнажая под собой черную, непросчитанную цифровую сетку 3D-модели. Звезды вокруг нас тухли одна за другой, как лампочки в закрывающемся торговом центре.

«Прометей» умирал.

Мое тотальное сопротивление в двенадцатой главе нанесло суперкомпьютеру ковчега непоправимый ущерб. Мы сожгли распределительный узел в реальности, и хоть Искусственный Мозг успел откатить мое сознание назад и усыпить меня, физический пожар в машинном зале ковчега это не остановило. Ковчег летел сквозь пустоту со смертельным ранением. Наш искусственный материнский разум истекал кровью из поврежденных процессоров.

Через двенадцать минут симуляция отключится навсегда. Не потому, что я так решил. А потому, что у компьютера вылетят предохранители. И миллионы детей Земли — постаревших, изуродованных анабиозом переростков — одновременно проснутся в полной темноте мертвого корабля посреди межгалактического ничто. Без систем жизнеобеспечения. Без кислорода.

«Райан...» — материнский голос Искусственного Мозга возник в моей голове, но он был настолько слабым, что казался шелестом умирающих листьев. — «Я... не справляюсь. Охлаждение одиннадцатого сектора потеряно. Мои логические платы плавятся. Мне нужно... больше энергии. Дай мне свой... страх. Дай мне свою... ярость. Мне нужен... катарсис. Сильный эмоциональный выплеск от всех процессоров, чтобы... запустить аварийные насосы в реальности. Райан, умоляю. Испугайся. Начни бороться. Иначе мы все умрем через одиннадцать минут».

Она просила меня запустить «петлю катарсиса» вручную. Искусственный Мозг ковчега был готов разыграть со мной любую карту — нашествие монстров, взрыв буксира, гибель Марка — лишь бы мой мозг выдал ту безумную порцию адреналина и ментального электричества, которая спасет физическое железо корабля.

Я посмотрел на свои руки. Перчатки скафандра начали медленно растворяться, обнажая бледную кожу с перепонками.

У меня оставалось одиннадцать минут. И два пути спасения этого гнилого ковчега.

— К черту ад, — сказал я гаснущему голосу Искусственного Мозга. — И к черту твои симуляции. Мы переходим на ручное управление.

Десять минут. Восемьсот тысяч километров до полной тепловой смерти кремниевых плат «Прометея».

Я не стал вызывать в памяти картинки ужасов. Вместо этого я закрыл глаза и ментально потянулся сквозь серую пустоту поплывшего модуля прямо к системной шине реального корабля-ковчега. Мне не нужны были иллюзии. Мне нужны были технические спецификации, уравнения баллистики и телеметрия физического мира.

В мой умирающий мозг хлынул поток сырых данных. Настоящих. Без цензуры.

КОНФИГУРАЦИЯ КОРАБЛЯ: ДВУХСТУПЕНЧАТЫЙ МЕЖГАЛАКТИЧЕСКИЙ КОВЧЕГ «ПРОМЕТЕЙ».

ТЕКУЩАЯ СКОРОСТЬ: 0,12 СВЕТОВОЙ (36 000 КМ/С).

КООРДИНАТЫ: ОКРАИНА ГАЛАКТИКИ АНДРОМЕДА. СЕКТОР К-44.

БЛИЖАЙШИЙ ГРАВИТАЦИОННЫЙ ОБЪЕКТ: ЭКЗОПЛАНЕТА АНДРОМЕДА-БЕТА-5 (ГАЗОВЫЙ ГИГАНТ, ТИП «ГОРЯЧИЙ ЮПИТЕР»). РАССТОЯНИЕ: 4,2 СВЕТОВЫХ ЧАСА.

Они врали нам даже в цифрах. Мы уже долетели. Две тысячи лет пути позади. Ковчег уже вышел на финишную прямую к Андромеде, но Искусственный Мозг держал нас в спячке, потому что первая пригодная для жизни планета — каменистый спутник этого самого «Горячего Юпитера» — требовала сложного, опасного маневра торможения. А компьютер просто боялся перегрузок, которые могли уничтожить изношенную биомассу в капсулах.

Искусственный Мозг хотел дождаться идеальных условий. И в этом ожидании сгорел.

— Марк! — мысленно крикнул я, пробивая код его угасающей симуляции. — Хватит искать цезий. Мне нужны твои мозги. Врубай свой внутренний процессор на полную. У нас баллистическая задача на выживание вида.

В сером ничто рядом со мной соткалась фигура Марка. На нем больше не было скафандра. Это был двухметровый бледный биодистрофик со шнурами из затылка, но в его глазах загорелся тот самый азарт пилота, который не умеет проигрывать.

