Сверхчеловек

Глава 1

Я глядела на него молча, сидя на окне. Потом он решил протереть его — пересадил меня на стул перед обеденным столом, прислонил к спинке и повернул мою голову в сторону окна. Мятный свет луны заливал комнату, отражаясь бликами на моей белой, неестественно белой коже.

Он подставил к окну табуретку. Развернулся, шаря по карманам и матерясь. Потом замер. Бросился ко мне, наклонился и зашептал горячо и страстно, тряся за плечи. По комнате разошелся ритмичный хрустальный звон.

— Я, кажется, понял, что резало меня изнутри, да... — начал он. — Тошнота! Меня тошнит! Когда город — огромный, страшный город — вот-вот рухнет на меня с непередаваемой высоты, раздавит, уничтожит... к горлу подступает! Что ты молчишь? Не молчи же!

Он отпрянул от моего холодного, почти неживого взгляда. Это обожгло, как огнём.

За окном город висел в непробиваемом мраке. Неоновый угар ложился на меня, делая меня цветной.

Он положил на табуретку какую-то скатёрку, отряхнул её и, подметая пол веником, уже, впрочем, не так запальчиво, стараясь не смотреть на меня лишний раз, пробормотал:

— Бог? Ты говоришь бог? Есть, правда, ещё одна проблема: бог умер. В двадцатом веке бога не стало, его благословенный щит рассыпался, а тело сравняли с землёй. Человек остался один на один с безликой вечностью.Ты меня понимаешь? Элизабет?

Он рассмеялся, встал на табуретку и, пыхтя, потянулся к шторам. Срывая гардину, он швырялся плодами своего откровения. Он непобедим, так он уверен.

— Но разве вечность страшна? Она не имеет смысла! А я тем и отличаюсь, что я — мысль, я незамутнённое сознание. Если я могу осознать, объять необъятное — не значит ли это, что я вечен, огромен, я — чистый разум, пусть я в тенётах. Своего рода полубог! Я могу походя раздавать смысл всему вокруг, наделять его целью существования!

Своего рода полубог справился с гардиной, отшвырнул её в угол комнаты, схватился за тряпку и начал оттирать раму.

— Я могу подойти и сказать тебе: «Ты — человек». — Он кричал в пустоту оконного проёма, не в силах даже взглянуть на ту, кого секунду назад назвал человеком. — И ты промолчишь. Я могу сказать вечности: «Не существуй!» — и её не станет. Назову космосом — и она им станет. Осмыслена, значит — подчинена. Бог умер? Да здравствует новый Бог! Богочеловек, сам себе смысл, сразивший вечность, стоящую на изрубленном теле уже мёртвого божества.

Он расхохотался, распахнул окно и жадно затянулся свежим ночным воздухом с прохладным полуночным вкусом. Он был на вершине, в точке забвения, подобно богу победы. Я усмехнулась про себя, холодными стеклянными губами.

— Я всесилен! Я один! Если нет меня — ничего нет. Ничто не истинно, всё дозволено, когда только я — я один, носитель смысла!

Он вдруг задумался. Хмуро стоя на табуретке перед окном, посмотрел на меня.

— Ты не веришь?

«Верю! Я тебе верю!» — немо кричала я.

— Ты не веришь. — Он досадливо саданул по стене. — Ну так смотри же! Смотри! Я этого хочу, я могу! Никого не станет!

Он шагнул на подоконник и выпрыгнул из окна.

Потом было много людей, все они проходили мимо: в синей форме, в чёрных траурных одеждах. Был бородатый с огромным крестом. Он пришёл ещё один раз, тёмной ночью, совсем один. Его глаза были похожи на глаза полубога, но другие. Среброкрестный кропил всё святой водой и что-то яростно мне говорил. А я только глядела на окно и ненавидела — он загораживал вид. Черноризец наклонился и посмотрел мне в глаза, сжимая крест.

Потом убежал в слезах.

Квартиру продали, и грузчик, выносящий ненужные вещи, поднял, сжав за шею грубыми пальцами, меня на уровень глаз.

— Старьё.

Швырнул в чёрный мусорный мешок к множеству старых книг, которые полубог читал. Шея хрустнула и надломилась, голова съехала на бок. Грузчик не видел, как из холодного, почти мёртвого моего глаза катится горячая живая слеза. Он отнял у меня вид на окно — всё, что от Него осталось.

Каждый миг, никем не тронутая, я глядела за стекло и только и думала о том, что желаю его вернуть. Почему он не зашёл ко мне и не переложил, не переставил, отдавая холоду моих глаз своё живое тепло. Он больше не вернется, да? Значит, если всё это неправда, то и я — не человек?