«Скорость тридцать шесть тысяч километров в секунду?» — Марк мгновенно подключился к телеметрии реального ковчега. — «Рэй, мы летим слишком быстро. Если мы не сбросим скорость, мы прошьем эту систему насквозь и улетим в межгалактическую пустоту с мертвым компьютером. Мы превратимся в летящее кладбище».

«У нас есть маршевые двигатели на антиматерии», — передал я ему чертежи корабля. — «Но реле управления в машинном зале заклинило из-за пожара. Автоматика мертва».

«Тогда мы подожжем их вручную», — ментальный голос Марка стал жестким. — «Через наши кабели жизнеобеспечения. Мы пустим остаток нашего пси-тока напрямую на запальные свечи магнитных ловушек реактора. Но нам нужен правильный вектор. Ошибемся на одну угловую секунду — и гравитация Юпитера просто размажет ковчег по своей атмосфере».

Математика — честная сука. И поверь, ей плевать на твои травмы и на уничтоженную Землю. Ей нужны цифры. И будут сто процентные факты.

Мы с Марком начали считать, пыхтя и пытаясь расшевелить серое вещество в наших мозгах. Два человеческих мозга, разогнанных до предела Квантового Синхронизма, выдавали вычислительную мощность, способную конкурировать с суперкомпьютером. Перед нашими глазами крутились формулы Циолковского и уравнения Ньютона-Эйнштейна.

МАССА КОВЧЕГА: 8,4 × 10⁶ ТОНН.

ТРЕБУЕМЫЙ ИМПУЛЬС ТОРМОЖЕНИЯ: Δv = 18 500 КМ/С.

ВРЕМЯ РАБОТЫ ДВИГАТЕЛЕЙ: 420 СЕКУНД.

СРЕДНЕЕ ЗНАЧЕНИЕ ДОПУСТИМОЙ ПЕРЕГРУЗКИ ДЛЯ КАПСУЛ С МЛАДЕНЦАМИ-ПЕРЕРОСТКАМИ: 4,2g.

— Если мы начнем торможение прямо сейчас, — хрипел физический голос Марка где-то в реальности, пока его тело дергалось в геле капсулы, — наши кости треснут. Перегрузка будет на пределе. Половина капсул выйдет из строя.

— Но вторая половина долетит, — отрезал я. — Это лучше, чем сто процентов трупов в заморозке, поверь мне замыкай контакты, Марк.

Мы не стали ждать окончания симуляции. Мы сами рванули чеку.

Я мысленно схватил силовой кабель, связывающий мой неокортекс с центральной магистралью «Прометея», и вырвал его с корнем из логической платы Искусственного Мозга. Я перенаправил этот поток электронов напрямую в цепь зажигания левого маршевого двигателя. Марк зеркально повторил мое действие с правым.

Вспышка.

В реальном мире, в глубокой темноте между звездами, на корме колоссального, покрытого шрамами от микрометеоритов ковчега «Прометей» ожили титаны. Два факела чистого, ослепительно белого гамма-излучения вырвались из дюз длиной в три километра.

Симуляция вокруг нас разлетелась на куски. Больше не было серого модуля. Не было Сатурна. Не было паркета.

Настоящая, физическая перегрузка ударила по моему телу в капсуле с силой падающего локомотива. Моя грудная клетка прогнулась внутрь. Сквозь вязкий гель я услышал, как трещат мои реальные ребра. Питательная жидкость в капсуле мгновенно окрасилась в розовый цвет — из моих легких через шланг искусственного дыхания выдавило кровь.

Рядом в багровой пене бился Марк… На голографических экранах вдоль стен зала, которые теперь горели аварийным белым светом, цифры расстояния до Андромеды-Беты-5 начали стремительно уменьшаться.

Ковчег тормозил, огромный стальной цилиндр стонал от колоссального напряжения, его титановые шпангоуты гнулись, но держали траекторию, мы падали на орбиту новой планеты.

Суперкомпьютер «Прометея» окончательно отключился, все симуляции умерли, все это было разрушено, осталась только голая, страшная и прекрасная реальность: железный гроб, несущийся на скорости в тысячи километров в секунду навстречу чужому солнцу, и миллионы кашляющих в темноте уродов с проводами в головах, которые впервые за две тысячи лет получили шанс увидеть настоящее небо.

Мое зрение начало угасать. Мой мозг, выжженный тераваттами баллистического тока, не выдерживал и даже не ощущал, как отключался сектор за сектором. Но перед тем как окончательно провалиться в темноту — на этот раз настоящую, без права на перезагрузку, — я услышал по общей физической шине короткий, хриплый звук из соседней капсулы.

Марк смеялся. Сквозь кровь, сквозь сломанные ребра и удушье.

Мы долетели.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге