Сумерки старого города

1. Arrival

Белый Конь едет вниз по кочерге. Того и гляди упадет.

Письмо принёс огромный грач, чуть не разбивший клювом оконное стекло. Дарья мяла конверт с серебряным срезом и поглядывала на нахохлившуюся птицу, сердито косившуюся на неё с подоконника.

- Прости, ты, наверное, проголодался?

Грач даже клюв открыл от изумления.

«Что едят грачи? Как и вороны, всё подряд?».

Она принесла с кухни кусок свежей булки, два ломтика колбасы и половинку огурца. Пока птица таращилась на угощение, Даша села на стул и распечатала конверт, в нём оказался кусок чёрного картона с напечатанными цифрами и листок вощёной бумаги.

«На закате. Третье такси. Прибытие означает окончательное согласие» - острые буквы, будто выведенные детской рукой, неровные и прыгающие. А ещё пятно чернил. Дарья смотрела, подперев подбородок, как грач раздирает булку, предварительно склевав колбасу и демонстративно отказавшись от огурца.

- Интересно, а чёрная картонка – это билет? - спросила она сама себя.

Грач напряжённо застыл, став похожим на чучело. А потом кивнул. Дарья встала со стула и подошла к окну. Солнце уже перевалило за зенит, времени осталось не так много.

- Всё-таки поедешь?- спросил грач.

Даша от изумления потеряла дар речи.

- Значит поедешь. Зря, - недовольно покачала клювом птица и была такова.

***

«Интересно, а как я найду именно третье такси?»,- думала Даша, держась за ручку чемодана и всматриваясь в поток машин. Первое мигнуло ей из второго ряда. Второе промчалось на расстоянии вытянутой руки, обдав едким запахом табака и оглушительной музыкой.

Даша задрала голову и увидела, что закатный багрянец уступает место синеве вечернего неба. Опустив голову, она поняла, что ошибиться не получится – перед ней стояла угольно-чёрная машина, кажется чайка, нет, волга. Такие она видела только в старых фильмах.

Водительская дверь выпустила высоченного человека в сером костюме, как-то кособоко обошедшего машину и забросившего чемодан в багажник.

Отчего-то она не могла смотреть в его лицо, боялась что-то увидеть?

Широкая рука в перчатке щёлкнула перед ней замком двери и галантно поддержала за локоть, царапнув сквозь перчатку и рукав блузки острым.

В машине пахло тяжёлыми вечерними духами и псиной. Словно недавно кто-то вёз собаку. Даша задумчиво погладила кожу сидений и вдруг поняла, что машина уже тронулась и едет.

«Как странно, словно летим, никакого движения не ощущается».

Город проплывал за тонированным окном серыми силуэтами, а Даше вдруг стало страшно. Она уставилась в широкий затылок водителя, сплошь заросший чёрными волосами. С подпалинами.

- Простите, а мы скоро приедем?

Необъятные плечи недовольно пошевелились, и водитель часто задышал ртом. Запах псины усилился, став совсем невыносимым.

- Извините. А можно открыть окно?

Глухое рычание, и стекло сползло вниз на пару сантиметров, впустив в щель сквозняк.

- Странный вы. Молчите. И будто сердитесь на меня,- стараясь не поддаваться буравящему сердце страху, Дарья решила во чтобы то ни стало разговорить этого странного шофёра. Она подалась вперёд и застыла – поймала в зеркале его взгляд. Отпрянув назад, она зажмурилась, боясь дышать.

Снова дыхание. Частое-частое, как собаки дышат в жару.

«У него, кажется, всё лицо заросло шерстью. Не может быть. Глаза. Это маска и линзы».

Машина резко остановилась. Даша перевела дыхание, не двигаясь.

Водитель вышел, хлопнул багажник, потом дверь с её стороны распахнулась, и рука в перчатке тронула её за локоть.

Даше ничего не оставалось делать, как опереться о неё и выйти.

Снаружи была мостовая. Это стало понятно, когда каблук попал между камней. Споткнувшись, Даша ухватилась за вторую руку водителя и случайно подняла голову.

Открыв пасть и высунув язык, на неё, вытаращив налитые кровью глаза, смотрела огромная бульдожья морда.

«Ничего страшного. Это просто собака».

Шофёр наклонился, помогая вытащить каблук, потом махнул рукой кому-то за её спиной и уселся в машину. Даша стояла на площади перед огромным зданием, протыкавшим небо острым шпилем башни с часами.

Это несомненно был вокзал, но обычно ярко освещённый, сейчас он, казалось дремал… или делал вид, подглядывая через тёмную стеклянную облицовку.

Обычно людная в любое время суток Вокзальная площадь была пуста. Небо потемнело, лишь по краю оставив себе немного пурпура в память о умершем закате. Фонари горели отвратительным жёлтым, ничуть не рассеивая полумрак, казалось только сгущая его.

- Милочка, сейчас слишком поздно, чтобы любоваться на виды и размышлять над бренностью бытия.

Даша вздрогнула. Машина, доставившая её исчезла (она даже не слышала, как отъезжает такси), на её месте стояла высокая худая женщина и лучезарно улыбалась. Подле неё застыла странная фигура в синей робе, опираясь на тележку носильщика. На Дашу уставились маленькие глаза-пуговки с морды, чем-то похожей на медвежью, но более вытянутой.

Женщина, ничуть не смущаясь Дашиным молчанием, указала на её чемодан, и носильщик закинул его на тележку к стоявшему на неё большому саквояжу из блестящей кожи, и, смешно косолапя, покатил тележку к Вокзалу.

- Пойдёмте, моя Роза.

Очень холодная, металлически жёсткая рука бесцеремонно взяла Дарью под локоть, и женщина просто потащила её следом за носильщиком.

Даша осоловело смотрела сбоку на идеальный римский профиль незнакомки, продолжавшей улыбаться, словно уголки рта ей пришили к щекам, а в её голове тонкий детский голос вдруг запел: «От уксуса - куксятся, от горчицы - огоо-рчаются, от лука – лукавят».

- Как жаль, что об этом никто не знает, - проговорила вдруг незнакомка, покосившись на Дашу.

- Простите?

- Нет, ничего, навеяло. Кстати, ты не забыла билет?

Даша, не ответив кивнула, прижав свободной рукой к себе сумочку, в которую и засунула чёрную картонку.

- Тридцать, место «Б», как хорошо, мы с тобой едем в соседних купе. Может быть повезёт и твой или мой сосед согласится поменяться местами? Так приятно будет провести последние часы перед Юдолью Плача в твоей компании.

- Простите, но я кажется…

Женщина резко остановилась и бесцеремонно схватила Дашу за плечи, развернув к себе. Какая-то необыкновенная сила скрывалась в этих тонких, почти прозрачных руках, Даша почувствовала себя тряпичной куклой. В глазах незнакомки, уставившихся на неё не было ничего, кроме темноты и прыгающих огоньков на самом дне

- Как странно… ты словно ещё не… неужели они ошиблись? – женщина бормотала вполголоса, что-то напряжённо выискивая в Дашином лице.

- Тебе доставили билет лично в руки? – наконец спросила она.

- Да, вы не поверите…

- Грач? Тогда ошибка исключена. Грачи никогда не ошибаются, хоть им это и не нравится самим.

Женщина снова улыбнулась, и повела Дарью вверх по широкому пандусу к зияющему входу.

- А вы не скажете мне, почему здесь больше никого нет? – наконец набралась храбрости Даша

- Почему же? – удивилась женщина, - я и ты на месте, носильщик доставляет багаж, а кто тебе ещё нужен?

- Ну, я не знаю, другие пассажиры…

Женщина оглянулась через плечо, изогнув бровь. Даша оглянулась тоже, повторяя движение и замерла.

Площадь была полна людей. Целая толпа, заполняя всё пространство между тёмными зданиями и выливаясь на примыкающие улицы. Даша не могла различить лиц – она видела их словно через какую-то серую пелену, колыхающееся марево, глотающее детали.

- Бедные, - проговорила незнакомка, - сколько им ещё ждать… даже чёрный билет и то - надо заслужить. Вот так приходишь и стоишь снаружи, день, год, потом уже и не помнишь сколько… А ты везунчик, моя милая. Так сразу и прямо в Поезд. Не придётся маяться Тенью в чужом доме, развлекаясь мелкими фокусами. Пойдём, Они рано или поздно дождутся. Пойдём.

***

Ничего не было: ни касс, ни сидений – прямо посреди зала ожидания носильщики с мохнатыми мордами сбрасывали чемоданы в большую кучу, а несколько высоких, чуть не по три метра, фигур, странно задирая ноги, ходили между стоявшими людьми и опускали длинные клювы к самым билетам.

- Вот и остальные. А ты переживала, что мы поедем вдвоём.

Рассеянный свет, казалось, излучали сами стены. Даша разглядывала свою спутницу, и страх шевелился внутри мерзким зубастым червяком.

Когда-то она была очень красива, но теперь болезненная худоба и измождённое лицо были видны без флёра сумерек. Приклеенная улыбка казалась оскалом, а глаза действительно оказались чёрными, матовыми, не отражающими свет. Незнакомка стояла, то и дело поглядывая на Дашу, то и дело открывая рот, чтобы что-то спросить, но казалось что-то мешает ей говорить.

Тяжёлый запах корицы и почему-то болота. Даша в оцепенении смотрела на металлические пуговицы на чёрной ткани плаща. Огромная ладонь в перчатке требовательно пошевелила пальцами.

- Одну секунду.

Незнакомка схватила Дарью за руку и потащила куда-то. Чёрный с головой огромной птицы сердито щёлкнул клювом и направился к невысокому мужчине, устало прислонившемуся к стене.

- Мне больно. Куда вы меня тащите?

- Замолчи… конечно. Никогда не ошибаются.

Лестница в углу зала вывела их в длинный, мощёный истёршимися мраморными плитами тоннель. Стало светлее – под потолком горели, помаргивая, обыкновенные лампы накаливания.

- Быстрее, быстрее.

Женщина сжимая руку Даши мёртвой хваткой тащила её, вперёд.

- Мне больно!

- Я сказала – молчи. Больно ей… как можно умереть так, что самой не заметить?

Даша ошарашенно замолчала. Переход казался бесконечным, а незнакомка всё ускоряла шаг, практически не касаясь ногами пола, стискивая онемевшую руку.

Где-то далеко позади раздался удар гонга, а потом рёв сирены.

- Не останавливайся, только не останавливайся.

Стены и пол слились в одну сплошную полосу. В груди начало колоть, и Даша почувствовала жгучую боль в горле. Тоннель кончился широким порталом и лестницей вверх.

Сквозняк. Сквозняк принёс запах лекарств, и гул чьих-то взволнованных голосов.

- Всё. Беги вверх, не останавливайся, что бы ни увидела и ни услышала. Беги, я сказала!

Незнакомка швырнула Дарью, как пушинку; ступенька острым ребром ударила в бок, выбивая воздух из груди.

Даша стояла на коленях под солнечным светом, льющимся сверху и смотрела на женщину, застывшую за порталом, словно он был границей, через которую она не могла перешагнуть. С мёртвого лица осыпалась пудра, лежащая толстым слоем, открыв трупные пятна. Руки, неестественно длинные свисали ниже колен, прикрытых лохмотьями.

Только глаза, обыкновенные человеческие глаза, смотревшие с непонятной… нежностью?

- Беги, детка, беги, - запах гниения настолько сильный, что Даша почувствовала, как тошнота катится комом в горло, - может быть, ты сможешь исправить то, что натворила.

Снова сирена. В тоннеле показались бегущие к ним фигуры, скрюченные, скачущие на четвереньках. Совершенно не похожие на людей.

Увидев их Даша наконец сбросила с себя оцепенение, встала, держась за ушибленный бок и побрела вверх. Ей вслед лился шёпот из мёртвого, давно сгнившего рта

- Давай, девочка… ещё немного…

у м-меня тоже была дочь, тоже, как и ты решилась на ужасную глупость

ползи, если не можешь идти

только ползи борись

Свет сошёл лавиной, вдавив в пол, размолов кости. Даша закричала от боли, взрывом разметавшей её тело. Откуда-то снизу, из-под мерцающих ламп ей вторил второй голос, зашедшийся в крике

- Полина. Я – Полина!

Отвратительный хруст и вой целой своры отродий с волчьими головами, устремившихся через портал, чтобы вцепиться своими зубами в лежащую и придавленную жестоким светом

утащить её обратно

вниз вниз вниз…

***

- Знаете, Пал Сергич, вот что угодно говорите, но ваша Кожанова – это чудо какое-то. Полгода комы. Нулевые показатели, атония, рефлексов нет, канюлирование показывает, что газообмена и нет почти, и тут – вот вам. Мышцы в тонусе, пациентка в сознании, показатели в норм, словно и не было полугода. Её в интенсивную, когда можно?

Катюшин устало улыбнулся, привалившись спиной к стене. Грозное предупреждение главврача о запрете курения в ординаторской бессильно заверещало со стены, косясь на две закуренные сигареты.

- Костя, ты ещё только начинаешь свою деятельность. Поверь мне, насмотришься ещё и не таких чудес. Обыкновенных и не совсем. Кстати, ты предупредил сестёр, чтобы мать пропускали без вопросов?

- Главнюк будет орать.

- Пусть орёт. Ей сейчас лучше не оставаться одной.

***

Свет из коридора лежал жёлтой маской на лице задремавшей мамы.

Даше отчаянно хотелось повернуть голову, чтобы лучше разглядеть её, может быть даже протянуть руку и дотронуться, но сил не хватало даже на то, чтобы пошевелить пальцем.

Тук-тук-тук. Что-то твёрдое по стеклу. Противное дребезжание и писк кардиомонитора.

Тук-тук-тук.

В коридоре, за стеклом внутреннего окна кто-то стоял и отстукивал пальцем. Кто-то очень высокий, закутанный в чёрную шинель с блестящими металлическими пуговицами. Страх липкой волной разбежался мурашками по непослушному телу.

Тук-тук…

Неимоверным усилием повернула голову, готовая снова выплюнуть этот дурацкий пластик изо рта.

Никого. Только бежевая стена и плафон сверху.

Скрип пола и шелест ткани. А ещё запах корицы, удушающей волной.

Настолько высокий, что плечами упёрся в потолок палаты, опустив птичью голову, щёлкая длинным клювом, протягивая чёрную картонку с горящей красным надписью. 30-04, место Б. Тридцатое апреля – её день рождения.

Щёлк. Кардиомонитор погас, испустив последний писк, а вторая рука потянулась к Дашиному плечу. Где-то за окном взвыла сирена.

Паника.

Отодвинуться от него, не дать ему прикоснуться.

Мама. Мама.

Пластик во рту и пересохшее горло, не способное даже хрипеть. Единственное, что можно - зажмуриться и бессильно ждать, чувствуя, как моча горячей струёй стекает по внутренней поверхности бедра.

Щелчок.

Противный ритмичный писк и тёплая рука на плече.

- Не бойся. Теперь главное не бояться.

Запах женских духов.

Лёгкие шаги в сторону двери, скрип. Набравшись храбрости Даша приоткрыла глаза. За стеклом в пол-оборота стояла высокая худая женщина. Заметив её взгляд, Полина улыбнулась, приложив палец к губам, и ушла, исчезнув из рамы окна.

Даша снова перевела взгляд на потолок и лежала, напряжённо вслушиваясь в тишину больничного коридора, в звуки кардиомонитора и в спокойное дыхание спящей матери.

2. Букинист

Не доводилось гулять по Саранской, прямо через сердце Города? Где-нибудь от Старого Детского театра, мимо сквера Поэта и Синагоги до Тройки? Идти всего ничего - квартала три, да и по правую руку уже активно наводят порядок – сносят всё подряд и чистят место для очередных пустых новостроек – но исконные, трущобного вида, одноэтажные особнячки ещё врастают в землю по левую, словно и не было последних лет ста, а потом возле Сквера уже и более бодрые двухэтажные скрипят фасадами, нервно прижимая к груди вывески коммерческих фирм и магазинчиков, окопавшихся на первых этажах...

Гоша сидел на каменном основании, прислонившись к изжёванной временем колонне и меланхолично глядел на жужжащие пчелиные ряды Рынка-Тройки через дорогу. Меланхолию усугубляли вялотекущее похмелье и полная финансовая несостоятельность.

«К Леське что ли заглянуть? Может быть, даст ещё раз, хотя бы на опохмел», - лениво думал Гоша, когда панораму улицы ему заслонила высокая фигура, и низкий гудящий бас произнёс:

- Excusez-moi, monsieur, ; bouquiniste, s'il vous plait? (Простите, сударь, вы не подскажете где мне найти лавку букиниста? Фр.).

- Ась? – Гоша от удивления сделал попытку приподняться, но взмокшая спина словно прилипла к стёртому камню.

- Oh, bien sur (Ну, конечно. Фр.), - очень бледный малый, как-то странно, словно старик, скособочив шею, оглядел особнячок, под фасадом которого залип Гоша, а потом уставился своими раскосыми глазами, левым – ярко-голубым, а правым – зелёно-жёлтым, будто желал разглядеть весь анамнез Гошиных внутренних органов.

«Нарк, чо ль», - Гоша наконец привстал, когда бас вывел на чисто русском, да ещё с характерным городским выговором, растягивая гласные:

- Дя-адь, подскажи, где букинист сидит?

Почему-то Гоше стало очень страшно, просто до жути, даже силы появились и желание немедленно встать и убежать прочь от этого парня, но тот встал вплотную, нависая сверху и, недовольно хмурясь, спросил снова:

- Дя-адь, глухой, ч`о ли?

- Это… кто те нужен?

- Бу-ки-нист, книгами торгует, - по слогам повторил парень, при этом весь городской выговор из его речи пропал, Гошу затошнило.

- А-а, книжник. Мишка, чо ль? Так он это… вон - лестница без вывески, на второй этаж. За скорняками как раз его контора.

- Спасибо, - сквозь зубы процедил парень.

Тошнота сразу отпустила, Гоша приложил руку к взмокшему лбу и посмотрел вслед парню, идущему немного пошатываясь и чуть подволакивая левую ногу.

- Тьфу на тебя, наркота, - Гоша сплюнул под ноги, неодобрительно смотря на вполне приличную одежду незнакомца – тёмно-бордовую майку без рукавов, коричневые штаны вроде вельветовых и ниже – на босые пятки.

- Обуться забыл, как спешил, конечно, захромаешь тут. Наркота и есть. Напугал-то как, чёрт.

Парень остановился, словно услышал, обернулся на Гошу, погрозил ему пальцем и зашёл в подъезд.

***

«Эдуард. 12.00. Миша, только из уважения к тебе, поэтому пятьдесят тысяч, и она твоя. Торговаться больше не буду, покупатели есть».

- Вот же, сука барыжная, - Михаил глубоко вздохнул, отодвинул ноутбук и потянулся за телефоном. Стопка книг, лежавшая на самом краю стола, подвернулась под руку очень некстати; накренившись она ухнулась-таки на пол.

- Да что же за… - при фигуре букиниста Михаила и его чрезмерной полноте, даже встать из-за стола было задачкой той ещё, а нагибаться и лезть под стол - настоящим испытанием на выносливость.

- Я помогу, - пробасил кто-то сбоку.

Миша, скрючившись и пытаясь поднять убежавшую Сэй-Сёнагон, покосился и увидел узкие босые ступни и коричневые брюки. Охнув, с невероятным для тучного тела рывком букинист разогнулся и поднял голову – подкравшийся неслышно был выше его на целую голову.

Из прищуренных щелей на него глянули два острых прожектора разных цветов, а белая рука толкнула Михаила в жалобно заскрипевшее кресло.

- Мать Пресвятая Бого… – ледяная, словно каменная, ладонь накрыла рот букиниста, а бледное слегка перекошенное лицо приблизилось вплотную.

- Здравствуй, Микаэль. Давай так – без глупостей и резких движений. Я тебя отпущу, и мы просто мило побеседуем, как старые добрые друзья, hein? (Да? Фр.) . Моргни, если согласен и будешь паинькой.

Михаил жалобно замычал, пытаясь что-то нашарить пухлой рукой на столе, но вторая ледяная ладонь легла поверх неё, нажав так, что из глаз букиниста брызнули искры.

- Я же попросил – без глупостей. Что это у нас тут? Ай, Михи, целый potent! (crux potent – крест, составленный из четырёх тау-крестов). Да ещё подлинный! Вниз его. А ты иди сюда.

Михаила легко, как пушинку приподняли, вытащили из-за стола и усадили на стул, выехавший из угла.

- Ты вот тут, а я здесь, - визитёр уселся на стол, закинув одну ногу на другую, - теперь поговорим, mon ami. Ах, да.

Дверь захлопнулась, и Михаил ясно услышал щелчок закрывшегося замка. В комнате заметно похолодало, но колотить букиниста начало от страха, он заставил себя скривить лицо в подобии улыбки и тихо пробормотал:

- Здравствуй, Асмо…

- Тссс. – палец с острым ногтем метнулся к бледным губам, - давай без титулов здесь. Очень хрупкий континуум местами, мало ли кто услышит и нарушит наше уединение. Можешь называть меня по старинке – Аш. В своё время, при дворе Соломона, тебе это доставляло чрезвычайное удовольствие.

Михаил сглотнул. Аш оскалился, показав полный набор заострённых белоснежных зубов, а его глаза на мгновение стали одинаковыми – кровавыми с плавающими золотыми искрами.

- Здравствуй… Аш.

Пришелец зажмурился, кивнул и опёрся одной рукой на стол.

- Ну, вот, все формальности соблюдены, поэтому не будем терять время даром. Ты, верно, догадался, с какой целью я решил навестить старого друга?

- Нет, - Михаил попытался снова улыбнуться, но нижняя челюсть предательски дёрнулась, и зубы клацнули.

Уголки бледных губ опустились, и Аш грустно покачал головой.

- Микаэль, Микаэль, мой старый друг. Спустя столько времени ты так и не научился врать. Хотя это неважно, я, ты помнишь, сам лгать не могу, но вижу насквозь любую ложь. Сам знаешь, кто её собственно и придумал. Итак, sanspreludes (без прелюдий, фр.), где она?

Букинист замотал головой, не сводя взгляда с Аша.

- Я клянусь тебе всем самым святым, что у меня есть, что не понимаю…

- Нет у тебя ничего святого, Михи, нету, уж мне-то ты можешь поверить. Твои святыни вот, - Аш обвёл рукой комнату, все стены которой были скрыты стеллажами, - твоя страсть – собирать книги. Причём самые ценные и редкие. Думаю, что если покопаться у тебя здесь и Берлинский кодекс можно найти, и Символ Врат, и ещё кое-что не из данной временно-пространственной оси, на твои изыски всегда смотрели сквозь пальцы, но сейчас ты взял то, что тебе и принадлежать-то не может. Где Ключ Соломона, Микаэль? Где Великая, разорви её Буэр, Каббала?

В комнате потемнело. Где-то далеко ударил колокол, потом ещё раз. Михаил зажмурился, покачивая головой, а потом набрался духу и пробормотал, не открывая глаз:

- У меня её нет.

Стало очень тихо, шум улицы, проникавший через большое окно смолк, а ещё появился странный запах, пока ещё едва уловимый, но чрезвычайно знакомый. Запах зверинца, сквозь который угадывался ещё и жжёный серный дым.

Букинист наконец разлепил веки.

Аш стоял рядом, широко открыв глаза, сжимая и разжимая кулаки. Над его головой две струйки дыма, поднимающиеся от волос свивались в затейливые витые подобия рогов, а глаза горели двумя колодцами полными крови.

- Знаешь, Микаэль, откуда меня вытащили, чтобы я смог лицезреть твою мерзкую харю? Из будуара госпожи Жабер, в Гвианкуре. И знаешь, что я скажу? У меня было время припомнить условия твоего договора. Бессмертие бессмертием, но вариант Орфея и Данте ещё никто не отменял. Хочешь устрою тебе экскурсию по своей резиденции? Там многие будут рады тебя видеть.

- Не надо… у меня её правда нет, - забормотал, сбиваясь, букинист, - каюсь, я не смог удержаться – проклятый Фламель уступил наконец, кто бы удержался? Но я даже открыть не успел! Клянусь! У меня её забрали, у меня её забрали, и я не смог отказать!

Запахло горелым мясом, рука Аша, обхватившая запястье букиниста начала краснеть.

- Не надо, я прошу! А-а, я всё скажу! Она ещё здесь, в Городе! Я продал её! Я продал её!

Аш отбросил букиниста, как пушинку, в угол, опрокинув стул. Запах серы стал удушающим.

- Ты. Продал. Кодекс Бабочки… Книгу Великой Каббалы, с ключом и истинным Призывом Люцифера?

Аш опустился на пол, прижав ладони к вискам.

- Я сейчас руками разорву тебя… как тряпку… и растащу куски по всем углам этого проклятого мира.

- Подожди! – букинист походил на перевернутого на спину жука, нелепо шевелящего лапками, - это была женщина, и она сказала, что согласна принять на себя риск визита одного из вас. Я её честно предупредил… Аш, ты же знаешь меня, я не безумец – я просто хотел заглянуть внутрь, но не хранить её – такие вещи едины во всём Времени разом, появления тебя ли, другого ли было лишь вопросом времени.

- Кому ты её продал?

- Она назвалась… Росси… и сказала, что не будет её читать.

Тяжёлый вздох пронёсся по комнате ветром, дверь распахнулась.

Михаил тяжело повернулся на бок и огляделся. В комнате кроме него никого не было.

***

Она сидела, не зажигая свет, глядя на солнечные отблески, пробивавшиеся между тяжёлыми шторами. На столе перед ней лежала книга в кожаном зелёном переплёте без единой надписи, и её рука чувствовала странную тёплую влажность кожи, словно книга потела. И просила, чтобы её открыли. Ей нравилось просто смотреть на разводы малахита и ждать. Ждать достаточно, но даже не вздрогнуть, когда прямо над её ухом низкий гудящий бас, окативший дыханием, пахнущим металлом, произнёс:

- Зачем ты это сделала?

Анна улыбнулась и промолчала. Аш прижался горячими губами к сморщенной шее, оцарапав кожу жёсткими волосами над губой.

- Ты совсем не изменилась.

- Лжец, - иссохшая рука старухи утонула в колючих жёстких волосах, пахнущих зверинцем, - хотя, чего ещё можно ожидать от тебя?

- А я когда-то думал, Что седые не любят, Не тоскуют, Не грустят.

Аш обошёл стол и уселся напротив, сверкая глазами в полутьме. Анна убрала руки с книги, и рассмеялась

- Нет, У седой реки Все то же буйство, Все та же быстрина И глубина... О, как меня подводит седина, Не избавляя От земного чувства! *

- Чего ты хочешь? За неё?

- Я отдам её тебе, я знаю, что такие вещи не предназначены больше для нашего мира.

Аш улыбнулся.

- Раз ты взяла на себя труд найти Микаэля, заплатить ему, а думаю, что цена была немаленькой…

- Не маленькой, все мои радостные детские воспоминания.

Аш замолчал, перестав улыбаться, разглядывая старую женщину, сидящую в кресле.

Сумерки сгустились, скрадывая черты, закрывая тенями лица.

- Итак? Чего ты хочешь?

Анна глубоко вздохнула

- Я хочу… обратно. Туда, где мы увиделись с тобой в первый раз… помнишь? Когда ты представился мне, смешно изображая из себя маленький чин.

- Ты знаешь, что я не смогу перенести твоё тело сквозь время? Смертным это не дано, а значит будет для тебя лишь иллюзией.

- Вся наша жизнь всего лишь иллюзия. Даже время ничего не значит, и ты живое тому подтверждение.

Тьма поглотила комнату, от Аша остался только абрис с двумя горящими огоньками глаз.

Анна смотрела в них и вдруг почувствовала дурноту. Невидимая холодная рука сжала ей горло, перекрывая дыхание, а потом она оказалась посреди яркого света.

- Mesdames et messieurs, la valse! (Дамы и господа, вальс! Фр.) – громыхнуло над головой. Шелест шёлка и давно забытые ароматы ударили гонгами по всем чувствам. Анна покачнулась, когда чья-то рука осторожно подхватила её под локоть.

- Вам нехорошо?

Он стоял, склонившись и немного скособочившись, один глаз - ярко-голубой, другой – зелёно-жёлтый, в чёрном костюме и бабочке. На лацкане пиджака – брошь-заколка в виде паука, держащего в лапках рубин.

- Я хочу шампанского, - прошептала она.

***

Тьма не была препятствием для взора горящих глаз.

Когда тело Анны обмякло в кресле, Асмодей встал, осторожно взял со стола книгу в зелёном переплёте и пошёл к окну. Раздвинув шторы он обернулся и тихо, даже с нежностью (если слово «нежность» вообще применимо к нему и его подобным), прошептал:

- Ее последние я помню взоры На этот край — на озеро и горы…**

Звон разбитого стекла отозвался от стен опустевшей комнаты.

____________________________________________________________ *Использовано стихотворение Василия Фёдорова «А я когда-то думал».

**Использовано стихотворение Фёдора Тютчева «Memento»

3. Порог

В Ботанический сад не ведёт асфальтированная дорога.

Когда-то давно, строившие город люди сжалились над куском леса, приговорённого стать очередным микрорайоном - план изменили, кое-что передвинули и отдали лес Университету.

Ажурная ограда из потемневшего чугуна, высокие бордюры шоссе, делающего плавный изгиб вокруг и отсутствие мест для развлечений надёжно огородили бывший лес от горожан.

Мало кому охота тащиться пешком от Тридцать Пятого торгового центра до Оврага, чтобы сесть в старый, ещё чехословацкой сборки, вагон трамвая номер «семь».

Трамвайная линия в одни рельсы углубляется в Сад, бросая петлю на Оранжерею и

домик дирекции, и возвращается обратно, делая остановку около одинокого павильона,

невесть с какой целью поставленного под деревьями.

Спасибо вам, неизвестные строители. Вездесущий клён сетью веток с пожелтевшими листьями занавешивает беседку со стороны трамвайной линии, так что редкие пассажиры – в основном студенты и работники Сада, проезжая мимо видят только капители колонн и ржавый металл крыши.

И я могу спокойно сидеть и курить оставшуюся после прошлого раза сигарету.

Ждать её.

Вспоминая, каково это – ощущать тепло и резкий запах дыма.

Смотреть на мир человеческими глазами.

В последнее время она приходит всё реже.

Может пропасть на несколько недель.

Осень, что танцует вокруг, кажется, добралась и до её жизни.

Резкий трамвайный звонок режет вязкую тишину. Вагон отъезжает, и я чувствую её.

Она всегда, на протяжении всего времени наших свиданий, стоит с той стороны рельсов, ожидая, пока вагон не скроется из виду, чтобы потом, проваливаясь каблуками в мягкую землю, протиснуться между упрямыми клёнами и шагнуть на истёртые плитки нашего павильона.

Осень.

Осень пришла в её жизнь, покрывая лицо вуалью морщин и воруя отчаянный рыжий цвет из волос,

чтобы потом красить им листья деревьев вокруг, но её чуть загрубевшие руки с такой же нежностью обнимают меня.

Сколько же прошло времени, когда маленькая девочка плакала в углу этой беседки, а потом посмотрела прямо на меня и сказала:«Выходи, я тебя чувствую»?

Мы сидим рядом на скамье без спинки. Она по обыкновению зарылась в мои волосы,

пытаясь расчесать непослушные пряди.

Что-то говорит, звонко смеётся.

С её последнего прихода прошло много времени, человеческая речь снова выветрилась

из моей ставшей крайне избирательной памяти.

Но это неважно. Её тепло, что-то из еды, которая мне совершенно не требуется,

но которую она мне приносит каждый раз, и я снова всё вспомню, смогу видеть, что творится за оградой моего леса, как до неузнаваемости меняется город.

И смогу отвечать ей.

И мы будем рядом, пока солнце не сядет, и последний вагон не застучит на петле колёсами.

Тогда она встанет, оправит плащ и, виновато оглядываясь, уйдёт. Через заросли клёна и две стальные полосы, чтобы исчезнуть в красном брюхе трамвая. Чтобы уехать... неважно к кому.

Она старательно прячет мысли о них от меня, боясь обидеть, а я снова забуду, едва минет полночь.

Спасибо вам, неизвестные люди, что по какому-то бездумному наитию поставили этот павильон

правильной пятиугольной формы прямо над тем местом, где меня зарыли, ещё живого,

в те времена, когда Ботанический Сад был лесом.

Лесом, по которому я метался потом ветром и шорохами. Тенью, видимой краем глаза.

Пять правильных углов, точка посреди них. Где я снова смог встать на порог, отделяющий меня от людей, порог вернувший мне способность видеть что-то, кроме деревьев и мерцающих сфер, плавающих между кронами и над поверхностью заросшего пруда в глубине леса.

Вернувший мне мою память. Хоть и истёршуюся, как старый ковёр.

Смотрю прямо перед собой и думаю о том, какое другое стечение обстоятельств привело ко мне её?

Девочку, чувствующую тоньше других, видящую больше и шире, мою Рыжую, в жизнь которой уже пришла осень...

теперь каждый раз, приходя, она напоминает о моём обещании – прежде чем в её жизнь шагнёт зима,

мы возьмёмся за руки и уйдём за порог вместе, прочь от центра между пяти столбов,

где мы сможем мерцать между деревьев.

И тогда даже красный трамвай не сможет больше увести её от меня.

Из того места, куда не ведёт ни одна дорога.

4. Ручка

Ажурная тень от решётки расчертила пустой стол на трапеции. Ада лениво катала по деревянной поверхности ручку, испытующе глядя на смазливого засранца.

- Ну так что?

«Кукольное лицо. Просто кукольное. Одеть его в платье – и не догадаешься, что парень».

Язык нервно облизал пухлые губы, и они вытолкнули тихо, почти шёпотом

- Это Тимы идея была.

Косая чёлка закрывала глаза, и без того устремлённые в пол. Аде захотелось схватить за эти густые волосы и приложить сидящего напротив головой о стол. Пару раз.

Раз. Два. Спокойно. Этика, будь она неладна.

- Значит Тимы? И ты сразу согласился?

Чёлка качнулась, опускаясь всё ниже, почти на уровень крышки стола.

- Слушай, ты понимаешь, что…

- Да. Я понимаю...

Это Тимы идея была, он по ящику видел сюжет про двух чур... кавказцев, которые в Москве знакомились на форумах с педиками. Один из них втирался в доверие, напрашивался в гости, а потом впускал второго, они вместе выносили квартиры, никто и не жаловался, им бы всё с рук сошло, если бы один раз соседи не всполошились. Ну он и придумал – знакомиться на сайте с пацанами, потом встречаться где-нибудь в парках, потом куда-нибудь без людей и стопорить - из-за телефона и мелочи ведь никто не пойдёт писать заявление и признаваться, что он голубой и его гопнули на свидании. Мы сначала ржали, Антоха вообще сказал, что Тимон головой тронулся, а Тима тогда сам, втихаря, всё сделал. Я первого и не видел в глаза, Тима телефон принёс и бумажник, мы неделю бухали на эти деньги, а он нам свои переписки показывал, Дэн ещё больше всех орал, что за неделю бухла готов всех пида... голубых в городе по башке бутылкой. Мы решили разместить анкеты вместе, а встречаться по очереди, с перерывами, а переписывались только в Молле, там на последнем этаже wi-fi бесплатно. Дэн второго вытащил в Дружбу, там за клубом люди совсем не ходят, мужик так испугался, когда нас увидел, что даже ключи от тачки отдал… Радик был четвёртым, кого мы так… развели, как раз моя очередь была анкету размещать. Я и начал с ним переписываться. Он, оказалось, рядом живёт... жил... Я, правда, не думал. Они были пьяными в тот день, Антоха ещё ржал, что такой гоп будет ещё правдоподобней, мне можно и не вмешиваться, просто стоять на стрёме. Они его зажали втроём, а он не испугался. Он только крикнул, чтобы я звонил ментам и полез на Тиму с кулаками. Дэнчик сразу срулил, а Антоха поначалу растерялся, а потом навалился на него сзади. Они его вдвоём били, я пытался остановить, но они как озверели. Вдвоём.

Я не помню уже, кто по голове попал, только он после этого затих и не шевелился. У Тимы вся майка была в крови, Радик ему нос сломал. Бутылка там же валялась, он розочкой ему на лбу свастику вырезал... сказал, что педов надо мочить, и менты подумают на скинов. Мы дёру дали. Отсиделись у Антохи – мать была за городом, на корпоративе, а потом разошлись.

... Ручка со стуком упала на кафельный пол. Аде казалось, что сейчас откуда-нибудь вылезет бородатый дядька и скажет: «Отвратительно! Переснимаем сцену!». В голове бегущей строкой проносилось – все трое из нормальных семей, неполная только одна. Сайты. Заголовки:«Сегодня задержаны подозреваемые по делу о жертве скинхэдов».

- Почему ты пришёл сам?

Опущенная голова. Само раскаяние.

- Я не мог спать. Мы не знали тогда, что он... даже не думали. Я через пару дней полез анкету удалять с сайта, Антоха напомнил, а там сообщение от Радика. Писал, что в больнице, спрашивал – цел ли я. Я ему ответил. Не надо так на меня смотреть, я понимаю, звучит. Странно. А я спать не мог, я не хотел, чтобы так закончилось. Он мне понравился даже, мы о музыке говорили, о фильмах. Он работал барменом в «Грифонах», знаете на Авроре? Рассказывал, что у них хозяин очень странный, помешан на мистике, поэтому и бар так оформлен. Звал летом на море.

Я поехал к нему в больницу, я не знаю, почему. Не могу объяснить. Меня потянуло. Захотелось его увидеть, убедиться, что всё нормально. Там сестра на вахте была такая улыбчивая, даже до лифта довела, такого. Старого, двери не автоматические, а обычные. Только он вниз поехал. В подвал. Я ещё жать на стоп пытался, а лифт остановился и не реагировал. Только свет моргал. Я подумал, что что-то замкнуло, и решил по лестнице подняться, а перед лифтом стоял Радик. Голый. Весь в крови. Она со свастики стекала. Я не помню что дальше было. Я уже дома проснулся, а в компьютере сообщение – «Поедешь со мной на море?».

... Стучит. Я сплю, а за стеной стук. И шаги. И газету я увидел. Что он умер там, в парке. Разницы ведь никакой нет, здесь я останусь или там, меня мать привезла в дурку, а я врачу всё выболтал, он и вызвал ментов. Только Тиму не нашли, он ушёл вечером, с парнями на Сороку и не вернулся обратно...

Ада прислонилась спиной к закрытой двери, отгородившей её от этого монотонного шёпота.

«Автоагрессия. Персистирующая. Его надо сдавать спецам на Нагорную».

Каблуки отбивали стаккато по ступенькам, а мысли бились, как стая испуганных ворон.

«В Сизо он точно закончит то, что начал,- полоски шрамов, выглядывающих из-под чёлки не выходили из головы, - сумел ведь...».

- Ад, привет!- Николай догнал сзади и неуклюже чмокнул в щёчку, - слушай, ты пообещала телефон своего зубного дать и динамишь весь день.

- Коль, прости, я у Кобеца была.

- А, маленький фошыст из парка? Что напишешь?

- Он не притворяется. Не знаю, насколько он невменяем... чёрт, где же визитка... но не притворяется точно. Давай я тебе запишу. Так, и ручка куда-то... Ручка!

- Врача! - закричал один из конвоиров.

Подбегая к распахнутой двери комнаты для бесед, Ада уже знала, где найдётся ручка, укатившаяся под стол.

Ажурная тень от решётки никуда не делась, только трапеции стали более вытянутыми. Они заползли на запрокинутое кукольное лицо с торчащей из левого глаза ручкой.

Чёлка съехала на бок, обнажив свастику на лбу, кровь скапливалась по углам и стекала, обводя красным тени на лице.

5. Медведь

Мать всегда звонила не вовремя. Вот и сейчас, когда раздался звонок, Нелли прошептала

- По любому - твоя мама.

Максим ещё крепче обнял жену, но телефон не желал затыкаться. Нелли нахмурилась и убрала руки с его плеч

- Иди ответь, а то она не успокоится, ещё Наташку разбудит.

На экране телефона – циферблат – десять минут первого

- Мама, ты смотрела на часы?

- Смотрела, - от неожиданно спокойного голоса мамы Максиму почему-то стало не по себе, - смотрела, но всё равно прошу тебя приехать. К кому мне ещё обратиться, как не к сыну?

- Что случилось?

- Могила с ума сошёл, весь вечер бухал дома, а потом принялся из окон орать.

- Вызови ментов.

- Вызвала, они не едут к нам, сам не знаешь, что ли? А сейчас он вокруг дома бегает. Сын, у него ружьё.

***

- Техничка, чтоб тебя, - прошипел Максим, поскальзываясь на подтаявшем рыхлом снегу, который в Штурманском переулке никто и не думал убирать, кажется ещё с брежневских времён. Техничка, зажатый между Мориса Тореза и Гагарина массив частных домов, пересечённый узкими переулками с красивыми и поэтическими названиями, всегда была тем ещё районом – даже местные, щерясь, хвалились: у нас де не курорт – ибее только на Кирюхе.

И сейчас, стоя перед забором, слева от своего родного дома, Макс думал не о сугробах выше этого самого забора, и не о куче мусора, где-то под которой должен быть контейнер, никогда не вывозимый, а об обычном для Технички деле – делирии, как сказали бы врачи, или белочке, как сказал бы сам Макс, что прискакала к Алексею Замогильному, бывшему в соседях у Максима и его матери с незапамятных времён.

- Ладно, не пристрелит же он меня… эй, дядь Лёш. Это я – Макс! Выдь поговорить.

***

На кухоньке у Могилы только грибы не росли. Грязь была такая, что Макс не выдержал, и прежде чем сесть напротив хозяина на табурет, протёр сиденье ладонью. Воняло кислятиной и тяжёлым похмельем.

- Дядь Лёш, мне мать позвонила, жалуется на тебя…

- Да, Максим, - Замогильный встрепенулся, словно только увидел гостя, - каюсь, пострелял немного. Так ведь… извинись, перед ней уж. А?

- Ты чего начал-то? Вроде ж до чертей не напивался?

Могила как-то воровато обернулся к окну, а потом вздохнул и опустив голову, чуть слышно пробормотал

- Совесть замучала, Максимка. Убийца я.

- Чего-о?

- Чего-чего. Того…

***

- Я не местный, из Саратовской области, есть там такое… село. Колояр, чтоб ему провалиться – жопа мира. Даже старообрядцы были, да и сейчас наверняка есть. Батя мой – в больнице работал, она тогда на весь Вольский район гремела, потому как построена была аж до Революции, даже таблички висели – памятник старины, все дела, вот и гремела, потому что щебень на головы сыпался, когда по коридору идёшь. Дыры в стенах… тьфу, пропасть. Вот они там и пропадали все – днём людей лечили, а по вечерам – больничку латали. Зарплаты – что нет, вот мать моя ноги и сделала, в Балаково. Нашла там себе мужика и даже носа не казала. Поэтому я один и мыкался. Ладно хоть школа была в селе, никуда ездить не надо было. Так что, хозяйство всё на мне было.

А места у нас были – как в сказках – лес дремучий сразу за последним домом. У всех мужиков на селе обязательно берданка была, и все хоть по разу, но в лес ныряли. На лосей, понятно, не ходили – они всё по заказникам, на кабана – себе дороже, ног не унесёшь, а вот мелочь – зайцев, барсуков, иногда даже хорей только так таскали. А меня сосед пристрастил – Егоров – из староверов, кстати, тоже. Он вдовым ходил, дети разъехались, вот он надо мной шефство и взял. И ружьё это проклятое подарил, паскудаа…

… убил бы. Кабы сам ему могилу на кладбище не рыл – убил бы ещё раз… Из-за того ружья всё и вышло. По весне, каюсь, пошёл, мне пятнадцать исполнилось, как раз… семьдесят третий год.

Что смотришь? Шестьдесят первый год мне уже пошёл.

Егоров сказал тогда –сходи, за Коломантаем, в оврагах косуль видели. Видать, из заказника забрели. Можно подстрелить одну, повезёт – двух, припрятать, а ночью к нему домой дотащить. Есть у него городские знакомые, кто мясо купит, за живые деньги. И лет мне не было шестнадцати – если поймают – ничего не пришьют. Пошёл, куда я денусь – деньги-то они лишними бы не были… да и я ведь лет с тринадцати Егорову помогал – уж чему-чему – а охотиться он меня выучил.

- Дядь Лёш, ты мне сейчас будешь всю свою биографию пересказывать? Или как?

Могила запнулся, покачиваясь из стороны в сторону. Максим косился в угол, где стоял длинной тенью, привалившейся к стене, карабин.

- Нет не всю, - неожиданно трезвым и злым голосом вдруг отозвался Замогильный, - не косись и не ссы, в тебя-то мне чего шмалять? Ты ж не не земляки мои.

- Какие земляки, дядь Лёш?

- Косуль в овраге не было тогда. Вообще никакого зверья не было. Помню шёл – и всё удивлялся, чего так тихо, даже птиц не слышно. И страшно так стало вдруг – день на дворе, солнышко даже, а сердце аж колет. Помню, остановился я и подумал, что ну их на хер, этих косуль, и вообще, всю эту охоту, пойду лучше к Кабанихе на пасеку наймусь, повернулся. И обмер. В начале оврага стоит себе медведь. Самый натуральный, язви его, медведь. Как на картинках – здоровущий, серый, правда, какой-то. Стоит и смотрит на меня. А я на него, и чувствую, что всё…

- Всё, дядь Лёш, белка к тебе пришла, а не медведь. Какие медведи в Саратовской области в… каком говоришь, году?

- В семьдесят третьем, Максимка, в семьдесят третьем. Да не пьяный я, не пьяный, и не белка. Пули, понимаешь, пули Егоров всегда с собой на службу свою староверскую в карманах носил, его дед так научил, чтобы слышь – если начнёт водить по лесу, то можно было бы освящённой пулькой в воздух стрельнуть. Говорят, леший этого страсть как не любит.

Я этого медведя с испуга этими двумя пулями и уложил. Он же постоял, постоял, а потом на меня пошёл – не торопясь, вразвалочку, знал, гад, что из оврага один ход. А я вскинул ружьишко-то, да и пальнул два раза – оба раза попал, видать уберегли меня.

Медведь замертво, а я… если по чесноку, я не помню даже, как добрался.

А почему, говорю, знал, и не таращься на меня, потому как через два дня в том овраге мужика нашли. Мёртвого. С головой, разделанной, что твой орех, потому что стрелял я из тулки калибра двадцать. И из одежды на том мужике был только тулуп из медведя, мехом наружу.

Понимаешь? Я его убил. Стрелял в медведя, а попал в человека…

Максим сидел, не шевелясь, смотрел в распахнутые глаза Могилы и думал о том, что никакая у дяди Лёши не белая горячка, а самая натуральная шиза.

«Надо сваливать, а потом звонить в дурку».

- Значит, стрелял ты в медведя

«Какой на хер медведь. Их, наверное, при Ленине ещё всех вывели, что у нас, что в Саратовской».

а труп нашли мужика. И стрелял ты в него освящёнными пулями.

Могила кивнул и вздохнул

- Пришлого, причём, мужика. Никто из местных его не опознал.

- А тебя почему не взяли? Что при эсесере экспертизы не было?

- Кабанов – участковый – напел опергруппе из Вольска, что весь овраг обыскали, а ни гильз, ни пуль не нашли. Пули навылет – а гильзы – как их в траве найдёшь? Знаешь какая там трава? По колено, во так. А опера не местные, они даже в овраг не ходили. Им Кабаниха такой стол выкатила, что они на ногах то и стоять не могли. Порешили, что его в овраге только выкинули, поэтому и без одёжи.

… Я ж, теперь, когда сплю, только и вижу, как иду по этому оврагу, иду, и знаю, что этот мужик за спиной уже стоит. Только ружья-то нет, вон оно, в углу. А он смотрит мне в затылок. Ничего не говорит, только следом идёт. И совесть, понимаешь, гложет меня, столько лет прошло и вот на тебе…

А вчера, веришь ли, проснулся, и прям вижу, что мне в окно медведь заглядывает. Башка с ведро, глаза горят, ну я и пересрался.

Я ж потом два года на полусогнутых по деревне ходил… до армейки. В лес даже и носа не казал, а потом после армии… к матери в Балаково подался. Любого дерева обходил, а потом вообще перебрался сюда. Понимаешь, не могли они меня не искать, не могли, а теперь… вынюхали, - Могила прикрыл глаза, раскачиваясь из стороны в сторону, бормоча в полголоса. Макс подобрал под себя ноги, уже взведённый как курок

«До карабина я точно не успею, надо валить, надо валить отсюда…».

- Ты будешь со мной пить?!

Максим, вскочив, бросился вон, когда Могила вдруг заорал, открыв глаза, наклонился и полез под стол, звеня пустыми бутылками.

С полицейским нарядом он столкнулся прямо в узких сенях.

- Мужики, будь-здрав. Он там с ружьём и с пробитой кукухой.

***

- Нет, ну, подумай, - Полина качала головой, наблюдая, как сын одевается, - такой мужик был положительный. Наши-то старухи, кто безмужние, все засматривались. И вот, пожалуйста, туда же. Ох, водяра - ваша мужицкая каша.

Максим застегнулся и обнял мать.

- Всё, я пошёл. Засиделся. Ещё в понедельник в отдел идти.

- Это да… ладно хоть, на месте взяли объяснения, трепать не стали. Давай, там Нэлька, наверняка, уже икру мечет.

- Мам, ты, это… может всё-таки подумаешь? Давай дом продадим? У нас в подъезде одна бабка умерла, квартира освободилась, с ремонтом проблем не будет. Сколько можно тут куковать? Не район – гадюшник.

- Всё, давай, дуй к жене. Какая квартира? Что я делать там буду? Вот внука хоть одного со своей татарской княжной мне сделай, тогда и поговорим.

***

Максим докурил вторую сигарету, продолжая стоять у открытой калитки Могилы – когда его выводили, никто, естественно не озаботился накинуть щеколду.

- Пойти посмотреть, что ли? – пробормотал он про себя, уже заходя тихонько во двор, почему-то втянув плечи. Серая муть рассвета уже расплескалась, но тишина стояла по-прежнему мёртвая, до звона в ушах – ближние соседи отсыпались после ночного представления, а дальние... у дальних были свои балаганы, где-то и похлеще. Снег под разбитым окном был рыхлым, пористым, сочился проступающей водой и поблескивал битым стеклом. Максим, воровато оглянувшись, наклонился пониже, но не увидел ничего, да и что можно было увидеть в таком мессиве?

- Дебил, ну, какие следы… шиза заразная что ли? – Макс резко распрямился, выскочил со двора и хлопнул калиткой, что было силы.

6. Черный Студент

- И потому все ваши экстрасенсы и колдуны никто иные, как шарлатаны, - доцент Мажаров победно оглядел собравшихся поверх очков.

- Не факт, Саша,- неспешно возразил Нестеров, разливая коньяк по стопкам, - девочки, перестаньте уже смотреть на часы. Там трамваи ещё ходят. Так вот. Не факт.

Нестеров многозначительно замолчал и поднял палец. Катя и Марина – лаборантки-третьекурсницы с интересом притихли. Пауза и поднятый палец всегда служили прологом к интересной байке, коих Нестеров знал множество.

- Если ты, Дмитрий, хочешь рассказать про Аристарха, то я буду вынужден тебя перебить,- вдруг подал голос Дамир Вильданович.

- Это почему?

- Потому что тебя в этот момент на кафедре ещё не было, а передавать рассказы истерички Красиловой не стоит. Она застала самый конец.

- А ты?

- А я всё время присутствовал в аудитории. Не хочется, - Дамир кивнул в сторону Кати-Марины, - чтобы молодёжь повторяла кривые рассказы.

- Да ты даже мне никогда не рассказывал!

Дамир Вильданович нахмурил лоб и, не глядя, опрокинул стопку. Нащупал лимон и слегка осипшим голосом сказал: - А вы никогда не спрашивали. А мне как-то не рассказывалось, хотя, повторюсь, ассистировал профессору в тот день именно я. Надо сначала, а то молодёжь не в курсе. У нас на факультете в середине восьмидесятых кафедру общей биологии возглавил Даниил Яковлевич Микенберг.

- Это вы сейчас про чёрного студента будете травить?!– вскричал Мажаров,- это же байка. Институтская страшилка.

Дамир Вильданович снисходительно улыбнулся

- Саш, ты забываешь, сколько лет я уже работаю на факультете. Вон там,- он махнул рукой в сторону 308й аудитории,- сидел и препарировал лягушек ваш байка и страшилка. Погодите. Сейчас.

Дамир встал и, отворив свой шкаф, начал рыться в бумагах.

- Вот, смотрите.

На свет была извлечена слегка выцветшая фотография. Крыльцо корпуса, знакомая лестница, почти и не изменившаяся с тех времён, группа студентов и двое преподавателей в центре.

- Вот этот высокий – это Даниил Яковлевич. Это Лушина. Да-да, Лариса Фёдоровна, в те годы она выглядела по-другому. А вот,- палец упёрся в левый угол верхнего ряда,- ваша байка. Чёрный студент собственной персоной.

- Дамир Вильданович, а ведь мы с Мариной тоже слышали,- неуверенно сказала Катя,- нам старшаки рассказывали. Вроде бы он преподавателя убил. Что-то такое.

- Убил, скажут же - скривился Дамир,- Даниил Яковлевич Микенберг был умнейшим человеком. Я учился у него, будучи студентом. Он уже был заведующим кафедрой. Умнейшим, но с таким тяжёлым характером... Сколько народа повылетало из университета, только потому что не понравились ему – страсть. Студентов не счесть. О покойных плохо не принято, но более высокомерного и упрямого человека я никогда не встречал. Студенты его ненавидели, аспиранты боялись, но уважали все. Знания он давал отменные. Правда, по настроению. Я как-то попал под его блажь и оказался именно у него в аспирантуре. Было это... гм... девяносто второй. Начало бардака. Да, точно, в сентябре девяносто второго.

Дамир Вильданович постучал по фотографии.

- Аристарх Акшаков. Из Верхнего Ключа. Как сейчас помню.

- Это где ж такой?

- Клявлинский район, на самой границе области.

Крайний слева на фотографии был, видимо, очень высоким, возвышаясь над всеми стоящими в последнем ряду.

- Аристарх. В то время моды на старинные имена ещё и в помине не было, одно это внимание привлекало, а он ещё и высоченный, больше двух метров ростом, но худой, не сказать даже какой. Палочник, а не человек. Смуглый дочерна, брюнет, нечёсаная копна, натуральный хиппарь. Из-за волос глаз никогда не видно. И прихрамывал. Колоритнейший персонаж. Да ещё со странностями.

Дамир Вильданович снова порылся в шкафу и достал ещё одну фотографию.

- Ой, оранжерея.

- Ага. Вот он, видите, в стороне?

Дамир Вильданович закурил и продолжил:

- Всегда один. Как бирюк. Я на их втором курсе начал вести семинары – бросалось в глаза – группа была очень дружная, а этот – чуть ли не через парту, на два шага от всех. У девочек успехов он не пользовался, но и с парнями тоже не общался. Бирюк. К тому же... говорят про некоторых – аура плохая. Так вот у Аристарха она была не просто плохой. Рядом с ним просто постоишь – голова начинала болеть, а если он ещё и ненароком глянет прямо на тебя из-под своей копны... Кто-то брякнул про дурной глаз, так народ от него шарахался. Но парень умный, учёба ему давалась очень легко, мне иногда даже казалось, что он всё знает и так, просто пребывает в университете.

- Если не считать этого слуха про дурной глаз – первый курс прошёл без особых приключений, а на втором Микенберг, который к тому же был их куратором, начал читать у них теорию эволюции, заодно взявшись за дисциплину и воспитание. Так они и сцепились. Даниил Яковлевич делал карьеру при Союзе, партия, комсомол, всё, как полагается, к тому же он был абсолютным материалистом, всегда повторял, что нет ничего сверхъестественного, а есть пробелы в научных знаниях. Бесился страшно при любых намёках. Тогда, помню, многие стали в открытую носить крестики, так приходилось на лекции Микенберга снимать – верующий человек для него был как красная тряпка для быка.

Дамир Вильданович жестом попросил Нестерова освежить.

- Ну не томите, что же дальше было?

- Да, да, Мариночка. Так вот. Случилось всё на коллоквиуме, в октябре девяносто третьего. Аристарх всячески избегал Микенберга, это было заметно. Отвечал односложно, старался сесть как можно дальше, никогда не оставался на эти нелепые собрания, где профессор разбирал дисциплинарные вопросы. Даниил Яковлевич будто его и не замечал, но я–то знал его характер, взрыв должен был случиться со дня на день, а тут ещё Аристарх, по-видимому, проспал. И попал в кабинет последним. То ли профессору стало скучно. То ли он решил, что момент истины настал, но придираться он стал к парню, как бешеный. Хотя отвечал Аристарх отлично. Но профессор разошёлся и очень быстро перешёл на личности. Я сидел в аудитории – Красилова была лаборанткой, но попросила меня в тот день подменить её на полдня. И могу свидетельствовать – профессор перегнул палку. Прошёлся по внешности, по раздутому эго и отказу от участия в общественной жизни группы. Доводил специально и провоцировал, а Аристарх сидел и молчал, глаз не поднимал, только кулаки сжимал так, что они белели. И тут Микенберг заявил, что ничего другого и не ждал от дурно воспитанного человека из неполной семьи. Мы-то знали, что у парня не было отца – то ли развод, то ли умер рано. Я встал и решил вмешаться. А парень неосознанно схватился за грудь – у него что-то висело под рубашкой.

"Ах, вы, молодой человек ещё и верующий? Перекреститься не желаете?".

Аристарх тогда поднял глаза, впервые за всё время, и скорее прорычал, чем сказал:

"А вот это уже совсем не ваше дело, профессор".

Микенберг осёкся и закатил глаза, а потом в него окончательно вселился бес:

"Моё! Я пытаюсь воспитать из вас настоящих учёных, а не идиотов, бьющих по последней моде поклоны несуществующему богу!".

"Настоящий учёный никогда не станет отрицать чего-то, не имея доказательств".

"Тут и отрицать нечего! Суеверия! Каменный век и палестинские пастухи!".

Хлопнула дверь – вернулась Красилова, да так и осталась на входе. Мы с ней будто к месту приросли. Воздух загустел, и стало холодно. А ещё ощутимо потемнело. Аристарх улыбнулся очень нехорошо, расстегнул рубашку и достал ладанку.

- Что достал, простите?

- Ладанку,- Дамир Вильданович покосился на Мажарова, - мешочек из ткани, который у него на шее висел. И покачивая им вот так, словно дразня, спросил:

"Вот вы же, Даниил Яковлевич, не знаете, что это. Говорите суеверия, а хотите я вам докажу, что вы ошибаетесь?".

Тут Микенберг просто побагровел и заорал так, что шкафы задребезжали:

"Если ты. Недоумок. Сможешь мне что-либо доказать... Сверхъестественное... Да я свою голову на спор поставлю!".

Нам с Красиловой показалось, что после слов профессора пол дрогнул. Как будто кто-то тяжёлый шагнул. Шкафы подпрыгнули. Кстати, Красилова потом рассказывала, что Аристарх делал пассы руками, что-то говорил – это неправда. Мне показалось, что он испугался больше, чем мы. Стоял столбом и смотрел, не отрываясь куда-то поверх головы профессора. А Даниил Яковлевич набрал воздуха в грудь для новой тирады, побелел и вдруг упал лицом на стол.

- Как упал?

- Вот так, Саша, вперёд.

- Ерунда полная.

- Да, полная ерунда. Обширный геморрагический инсульт. Врачи сказали потом, что его мозг разом превратился в сплошную гематому.

- Так все же рассказывали, что он его убил!

Дамир Вильданович внимательно оглядел собравшихся, словно не решаясь продолжать

- После того... как профессор упал – нас разом отпустило. Красилова подняла крик и выбежала из аудитории. А я остался. И я могу поклясться хоть на Библии, хоть на Коране, кроме меня и Аристарха в аудитории ещё кто-то был. Над профессором стояло такое... марево, что ли. Я почти смог что-то различить, как это неясное пропало. Аристарх дёрнулся, сделал шаг к телу, а потом бегом мимо меня из аудитории.

- Вы его не остановили?

- Я-то? – Дамир Вильданович усмехнулся, - я испугался так, что вот эти вот седые виски – это с того самого дня. Разом. Дим, налей мне ещё.

- Даа,- протянул Мажаров, - то есть вы хотите сказать

- Я ничего не хочу сказать,- прошамкал Дамир, жуя,- но Даниил Яковлевич Микенберг фактически лишился своей головы. И произошло это просто, потому что он сказал не подумав. Не тому человеку и не в то время. Вы слышали о дурных часах? Между прочим, старинное русское суеверие. Люди не чертыхались, остерегались всячески упоминать нечисть, боялись попасть в кон, как говорится. В определённые часы, минуты, тебя наверняка услышат. И только одна из этих минут известна наверняка и не меняется – Полдень. Представляете? Я вечером тогда, уже дома, заметил, что мои часы встали. Ровно в двенадцать-ноль-ноль. Полагаю именно в тот самый момент.

- Воистину, вот вам носитель научного мировоззрения,- сказал Мажаров.

- Нуу. А с чего вы решили, Александр, что эту ситуацию... не смогут когда-нибудь объяснить с научной точки зрения? - неуверенно спросил Нестеров,- доказали же губительное влияние инфразвука. Биополя. Может быть, Аристарх мог оказать такое влияние на живой организм?

Дамир Вильданович встал из-за стола, убирая фотографии. Потом остановился и, горько усмехаясь, глядя в сторону, сказал:

- Отчасти я знаю причину. Случившегося. Аристарха трепали. Порядочно, но не долго. Следователь сразу удалился, когда установили причину смерти. Декан пригрозил увольнением по статье Красиловой, которая как кликуша вещала свою сильно приукрашенную версию – её рассказ так и распространился среди студентов и преподавателей, но как-то быстро перешёл в разряд страшилок. А я молчал. Все призабыли, что я там вообще был, а мне не хотелось рассказывать. Но всё равно, через две недели Аристарх из университета ушёл. Приехала его мать, забрала документы. И заявилась ко мне. Подписать обходной. Хорошо, что одна, от её сына я бы убежал, сломя голову. У меня вообще установилось такое странное состояние. Мне казалось постоянно, что на меня смотрят. Даже когда я находился один. Какие-то страхи старые проявились. И я вам скажу, что мама оказалась почище сына. Вы представляли когда-нибудь ведьм? Зашла обычная тётка, полноватая, в серой юбке и пиджаке. Платок такой красный на шее. Я поднял на неё глаза и меня словно кто-то за глотку взял. Ни вздохнуть, ни охнуть. Лицо застывшее, как кривая маска, а глаза – натуральный рентген. Мне показалось, что за секунды она уже всё про меня знала.

"Я - Акшакова", - говорит и протягивает обходной.

Я не глядя подписываю, а она мнётся и просвечивает меня. Потом тяжело вздохнула и пошла к дверям. Я даже осел. Потом остановилась, вернулась к столу и положила вот это.

Дамир Вильданович расстегнул рубашку и показал висящую на груди ладанку из белой ткани, расшитую красными ромбическими узорами.

"Спасибо вам, что языком трепать не стали. Аристарха я сегодня же увожу домой, а перед вами мы всё ж-таки задолжали. Вот. Носите. Не снимая. Даже в душе – она не промокнет".

Я машинально ладанку схватил, а она опять к дверям и через плечо бросила:

"Не шучу я. Видели тебя. Эти. Если жить хочешь – и умом не тронуться – носи".

Сказала и была такова. И можете называть меня как угодно – ношу. Двадцать лет. Потому что стоит мне вспомнить тот день...

Дамир Вильданович спрятал ладанку и принялся убирать со стола. Когда пауза затянулась, Марина решилась спросить

- А вы не знаете, что там внутри?

- Нет. На ощупь вроде бы монеты. Мне всё равно, в сущности.

- А узнать... ну что это было такое. Всё-таки интересно.

- Видите ли. Не хотел. Я больше не готов на личном опыте восполнять пробелы в научных фактах. Для этого, как минимум, придётся снова встретиться с семьёй Акшаковых. Или им подобных. А я боюсь. Честно и откровенно... Боюсь.

7. Рассказка

Баю-баю-баю-бай Приходил вечор бабай Приходил вечор бабай Просил: дитятку отдай Нет, мы дитё не дадим Дитя надо нам самим Дитя-дитятко, лежи тихо Спи, глазок, спи, другой Не буди лиха

- А ну, быстро спать! А то вунтериха съест.

- Баб, какая вунтериха?

- Кака вунтериха. Така! Придёт с палкой, постучит в дверь, ты голос подашь – она шасть и слопает, спа-ать.

Как же тут уснёшь, когда так интересно, и кто такая эта вунтериха с палкой? Бабушка прошагала на кухню, полилась вода, и тарелки загремели. Мама с папой в гостях, будут поздно, вот она и хозяйничает. А как же её увидеть? Страшно... страшно интересно.

Шорк-шорк.

В коридоре ей спрятаться негде, да и бабушка сказала – придёт. Значит за дверью. Прыг-скок – табуретка и замок. Дзынь-дзынь. Телефон. Бабушка теперь с двадцать минут не хватится.

За дверью – «карман». В «кармане» – старый шкаф и диван, тут она тоже сидеть не может, значит на лестнице. На лестнице - полутьма. Лифт спит в своей шахте.

Вверх или вниз?

Внизу дверь с домофоном, там кнопки, просто так не зайдёшь, значит вверх. Конечно, там лестница на крышу!

Мама рассказывала, что по ней дяденьки-дворники зимой залезают и снег чистят. Может эта вунтериха летать умеет?

Раз шажок, два шажок.

На шестом этаже темно, хоть глаз коли. Надо остановиться и подождать, пока глаза не привыкнут, а то кажется, что кто-то стоит возле мусоропровода и смотрит.

Щёлк.

Ой.

Зажигалка в руке у высокой тени.

- Гуляем?

Страх подхватывает за живот холодными лапами, а тень делает шаг навстречу.

- Здравствуй-те.

- Здравствуй, здравствуй, друг прекрасный.

Тень совсем близко подходит и оборачивается дядей Лёшей с шестьдесят третьей.

- И что мы тут делаем ночью, да в майке, да в одного?

- Вунтериху ищем.

Дядя Лёша как-то странно смотрит и улыбается. У него глаза, как у кота, почти жёлтые, да ещё и поблескивают в темноте.

- А на кой чёрт она вам сдалась, молодой человек? Она же детей ест.

- Ой, так вы её знаете?

- Конечно, знаю. Она через чердачную лестницу каждую ночь ломится.

- А как?

- Как, как, сверху. В окно ей путь заказан, по правилам, только в дверь, а внизу домофон. Вот она и шарится по верхам.

- А вы? Что тут делаете?

- Иголки раскладываю.

- Иголки?

- Только тс-с, это секрет. Одну в дверцу на чердак, одну в притолок, а то что же, всякая нечисть будет по подъезду шастать? Кстати, о шастанье, давай-ка дружок со мной, вниз, а то, зная твою бабушку, тебе мало не покажется.

Теперь только вниз, раз попался дяде Лёше. Тут не поспоришь и не убежишь – уже опробовано, и не обманешь. Только хуже будет, его даже бабушка немного побаивается.

- А что же ты с голыми руками решил с ней встретиться?

- А она, правда, детей ест?

- Ещё как, ам и нет.

- Враки всё это, людоеды только в кино бывают.

Ах.

На третьем уже стоит бабушка и смотрит не сказать, чтобы ласково.

- Спасибо, Лёша, опять ты его отловил.

- Вечер добрый, МариСанна, видимо у меня нюх на вашего негодника.

Бочком, бочком, мимо бабушки домой. Только она даже и не смотрит, стоит на площадке, а дядя Лёша сверху остался.

- Ловить пытался?

- Немного.

- Ох, Лёш, доиграешься ты когда-нить. С иголками своими.

- Не доиграюсь, МариСанна, вы бы лучше за внуком глядели, а то когда-нибудь на крышу и просочится. Или что другое может случиться с такой егозой.

- Не случится. Доброй ночи.

- Доброй.

Дома бабушка закрывает дверь, поворачивает ключ в верхнем замке и, немного постояв, крестится, потом заходит в комнату и садится на краешек кровати.

- Ну что ты у меня за поползень? Смерти баушке хочешь, как есть.

- Баб, ну честно, я же только посмотреть хотел.

- На кого?

- На вунтериху твою. Интересно же, а дядя Лёша сказал, что в наш подъезд она не проберётся, он иголок навтыкал.

- Спать быстро!!

Лучше не спорить. Бабушка встаёт и уходит греметь на кухню. Злая.

Наверное, беспокоится.

Надо будет завтра проверить...

можно дотянуться уже до пожарной...

лестницы.

Или нет ещё...

Спи глазок, спи другой.

8. Девочка и вампиры

Жила-была одна девочка. Не то чтобы совсем глупая, со странностями.

Вот чем обычно девочки интересуются? Скакалки, куклы, симы и фермы в планшетиках, на крайний случай Моргенштерн и Кизару, а этой подавай ваам-пиии-рооов! Во всех видах. Естественно, что романы Стокера и Райс она знала наизусть. Со стен её комнаты томно смотрели Круз, Питт и этот, новенький, вы, наверняка, его знаете. А сама она часто представляла себя возлюбленной вампира, как у Гамильтон. Родители, хоть и смотрели косо на всю эту "готишность", но относились к увлечению дочери снисходительно, ожидая, когда закончится её беспокойный переходный возраст. Только он никак не заканчивался, а девочка фантазировала, фантазировала и однажды искренне поверила, что вампиры существуют, и их можно найти в реальном мире. Ну, не дура ли?

А что может помочь в поисках вампиров? Конечно, оккультизм. И не ширпотреб вроде Викки, Каббалы и прочих и-цзин, а настоящее. Станешь настоящей ведьмой и сразу познакомишься с настоящим вампиром! Железная логика.

— До свидания, барышня, — уже с раздражением, без тёплой улыбки, чуть ли не силой, выставлял её из своего книжного подвальчика обычно приветливый Соломон Кох. А потом, спровадив, набирал номера на старинном телефоне с диском и звонил своим друзьям и знакомым, предупреждая о сумасшедшей, ищущей сочинения Джона Ди, «Практическую Демонологию» Киевнаучлита и какие-нибудь книги о Настоящей магии.

А девочка моталась между Петербургской и Саранской, по старым лавкам и сомнительным заведениям, периодически норовя завернуть в Дом с Грифонами, где в низком прокуренном зале ресторанчика, на первом этаже, по слухам, собирались местные эзотерики и маги. Но все книжники, предупреждённые Кохом, лишь мило улыбались и норовили подсунуть очередное «Истинное толкование Папюса», притворяясь профанами, посетители сомнительных заведений сами засыпали девочку вопросами, а суровый безмолвный швейцар «Грифонов» даже на порог её не пускал, просто тыкал пальцем в вечно висящую на двери ресторанчика табличку «Извините, у нас банкет».

Ну и чёрт с вами, обижалась девочка. Сама разберусь! Ведь должна же быть хоть кроха правды во всём, что стояло в разделе Эзотерика в Большом Книжном магазине.

«Магия для начинающих», «Чёрные руны и Будда», «Энергетика и открытие чакр» — родители просто в ступор приходили, когда видели название очередного тома, тщательно изучаемого дочерью. А девочка только отмахивалась и отыгрывала на сто баллов историю о предстоящем поступлении на философский факультет.

— Философский, так философский, — вздохнул папа и принялся копаться в старом чемодане на антресолях. Под изумлённые очи жены и дочери были извлечены две тетради, в красной и чёрной обложках.

— Бабки моей, она же травницей была известной. А что, чем наше старое россейское хуже их… этих… Буддов?

Как найти плакун-траву, как поговорить с домовым и вызнать будет ли урожай - это было что-то, но одновременно не то - прабабушка писала только о полезных в хозяйстве вещах, ни слова, ни полслова не говоря о чём-то тёёёмном. Заапрееетноом. Лишь в конце чёрной тетрадки нашлась приписка, сделанная уже шариковой ручкой:

«Люди с двумя тенями многое знают и видят. Могут и научить, только обмануть больше горазды. Никогда не разговаривай с такими».

И всё.

«Так, значит, первая зацепка нашлась». Девочка на секунду задумалась, на проверку разложила Таро в Кельтский крест и с удивлением поняла, что карты указывают ей на ПРАВИЛЬНОЕ направление.

— Спасибо, папочка! — чмокнув отца, девочка выбежала на улицу. Ну, ничего же нет проще. Раз бабка писала о том, что люди с двумя тенями могут научить, значит осталось только найти такого человека и попросить. Вежливо. Вдруг получится?

Три, два, раз. Может и получится, но где в такой толпе кого искать? Народ по улице идёт сплошным потоком, какие тут могут быть тени?

Дураки — самые упрямые люди. Упрямее их могут быть только дуры, которые, опустив очи долу, протискиваясь сквозь прохожих и периодически налетая на них, высматривают тени под ногами идущих и стоящих.

— Что потеряла, девуля?

Ой! Чуть не протаранила головой старушку, тащившую объёмную сумку на колёсах, а теперь стоящую и внимательно глядящую выцветшими от времени глазами.

Девочка вежливо шаркнула ногой, потому что была хорошо воспитана, и как есть, на духу, выложила бабушке, что потеряла человека с двумя тенями, а где найти не знает.

Старушка хоть и очень удивилась, но отчего-то не стала кричать:«Помогите, психическая!» — а только огляделась по сторонам и тихо спросила:

— А на кой тебе он понадобился, девонька?

— Я у бабушки в тетрадке прочитала, что такой человек может научить тому, что меня крайне интересует, — ответила девочка. Ответила, а сама глазами, нырк, вниз, вдруг у бабушки самой вторая тень притаилась где-то между колёс тележки.

— Ээ, — рассмеялась старушка, — разве так их найдёшь? Да не косись, не косись, одна у меня тень. Тут всё не так просто.

Взяла девочку под руку и утянула вместе со своей тележкой в сквер неподалёку.

***

— Баушка твоя умная была. Кто ж станет раскидываться такими вещами, как тетрадями с литерами? Не понимашь? Ну, литеры, в которых вся сила-то и есть. Без них ты и с домовым толком не поговоришь. Зёрнышки он тебе перекинет, да и всё. Ну, голову можно вылечить, ежли болит, — старушка сидела на лавке, вытирая лицо платочком, — тебе третья тетрадка нужна. Там где литеры. Обереги. Тех же, с двумя тенями, думашь так просто отловить? Тут уметь смотреть надо. Опять гвоздь нужон заговорённый.

— Бабушка, бабулечка, пожааалуууйстаа, — девочка обострённой отсутствием мозга интуицией поняла, что нашла то самое ПРАВИЛЬНОЕ направление, — мне очень надо.

Старушка о чём-то задумалась, потом пристально оглядела девочку, словно мерку сняла, и пробормотала:

— А может и к лучшему. Дура-то дурой, но ведь кому-то отдавать надо… Пойдём, девонька. Тут недалеко.

Наискосок, через сквер, где до сих пор остались не тронутыми маленькие домики с разбитыми садиками, через скрипучую калитку, из узкого переулка в тенистый двор.

— Посиди, девонька, на скамейке, сейчас я.

Старушка скрылась в домике, а девочка и усидеть не могла на месте. Сердце стучало так, что готово было выпрыгнуть, и когда старушка вернулась со свёртком, девочка уже кору у яблони чуть не грызла от возбуждения.

— Вот смотри. Тут две тетради обычных, похожие, наверняка, ты и видела своей баушки. Тут заговоры, рецепты. Посмотришь. Их и не сосчитать, сколько. А вот это – та самая. Тут-то литеры и есть, — сказала и протянула девочке тетрадку в синей коже, с замочком.

— Спасиббабль! — протараторила девочка, готовая раненым кабаном рвануть домой, но не по-старчески крепкая рука поймала её и вернула на место.

— Ну-ка, погодь, — неожиданно чётко и как-то даже молодо проговорила старушка, —не положено так. Отвечай-ка, понимаешь, что опасно может быть? Согласная у меня её взять?

— Бабушка, конечно, согласна! А у тебя ещё есть?

Старушка только ссутулилась и покачала головой.

— Беги, детонька, беги. Только смотри, осторожнее.

А этой уже и след простыл, только калитка хлопнула.

— Вот и ладно, — проговорила старушка, а потом поглядела в сторону и словно кому, — видел? Отдала без обмана, сама взяла.

Яблоня тряхнула веткой, словно кто сидел на ней, а старушка охнула, обмякла, да так и осталась сидеть на лавке, пока её забежавшая соседка не нашла вечером, мир её праху. Старушки, в смысле.

***

Литеры, литеры. Таблицы. Все синими чернилами, но аккуратно, как будто напечатанные. Три дня и три ночи девочка спала по три часа, почти не ела и всё читала и читала.

— Как это всё сложно-то. Ужас.

«Всё решает практика. Не зная азов — не достигнешь большего», — гласила надпись на первой странице, на которой упрямо раскрывалась раз за разом тетрадь.

«Буду практиковаться», — решила девочка.

Сначала всё пошло как по маслу. Учиться смотреть и слушать — было очень похоже на медитацию. На знаки девочка и так внимание обращала, согласно «Знакам судьбы вокруг нас», и сильных волнений не следовало.

Первый прокол случился, когда девочка попыталась, руководствуясь таблицей Верных минут, вызвать домового, чтобы спросить его о будущем урожае. Кто или что вылезло из стенного шкафа на зов, доподлинно мне неизвестно, но вместо того, чтобы складывать в кучки семена, разложенные перед девочкой, это что-то с диким визгом ринулось громить квартиру, несколько раз пробежавшись по пребывающим в полуобморочном состоянии родителям. Правда, бегало и громило оно недолго — то ли сил у девочки было мало, то ли элементарно смылось.

Второй эксперимент по гаданию дезинтегрировал фамильное зеркало в резной раме. Под напором маминых угроз сжечь всю «эту ведьмовскую страсть» дальнейшие опыты пришлось ставить вне дома, в заброшенной пятиэтажке за пустырём.

Месяц отчаянных тренировок принёс свои плоды, правда, заговаривание пламени обернулось пожаром, лишившим местных бомжей и шпану отличного места для ночлега. Но девочка перестала обращать внимание на такие мелочи – в упоении обезьяны, получившей в своё распоряжение гранату, она продолжала читать, заметив, что тетрадь меняется, становясь ощутимо толще по ходу занятий.

«Сущности, называемые нечистью, многообразны, но обычно недоступны непосвящённым, пребывая в Тени, месте вне Мира. И только Меняющие способны проходить без ущерба для себя грань между Этой стороной и Той. Увидеть Меняющих непросто», — гласило начало появившейся в середине тетради новой страницы. Девочка с торжествующим криком подпрыгнула на кровати. Вот оно!

«Имея возможность перемещаться в Тень, они единственные, кто может помочь при установлении сношений с её обитателями».

***

Вычислить волшебника, как упорно звала про себя человека с двумя тенями девочка, оказалось не слишком простой задачей. Во-первых, был необходим предмет, выкупанный в лунном свете, через который можно было бы Смотреть. Опущу нетерпение, с каким девочка ждала полнолуния, и душераздирающие подробности подъёма-спуска по пожарной лестнице на крышу собственного дома ночью. Предметом стала старая оправа от папиных очков без стёкол, через неделю к ней присоединился медный гвоздь, найденный в подвале. Последний перед поиском вечер девочка одной рукой отчаянно соскабливала с гвоздя грязь, а второй листала тетрадь, ведя расчёты Нужного Времени.

Согласно итогу, ей следовало завтра, ровно в 10–45 выйти из дома и на первом попавшемся перекрёстке встать лицом от солнца, надеть очки и, зажав в левой руке медный гвоздь, ждать.

Ждать пришлось довольно долго, с глупым видом, не двигаясь с места, стараясь не замечать вертящих пальцем у виска соседей, проходящих по пересекающимся тропинкам туда-сюда.

— Привет, соседка, — весёлый мужчина из первого подъезда вынырнул со стороны дома, направляясь к автобусной остановке, — прикольные очки.

Девочка поздоровалась, уже не надеясь, поглядела под ноги и увидела длинную иссиня-чёрную, извивающуюся тень мужчины, протянувшуюся к её ногам. Всё бы ничего, но вторая его тень, бледно-серая, преспокойно повторяла его шаги, как и полагается верному спутнику каждого из нас. Ни у кого из более ранних прохожих второй тени не появлялось.

От неожиданности девочка ойкнула и уронила гвоздь на землю. И ей необъяснимым образом повезло — провидение бережёт детей, пьяниц и кого там ещё? Гвоздь, как в масло, вошёл в утоптанную тропинку, прибив голову второй тени к месту.

Со стороны показалось, что мужчина врезался в невидимую стену, смешно растопырив руки. Но когда он повернулся, отчаянно матерясь, девочке стало по-настоящему страшно. Во-первых, он стал выше, словно кто-то невидимый вытянул его на добрых тридцать сантиметров вверх, во-вторых, его лицо перекосилось набок, а глаза запали и поменяли цвет, один стал чёрным, а второй ярко-оранжевым. Ну, и в-третьих, земля ощутимо содрогнулась, начало темнеть, и налетел порыв ветра, чуть не сорвавший с головы девочки все волосы.

— Слушай. Ты. … . Мерзавка. Быстро наклонила свою горбатую спину, …, и вынула свой трижды… гвоздь из земли!

Новый порыв ветра пригнул к земле старый карагач и засыпал тропинку обломанными ветками.

— А вот и не подумаю! — заявила девочка, уперев руки в бока. — Я вас поймала!

— Ах ты, … — невидимая стена, похоже, окружала мужчину со всех сторон. Когда он попытался сделать шаг к девочке, то снова налетел на эту преграду.

— И никуда вы не сдвинетесь, пока гвоздь держит вашу тень.

Ветер стих, а мужчина сразу уменьшился в росте. Может быть, опыта девочке и не хватало, но говорила она чистую правду, тем более, со своего места она сама так и не сдвинулась.

Волшебник гневно сверкал глазами, открывая и закрывая рот, не в силах поверить, что его подловила на беспечности обычная девчонка, самоучка по виду. Но делать было нечего. В патовой ситуации одна из сторон всегда начинает переговоры.

— И чего же ты. Хочешь? — наконец выдавил из себя Волшебник.

— Я хочу, чтобы вы научили меня проходить в Тень, — выпалила девочка. А потом, подумав, добавила, — и на Другую Сторону.

Волшебник ошарашенно смотрел на неё, не веря своим ушам:

— И на кой Хаос тебе туда надо?

— Я хочу познакомиться с настоящими вампирами.

Волшебник то ли икнул, то ли всхлипнул:

— И зачем, позволь спросить?

Девочка собиралась уже выложить ему своё сокровенное, но, вспомнив предупреждение о попытках заговорить и обмануть, заявила:

— Это не ваше дело! Я так хочу.

— А если я откажусь?

— Думаю, вам известно, что если мы простоим так до полудня, то ваша вторая тень уйдёт в землю. Вместе с основной частью ваших способностей.

Волшебник изумился ещё больше:

— Однако…

— Вам что, жалко?!

Внимательно посмотрев в глаза девочке и углядев там что-то, Волшебник вдруг улыбнулся и ответил:

— Вынимай свой гвоздь. Клянусь Вратами Иштар, я исполню твою просьбу.

Думаете, обманул? Нет. Клятва Вратами — это вам не фунт изюма, тут хоть все пальцы разом скрести — не поможет. Девочка вынула гвоздь, а Волшебник, мило улыбаясь, дошёл с ней до своей квартиры и исчез за металлической дверью. Потом быстро вернулся и протянул девочке сложенную вчетверо бумажку.

— Вот, адрес. Пойдёшь после заката, там тебя встретят и отведут куда надо. Там будут тебе и вампиры, и кто хочешь.

— А ходить в Тень?

Волшебник пожевал губами.

— Они и научат. У меня это врождённое, а научить только они могут.

Девочка мило улыбнулась, поблагодарила и унеслась вниз. Волшебник постоял, невидяще глядя в остывающий след, покачал головой и исчез за своей дверью. По слухам, он сделал два звонка — один на работу, где отпросился, сославшись на головную боль (вот только не надо удивляться, Меняющие тоже работают, питаться воздухом умеют не все), а второй звонок своему знакомому на элеватор.

***

Напевая, пронзительно фальшивя, девочка нарядилась во всё лучшее, втёрла родителям заготовленную байку о дне рождении подруги (родители, будьте бдительны) и отправилась по указанному адресу. Совершенно обычный дом, буквой П. «Даже не интересно», — думала девочка, взбираясь по высоким ступенькам на третий этаж. Остановившись перед дверью и сверив номер с указанным на бумажке, она позвонила. Потом позвонила ещё пару раз. Потом, не дождавшись ответа, принялась стучать в дверь кулаком.

— Ну что за, мать вашу? — нежно прохрипел из-за двери низкий мужской голос.

— Девочка какая-то, — пропел высокий голос, вроде бы женский.

— И чего тебе? — спросили из-за двери дуэтом.

— Я, это. Меня послали…

— Ну, так и я тебя пошлю, — просипел бас, — с удовольствием, причём.

— Нет, вы не поняли. Меня послали к вам, чтобы вы познакомили меня с вампирами.

За дверью что-то упало, потом послышалась возня, и донеслись обрывки слов:

— Не вздумай… охотник по любому…

— Какой охотник… где крест хотя бы?

— Чё, ты, в самом деле? Ай.

Снова что-то упало, а потом лязгнул замок, и дверь приоткрылась.

— Раз хочешь познакомиться, входи, — произнёс мелодичный голос.

Девочка, не задумываясь, шагнула через порог. В прихожей было темно, она успела заметить две высоких стройных фигуры перед собой. А потом дверь захлопнул сквозняк, и навалилась кромешная тьма.

— Здравствуйте, — после повисшей паузы тихо произнесла девочка. Отчего-то ей стало страшно и очень неуютно в этой темноте.

Кто-то спереди громко вздохнул. И сглотнул.

— Ну вот, а ты боялся, — хрустально рассмеялся высокий голос, — говорю же тебе, дура какая-то. Ни креста, ни оберега.

— Да, — вывел низкий голос, — теперь вижу.

А потом тьма лапами с острыми когтями вцепилась девочке в горло. Последнее, что она увидела - две пары синих огоньков, словно маленькие газовые горелки, а услышала тихий свистящий шёпот:

— Да не толкайся… здоровая какая. Тут с запасом…

***

Как вы понимаете, дальше начинается очень печальная часть моей истории.

Тело девочки нашли утром, когда трое школьников решили перед уроками покурить за гаражами по дороге. Приехавшая скорая констатировала смерть от потери крови, сдала тело полиции и спешно уехала. При этом пожилой доктор что-то долго и яростно объяснял приехавшим полицейским, показывая странные раны на горле и руках покойной. Полицейские понятливо кивали, а молодой сержант крестился.

Попав в морг, тело не пробыло там и двух часов. Патологоанатомы, увидев его, дружно схватились за сердце и, найдя единственный рабочий холодильник с замками, упрятали труп туда.

Проявляя чудеса скорости в оперативной работе, полицейские позвонили паникующим родителям в час дня. В половину второго родители были в морге, а через четверть часа две машины умчались от него в разные стороны. Одна увозила мать в больницу, а вторая - постаревшего на двадцать лет отца домой. Сопровождали его один из патологоанатомов и суровый следователь. Что они втолковывали отцу, передавать не берусь, единственный, кто мог слышать разговор — водитель, но он гнал так, что машина громыхала, подобно тяжёлой артиллерии, и то и дело норовила взлететь.

Возле дома машина сделала крюк и выскочила к воротам маленькой церкви в переулке. Предупреждённый священник уже встречал их.

Похоронили девочку в закрытом гробу на закате этого же дня. Священник в ответ на вопросы неумолкающего следователя только качал головой, а патологоанатом поддерживал едва стоящего на ногах отца. Могильщики работали яростнее строителей Беломорканала, поминутно оглядываясь на закатывающееся солнце.

После заката на кладбище уже не было ни души.

***

В полночь могильный холмик взорвался, и девочка с визгом взлетела в небо, тьма стала её крыльями, а жажда вечной спутницей.

— Он издевался надо мной, он меня обманул! — взвыла она и бросилась в Город, прямо к своему дому, чтобы расквитаться с Волшебником.

Улица, фонарь, расколовшийся и погасший от гневного взгляда девочки-вампира, и... зерно!

Зерно устилало всю землю вокруг дома, словно недавно здесь проезжал парад мельников.

— Считать! Всё сосчитать! — тьма опустила девочку на землю, и она принялась собирать зёрнышки бледными холодными руками, все до единого нужно сосчитать, черёд Волшебника придёт, но сначала зёрна. Как их много, кто же их раскидал?

Так она и провозилась до рассвета, не заметив, как первый луч солнца разорвал синий свод, второй луч разогнал тьму вокруг, а когда она подняла, наконец, взгляд с земли третий луч накрыл её с головой волной испепеляющего жара, обратив бледное тело в прах.

— Вот, идиотка, — сказал не выспавшийся Волшебник, наблюдавший в окно всю ночь напролёт, как девочка, ставшая вампиром, собирает зёрна, — и что она хотела найти в своих тетрадках, если самые простые вещи пропустила.

А мораль, спросите вы? А мораль — не надо, будучи профаном, лезть туда, куда остерегаются влезать даже знающие люди. Гальдрастав, пентаграмма или соёмбо, нарисованные неумелой рукой, человеком, не знающим до конца смысла и значения, ничего кроме неприятностей не притянут. Зависимость от гаданий придёт вернее алкогольной. А уж если вы-таки решитесь на серьёзные исследования – подумайте о цене, которую придётся заплатить. Или хотя бы найдите себе наставника. Только смотрите под ноги - как бы где не проскочила его вторая тень. Тогда советую ретироваться – вы нарвались на настоящего волшебника, а Меняющие такая ушлая братия, недаром их на кострах жгли. Им жестоко обмануть человека или совсем извести его — раз плюнуть.

9. Воск

Пожалуйста. Не надо.

Телефон замолчал на секунду, а потом снова зазвонил. И надпись на экранчике – «любимый». Не было времени поменять. Или не хотела. Не надо. Не напоминай о себе. Прошу тебя.

«Шлюха! Думаешь вот так взять и прийти на всё готовое? Ты ему не ровня! Не ровня! И учти, если будешь ему названивать, я найду на тебя управу!». Хватаю ни в чём не повинный телефон и швыряю его в стену. Голос твоей матери больно окает у меня между висков. «Ведьма! Чем ты его приворожила? Чем?! Я-мать, я знаю своего сына!». Ничем. Невиноватая я, сам пришёл. Ни на аркане, ни пьяный. Помог Лёве и Диме разобрать и вынести старый шкаф. Помог, а потом вернулся. Я не хотела впускать, испугалась запутаться в соломенных волосах. А пока боялась – в глазах утонула.

Ты сам пришёл.

Да, моложе. Но ведь пять лет разницы – не двадцать. И мне не пятьдесят, а всего двадцать семь! Телефон отлежался на ковре и снова запел. Не надо! Зачем ты звонишь теперь? Чёрные круги снова перед глазами. Даже свет начал иссякать в комнате, сердце колет.

Я тебя ненавижу.

Ненавижу твоё вытянувшееся лицо, молчание, что висело над тобой столбом, когда собирал свои вещи. Когда уходил. Молча. Ни слова. Ни «до свидания». Ничего. Я – собачка беспородная? Кукла Маша – поиграл и выбросил? И твоя мать. Зачем ты дал ей мой номер? Я же не валялась в ногах, не плакала. Пыталась держать удар. Окаменела, когда хлопнула дверь. Соляным столбом простояла сутки, выдавливая из себя слёзы, чтобы вскрыть этот проклятый фурункул, что какая-то сволочь назвала любовью.

А потом твоя мать позвонила.

«Шлюха!» Что она хотела? Растоптать меня? Мало, что ты как телок на верёвочке к маме под юбку пополз по её первому зову? Жжёт. Жжёт в груди. Матерь Светлая, отведи.

Телефонный звонок. Снова.

- Ещё раз позвонишь – убью! - не голос, рык, металл скрежещет. Мне не надо смотреться в зеркало, чтобы понять, что мои глаза почернели. Я как котёл, в котором варится темнота. О которой ты даже не догадывался. Под моим взглядом телефон испуганно замолкает. Шепчу, прошу у Матери, чтобы ты больше не звонил. Я забуду, клянусь. Смогу удержаться, только не напоминай мне о себе.

Жжёт. Хоть бы слезинку на угли. Хоть бы каплю.

Трель. Видели, как прорывает теплоцентраль, когда пар-кипяток в клочья рвёт и металл и камень-асфальт? «А почему ты старый трельяж не выкидываешь? И что там у тебя такого хранится?» Потому, друг мой, что бабушкино наследство. А ключ ношу на шее. И хотела я его выбросить, верила, что правду ты мне говоришь, да только ложь всё.

Ложь. Все кругом лгут. «Я тебя люблю!» Лжец. «Если мама не против будет, то поженимся весной» Мама.

Тени падают кругами, закрывают окна. Несут меня к резной дверце, которая сама от прикосновения распахивается. Только ненависть во мне теперь. Ссыпана углём. И ветер его раздувает. Даже сердце бьётся взрывами. Я тебя ненавижу. Ненавижу. Круглое зеркальце я под созревшей луной держала, свечи восковые в лавке церковной купила, продавцы мне не освящённые откладывают. А ещё – маленькая коробочка, а в ней прядь соломенных волос. Замираю. Ты спал, а я на тебя любовалась. А потом осторожно эту прядь срезала. Хотела напоследок оберег сделать. Переплести твои волосы с моими и Матери Пресветлой отдать, чтобы она не серчала, что я её Силу на тебя променяла, и жить нам спокойно дала. Неужели чувствовала уже тогда? Что-то меня дёрнуло? - Значит вот так, просто, выбросить меня решил.

Воск настоящий от тепла руки мнётся, тает.

Внутрь – волосы. Завернуть и вылепить человечка с ручками и ножками. Надо при этом представлять, кого лепишь, а мне и напрягаться не надо – все твои чёрточки так и стоят перед глазами. Вплоть до родинок на спине. Руки сами мнут. Вытягивают воск. Тянутся к острой стальной спице, а слова уже не обязательны. Я всю свою ненависть вливаю в этот комок воска. Рисую ей тебя. Кладу фигурку на зеркало и беру остриё.

- Пусть же… Твои глаза, когда ты смотрел на меня, а я таяла. Ткну в голову – и ослепнешь. Не сможешь больше бельмами никого смущать.

- Пусть же… Или сердце проткнуть? Чтобы тоска тебя высушила. Чтобы жгло, как меня. Или приворожить? Сам прибежишь. Верёвку мамкину оборвёшь и прибежишь, как миленький, в ногах ползать червём. - Пусть…

- Ты не любишь меня больше? - Больше нет. Ай! Зачем так больно? - Отойди от меня! - Глупая ты женщина. Не дослушала, а драться сразу. Больше нет, и меньше нет. Просто люблю.

Лжец. Любишь, как же.

А я? Я?!

Люблю?

- Пусть же он будет счастлив. Спица утыкается прямо мне в ладонь. Капли крови вниз, зависая на мгновение. Кто-то вскрикивает за моей спиной, в тенях. Зеркало треснуло. Оплело красными трещинами фигурку, начавшую таять. Меня услышали. Что-то внутри рвётся, выпуская горячие слёзы. Беги и будь счастлив.

Я тебя отпускаю.

10. Tarot

- Спасибо вам, спасибо!

Провожаю очередную дуру, поворачиваюсь к столу, складываю карты в футляр и тушу свечу. Как же мне всё это надоело. Если бы кто-нибудь мне сказал, что я буду работать гадалкой, плюнула бы в лицо, не задумываясь.

- Анна Павловна, к вам пришли!

О, Боже… сколько же сегодня записано? Пожалуй, надо вывесить на сайте объявление о неблагоприятных днях и взять отпуск. Сажусь в кресло, принимаю красивую позу, надеваю маску таинственности. Всё-таки , мама , ты была не права… я хорошая актриса, правда, и психолог тоже хороший, смогла защитить кандидатскую сама, но кому она нужна в нашей-то стране?

Поднимаю глаза на двух вошедших и понимаю – день точно не задался. Молодая и постарше.Обе холёные, подтянутые, но без пафоса тупых содержанок, сами зарабатывают? Если да, то какого чёрта ходят по гадалкам? Они же не поверят ни единому моему слову и, похоже, никакие эффекты на них впечатления не произведут.

Оперативно сбрасываю с себя таинственность и превращаюсь в добрую тётку.

- Что вас привело ко мне? - главное доброта и участие... что же у них произошло?

Молодая поднимает голову и молча смотрит на меня. Так, уже лучше, кверент она, старшая просто притащила подругу.

- Понимаете, - старшая говорит, чуть запинаясь, видимо в первый раз, - мы бы хотели узнать, если возможно.О-ох, Наталья не может забеременеть. Уже три раза беременность прерывалась и...

Ну всё, пропала я. Похоже, девочка из ранних. Наверняка - аборт. И наверное не один. И что я ей сейчас скажу? Ни эффекты, ни правда в лоб точно не помогут. Киваю и тянусь за картами. Ну и чёрт с ними. Немного испорчу себе реноме, но врать про возможную беременность не стоит. Не хватало только разборок с каким-нибудь богатым сожителем. Вздыхаю и начинаю раскладывать карты просто наобум – раз клиенты не опытные, то и стараться не стоит, надо быстрее их спровадить.

Так, Сила, Маг, Звезда, под них положу... Императрица, гм, ловлю на себе заинтересованный взгляд молодой и тяну карту из колоды наугад. Близнецы под солнцем.

Солнце... ...отражается в мыльных пузырях. Я лежу на чём-то мягком, под раскидистым деревом.

Деревом?!

Встаю и понимаю, что вокруг меня лес, зелень яркая, какую рисуют на картинках дети. Вперемежку деревья , цветы, солнце печёт сквозь листья. Позади раздаётся мелодичный смех. Поворачиваюсь и вижу трёх мальчишек сидящих на корнях огромного дуба и пускающих мыльные пузыри. Все трое похожи как братья, загорелые, черноволосые, поглядывают на меня и смеются. А сбоку от них, в тени дерева, замечаю девочку, лица не вижу, только волосы, почти до пят, окутывают её как мантия.

- Скажи ей, что она услышана, - вдруг произносит девочка очень тихо, но я отчётливо слышу каждое слово, - и пускай больше не тревожится, ей дадут ещё один шанс.

Трое на корнях вдруг резко перестают улыбаться и не по-детски серьёзно смотрят на меня.

- И тебе самой пора задуматься о нормальной работе, - продолжает детский голос, - нельзя играть с чувствами людей и с силами, которых ты сама не понимаешь. Если не хочешь после смерти простоять здесь деревом. Лет триста.

Мыльный пузырь подлетает к моему лицу и лопается.

Ужасный запах нашатыря. Обе посетительницы склонились надо мной с испуганными лицами, а я, чувствуя себя полной дурой, полузадушенным голосом шепчу

- Дочь, у вас скоро родится дочь.

А сама, до самого приезда скорой, думаю – возьмёт ли меня Чистяков обратно на кафедру или нет.

11. Полуверки

И станет земле тяжело от невидимых поселенных людей

Новгородский фольклор

- Кофе и табак одинаковы и здесь и в Нижнем Мире, - заявляет Небирос, от его мощного хриплого баса вибрируют стены и всё моё нутро,- по-хорошему, старик Астарот, выведя на земле кофе и табак, сделал бесценный подарок человечеству, а не подтолкнул вниз. Как считаешь, малыш? – неожиданно обращается ко мне и хватает меня за руку.

Чашка кофе, которую я собираюсь поставить перед ним дрожит, потому что прикосновение демона – это всё равно что прикосновение к горячей печке (я помню, как в пять лет по наущению сестры решил подкинуть дров в буржуйку и схватился за раскалённую дверцу), а когда вот так… наверняка опять лечить руку. Небирос слегка сжимает ладонь, но я безмолвствую. Говорить я всё равно не могу, смотрю на его тёмные очки, лежащие на столе, знаю, что он просто пытается заставить меня посмотреть ему в глаза.

- Хватит, отстань от мальчишки, - Буэр одной рукой ловко выхватывает у меня чашку, а второй убирает с предплечья лапу Небироса, - всё равно он не будет пялиться на тебя.

Прикосновение Буэра – другое; ледяное, словно металл держали на морозе, и он теперь намертво пристаёт к коже. Ему смотреть в глаза можно – они очень красивы, правый – льдисто-голубой, левый – чайного цвета, тёплый, тёплый, как улыбка Буэра, с которой он резким движением убирает ладонь, сдирая обожжённую кожу с меня заживо.

Наклоняю голову в знак признательности и ухожу через зал, мимо металлической стойки в подсобку. Как можно быстрее, чтобы никто из посетителей не почувствовал кровь, стекающую по руке.

В кладовке барменов – темень, можно сесть на пол, привалиться к ящикам и наконец беззвучно завыть. Рука пульсирует болью – я не вижу её, но знаю, что рана на глазах засыхает и обрастает новой кожей. Даже когда демон решит вылечить – он сделает это настолько мучительно, насколько сможет. Такова уж их природа. Привыкнуть можно.

Привык же я к своей прежней жизни, потерплю и теперь.

Может быть это и хорошо, что я не могу говорить, поэтому и продержался достаточно долго, ведь если кричать – это их только раззадорит.

Наташа была последней из тех, кого привели вместе со мной. Держалась так же, как и я, тихо, иногда казалось, что она тоже немая, но её подловил Хаур. Один неосторожный взгляд, упавший поднос, осколки на полу, и Наташа, катающаяся по ним, выдирающая себе глаза. И Демон с Огненными глазами, склоняющийся над ней.

Она кричала так, что даже Оро, демонетка, которая присматривает за людьми, сидела рядом, в коридорчике, ведущем к кухне, прижавшись ко мне и дрожа.

Когда Большие теряют голову – вся мелочь может только прятаться по углам и дрожать. И надеяться, что не найдут

Меня всегда находили.

И брат с сестрой, когда им требовался объект для разрядки, и отец, решавший развязать мне язык дедовским ремнём, и мать, которая ненавидела меня больше других.

Скотина, урод, немая образина. Что хочешь жри, на тебя даже пенсию не дают. Провались. Да чтобы тебя прибрали черти.

Сижу в темноте, баюкаю заживающую руку, а сам вижу тот вечер.

Они сидят вчетвером и смотрят телевизор. Мне с ними места нет, да они никогда и не пытались мне его выделить.

На экране – сказка про ребенка, которого потеряли родители, выросшего в приюте. Сопли, слюни, мальчик оказывается музыкальным гением, встречает в каком-то парке своего настоящего отца, играет с ним на гитаре, не зная, кто перед ним.

- Значит, только некоторые слышат?

- Только те, кто слушают.

Вот на этих словах мать повернулась, вытирая слёзы, говоря отцу

- Какой хорошенький, сучонок, где их берут таких америкосы?

И упёрлась взглядом в меня.

В зал меня не пускали, я мог стоять только за аркой, желательно, не попадаясь на глаза родным.

- О-о, стоит, вылупил зенки, - слёзы мгновенно высыхают, я сейчас только понимаю, что она с самого детства, сколько я помню, смотрела на меня так, как сейчас смотрят демоны, когда хотят причинить боль. Только для них человеческая боль – деликатес, а для неё? Что это было для неё?

- Вылупился, правильно, хоть бы посмотрел, как дети живут, без мамки, и ничего, пользу приносят.

- Мать, так он же петь не может, - отец закатывается, гогоча, а остальные вторят ему.

Я его ударил… наверное. Честно говоря, я не очень хорошо помню, что произошло, только урывками – отец на полу, сестра вжалась в угол, братец убежал прочь, а она стояла и кричала, закатив глаза, сотрясаясь, стараясь испепелить меня. Её крики доносились из окна, когда я выбежал из подъезда, прочь от нашего серого околотка.

- И не возвращайся, урод! Чтобы тебя прибрали! Слышишь, тупорылый! Чтобы. Тебя.

Прибрали.

Её крик повис мокрой тряпкой, оборвавшись разом. Вместе со всем гулом вечерних домов.

И тут же начала наваливаться Темнота.

Поначалу я этого не замечал - ноги сами несли меня к Кольцу, на которое заезжает и разворачивается единственный автобус, заходящий в Озёрный.

Кого она мне всегда сулила? Встречника? Встречник – это городская байка, страшилка для детей. Его, наверное, не бывает.

А бывает обдолбанный Мамедов, лежащий возле сожжённого ларька, цепляющийся за штанину и просящий помочь ему.

Фиг с ним, с отцом, и с Ней тоже – рано или поздно случилось бы. В конце концов, уходил я не в первый раз, поэтому снова заночевать у Мамеда – что в этом плохого? Постоянно пребывая под кайфом, он чаще всего и не замечал моего присутствия в своей квартире, как и его гости.

Я его поднял и потащил хорошо знакомой дорогой, мимо свалки, которую организовали жители нашего околотка на месте сгоревшего гаражного кооператива, к пятому дому в Сиреневом переулке.

Оставшиеся на районе два с половиной фонаря погасли. Пробираясь с висящим на мне Мамедом наощупь, я, наконец, понял, как тихо вокруг – даже всем известный весёлый Пятый дом, в который мы ползли, безмолвствовал. Только некоторые окна мерцали тусклым оранжевым – словно лампочки еле держались в патронах.

На третьем этаже я толкнул дверь, как всегда незапертую, ввалился в коридор и уронил Мамедова на пол.

Амира – его жена выползла из кухни, подняла на меня мутные зенки и улыбнулась

- Мишенька, родной, давай, заходи… тебя тут ждут.

Защебетала, замахала руками, сплошь покрытыми язвами и втолкнула меня на кухню.

Он сидел на подоконнике, отвернувшись в окно, что-то высматривая в темноте за стеклом, а когда я вошёл – медленно повернулся и растянул рот в подобие улыбки.

Я смотрел в белые без зрачков и радужки глаза мёртвого человека. Мёртвого-мёртвого, мертвее не бывает. Теперь я знаю, что Встречники просто искусно притворяются живыми, а мой тогда даже не пытался.

- Выгнали? – голос девичий, я вздрагиваю и смотрю на растянутые белые губы.

- Выгнали-выгнали, а ещё и мать прокляла.

Губы не шевелились, когда он говорил. Или они – голоса каждый раз разные – женские, мужские, кажется, даже знакомые попадались – например, Шима из пятого дома, который пропал в прошлом году.

И руки ледяные, даже сквозь толстовку, когда он приобнял меня, а потом вытянул из квартиры, вниз, по заплёванной лестнице, разговаривая по сути сам с собой. Сами с собой.

- Идти тебе, конечно, некуда… а оставаться у Мамедовых, ну какой смысл? – прокуренный голос взрослого мужика сменился хрустальными колокольчиками какой-то феи с глянцевой обложки, - ты умный парень, хоть и… молчаливый. А молчание – золото. Золото тебе, конечно, ни к чему, а вот работу и кров могу предоставить.

У подъезда – микроавтобус. Белая черепушка с чёрными глазницами окон в темноте, которая уже сожрала всё вокруг. Я украдкой оглянулся – дома из которого мы вышли тоже не было. Кругом застыла одна чернота, даже под ногами вроде бы уже не асфальт.

- В общем так, - сухой мужской голос, бесконечно уставший… это его собственный?… , - выбор у тебя небогатый, хочешь – оставайся один, броди сколько влезет, только учти, что материнское проклятье практически невозможно снять, пока она сама не раскается. А она же не раскается?

Его бельма светились, стоял спиной к фарам машины, но всё равно, ровно кот. Довольный, только улыбки не хватало.

- А, хочешь – поехали со мной. Будет какая-никакая крыша над головой, общество, работа опять же. Тяжёлая, но хорошо оплачиваемая.

Хорошо, когда нет выбора. Лучше, чем выбор между тьмой и мёртвым человеком с хором голосов в глотке.

Хотя я бы всё равно поехал. Даже если бы знал, что меня ждёт, всё это лучше, чем темнота, в которой ничего нет.

Хотя, Тёма утверждал, что есть.

Встречник меня тогда посадил в салон, сел за руль и повёз через Ничто.

Темнота за окнами начала светлеть, когда он приводил ещё людей. В основном – молодых, была даже совсем мелкая – Юлька – ну, лет шести.

Тёму он завёл последним, когда через темноту за окнами автобуса проглянули контуры домов и уличные фонари, грязного, сырого насквозь (его топили в канализационном стоке, долго, с чувством и толком)

- Ни за что. Я даже не видел, кто это, - улыбается Тёма в ответ на мой взгляд, - просто шёл. Ударили сзади, повалили. А потом мордой вниз. И так не хотелось вот так глупо, что я попросил… чтобы их тоже, так же, как меня. А потом меня вынули – и уже было темно. Стоял такой же, как наш водитель, точь-в-точь, и держал двух мужиков. Как кульки – в одной руке и в другой. Поглядел на меня, кивнул и прямо обоих в этот же сток, потом мне бросил – сиди жди – и ушёл в темноту. Вот я и сидел. И ты знаешь, там ведь… кто-то есть. Мне показалось даже, что я голоса начал слышать – только не успел ничего разобрать, как автобус прикатил.

А потом мы сидели, привалившись к друг другу, Тёма захрапел, а я пялился в проявляющийся за окном город. Даже улицы начал узнавать, когда автобус остановился.

Нас выгрузили на парковке перед рестораном.

Да-да, снаружи – самый обычный, просто одноэтажное бежевое здание, даже как-то обидно стало, особенно, когда я узнал Кировское кольцо и Самолёт. Правда, хоть темнота и отступила, но Город вокруг всё равно остался серым, будто мы попали внутрь старой фотографии, небо такого же цвета, мёртвая тишина, и окна горели только у ресторана, а ещё вывеска над входом – одна красная буква - «W».

Автобус уехал – и мы стояли, переминаясь, не зная, что делать дальше, пока из-за угла не появилась Оро. И не позвала нас внутрь.

Трое погибло прямо там, сразу за дверью.

Они специально стараются собираться к свежему привозу. И то, что нельзя смотреть в глаза, например, Небиросу или Хауру я узнал именно тогда.

Кто-то шепнул мне в ухо – Смотри в пол – кажется, Тёма, поэтому что произошло я не видел – только слышал крики, треск (живая плоть лопается с отвратительным треском, как ткань, только влажная ткань), а потом мы побежали, вперёд, неглядя, целую вечность, пока не были выловлены заботливыми руками Оро где-то в проклятых тёмных подсобках.

- Ничего, привыкните, - спокойно говорила Оро, накрывая на стол в комнате отдыха, в углу которой мы сгрудились, как кучка испуганных котят.

- Я кажется обоссался, - прошептал мне на ухо Тёма.

Оро прыснула, расслышав

- Мужской душ вон за той дверью, женский за той. Спать пока будете вместе, вторая спальня, скажем так, временно пришла в негодность, и лучше будет, детки, если вы сейчас постараетесь успокоиться и выслушаете меня.

Мы выслушали.

Демоны существуют.

Они постоянно посещают наш мир, особенно теперь, когда люди снова сами добровольно их впускают.

Они любят комфорт, поэтому мест, подобных «W» множество по всему миру, они находятся одновременно в нескольких местах и между мирами.

Для работ привлекаются вольнонаёмные и работники по Контракту.

Мы – вольнонаёмные, потому что с Проклятыми Контрактов не заключают, это не принято.

Без Контракта никто не гарантирует нашу безопасность, любое отступление от правил повлечёт за собой смерть.

Что будет с нами после смерти Оро не знает. Или не хочет говорить.

Какая в сущности разница?

Оро – главная.

Оро – не человек, но боятся её не стоит.

И, да, мы вольны уйти в любой момент. Никто не держит, а задняя дверь всегда открыта.

Всегда можно выглянуть в ту самую кромешную темноту, из которой нас забрал Встречник и понять, что... соблюдение правил не такая уж и большая цена.

Правил много, но демоны их соблюдают. Они вообще жуткие педанты в некоторых вопросах.

Оро сама их до смерти боится, особенно Офицеров. К счастью, Офицеры достаточно редко заходят, правда, каждый их визит оборачивается потерями персонала, но раз в месяц, примерно в одно и то же время белый микроавтобус привозит новую партию. Последний раз у нас даже негр появился, правда, его сразу забрал Кимейес, бармены шепнули, что парню повезло – предложили Контракт, и он согласился не думая.

А я уже начал привыкать к ним. Некоторые даже проявляют какое-то подобие заботы, как Буэр. Правда, Оро предупредила, что спокойные и милые (прямо так и сказала, милые, ха-ха) демоны совершенно не такие, как кажутся, поэтому Правил их поведение не отменяет.

Интересно, сколько я ещё продержусь здесь, пока не попадусь. Или не выйду как Тёма прямо в зал и не наброшусь на Небироса.

В дверь стучат.

Я, кажется, задремал.

- Ты здесь? – Оро, кто же ещё, гибкой тенью просачивается в кладовку.

В темноте её глаза светятся, а над головой видно какое-то марево.

- Выходи, Небирос убыл… а с тобой хочет поговорить Буэр.

Вот это новость так новость.

Внимательно смотрю на в светящиеся глаза Оро (знаю, что она прекрасно видит в темноте), их огоньки мерцают, а потом отворачиваются.

Она подходит совсем близко, вплотную

- Я не знаю, что он тебе предложит, … что-то предложит – это точно, иначе и звать бы не стал, но я прошу тебя. Как бы это ни звучало – подумай. Я тогда врала вам… ты – последний, я скажу. Даже если подслушают – не накажут сильно. Я говорила, что не знаю, что будет, если вы умрёте здесь – а вы просто умрёте, понимаешь? Смерть для Проклятого – это освобождение, это шанс. Поэтому и Контрактов с вами сразу не заключают – они не имеют права лишать человека последнего шанса. А Контракт – это конец. Смерти не будет. Ничего не будет. Поверь, что бы он не предложил…

Дверь резко распахивается, в проёме кто-то шагает, и Оро отбрасывает прочь.

- Свет!

Буэр стоит и, улыбаясь, смотрит на Оро, выбирающуюся из-под упавших ящиков.

- Отвратительно, просто отвратительно. Непростительное поведение для демонетки, малышка.

- Я не выбирала себя! - Оро яростно кричит, я вижу, как сужаются её зрачки, становясь прямоугольными, как темнеет кожа и заостряются уши, - моя мать выбрала мне такую участь, когда отдалась демону! А у него есть выбор!

- Замолчи, - Буэр говорит тихо, даже ласково. Оро застывает с открытым ртом.

- Ну, что, малыш, пойдём, поговорим?

Я смотрю в его разноцветные глаза, пытаясь разглядеть, что скрывается за ними, потом смотрю на Оро, беззвучно раскрывающую рот, силящуюся подняться с колен

«Моя мать выбрала мне такую участь».

И моя.

«Чтобы тебя прибрали».

- Ну? Или не хочешь? – приторная ласка в глазах демон сменяется нетерпением.

Я молча киваю, улыбаюсь Оро и иду к двери.

Те, кто слушают – услышат. А узрят правду блаженные.

Что останется проклятым?

12. Южный мост

и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого

— Зря мы его сюда привезли. Тут нужен психиатр, — Татьяна уронила окурок и наступила на него, — а не священник. Это только в ваших фильмах бывает так - пришёл, причастился и все демоны разом из тебя полезли.

— А куда его нужно было отвезти? На Могилу Пионера прямиком или сразу на Нагорную? — огрызнулась Маша.

— Могила Пионера? Ну, точно, пахнет всё дурдомом, это Макс тебе рассказал?

— Что за могила? И почему именно Пионера? — подала голос с заднего сиденья Лена.

— Она в лесу, в Студёном Овраге, в стороне от дороги.

— Могила?

— Да, крест, оградка, кто-то к ней ходит и ухаживает, вяжет галстуки... пионерские...

— Поэтому и Пионера?

— Вон он, вышел... Ах, ёп! — Татьяна распахнула дверь и выбралась из машины.

Макс просто вывалился из двери, шатаясь. Сделав два шага, он упал на бок, выронив пластиковую бутылку.

— Максим, Максим... вызови скорую, что ты стоишь? — Татьяна перевернула Максима на спину, хлопая его по щекам.

— Какой здесь адрес? — Лена беспомощно огляделась. Обступившие маленькую церковь безликие многоэтажки безразлично взирали пустыми окнами.

— Не надо... скорую, я в порядке, — Максим приподнялся на локте, — просто помогите мне встать. Тут у меня бутылка укатилась.

Маша и Таня подхватили его под руки, поднимая, в очередной раз за сегодня удивившись, что высоченный Макс за последний месяц просто высох, похудел до какого-то ненормального веса.

— Ты вообще ешь? — Татьяна не удержалась и провела рукой по его заросшей щетиной щеке. — От тебя воняет, и бриться желательно почаще.

— Просто помогите мне сесть в машину... и поднимите бутылку.

— А в ней что, неужели святая вода?

— Как интересно. Знающая, Неведающая... — голос стоящего в притворе священника заставил их застыть на месте. Лена изумлённо захлопала глазами, с поднятой бутылкой в руках; Маша втянула голову в плечи, не оборачиваясь; а Татьяна, сдвинув брови, метнула грозный взгляд в его сторону.

— Знающая, Неведающая. И Неверящая.

Татьяна на секунду зажмурилась — ей вдруг показалось, что она видит светящийся абрис, а фигура в чёрном подряснике начала двоиться, словно ещё кто-то встал рядом с ней. Кто-то смотрящий прямо в глубину, туда, куда никто не заглядывал, даже она сама. Таня зажмурилась, тряхнула головой и наваждение пропало.

— Судя по его виду, помощи, кроме литра вашей воды, он не дождался.

— Таня! — Лена смущённо улыбнулась. — Простите её, батюш... отец...

— Отец Георгий, — священник подошёл ближе.

«Какой молодой... и тридцати ещё нет наверняка».

— Вы так и будете стоять ко мне спиной? — Маша ничего не ответила, только дёрнулась вперёд, чуть не упав вместе с Максом, и побрела к машине. Не оглядываясь.

— Простите, ...отец Георгий, нашему другу плохо и нам пора, — Таня взяла Лену за руку и прошипела, — быстро, пошли.

— Я постарался помочь вашему другу.

— Конечно, конечно, — бросила через плечо Татьяна, — и помощь ему наверняка...

— Я исповедовал его и причастил.

Священник остановился у низкого заборчика, обозначавшего паперть. Татьяна смотрела на него в немом изумлении, пытаясь найти. Что она пыталась углядеть? Хоть один намёк на издёвку в спокойном голосе? Хоть один намёк на презрение в глазах?

— Неведающая пусть такой и остаётся, вот она уже знает, что надо делать, — отец Георгий махнул рукой в сторону усаживающей Макса в машину Маши, — но на самом деле всё зависит от твоей... скажем так, поддержки.

— Тань, о чём он? — Лена высвободила руку

Татьяна вздохнула про себя, медленно посчитала до пяти, но не нашлась что ответить, только молча кивнула и быстрым шагом, потянув Лену за собой, устремилась к машине.

— Бог благослови, — донеслось им вслед.

***

— Кто это был? — Лена повторила вопрос.

Татьяна курила, опустив переднее стекло, Маша поднялась вместе с Максимом наверх.

— Кто это был... и чего мы ждём? Таня, у меня такое чувство, что вы втроём что-то знаете и не говорите.

Татьяна затянулась, отбросила сигарету и откинулась на спинку.

— Кто-кто, он же представился, отец Георгий. Священник. Ты сама видела.

— Видела, а чего мы ждём? И тебе не кажется, что Максиму надо в больницу, думаю, что пока они с Машей поднимутся на пятый, он ещё несколько раз упадёт.

— Кажется. Мне с самого начала это кажется, но меня никто не слушает. А, сдаётся мне, ждём мы нашу сладкую парочку, чтобы поехать в одно место.

— Для чего?

Из-за угла дома показались Маша и Максим. Максим нёс в руках большое оцинкованное ведро.

— А, чёрт... для того, чтобы довести безумие до предела. Мать, вы обалдели вконец?

***

Мост навис бетонным полотном — между его слоновьих ног, на пустой площадке, примыкающей к железной дороге, находиться всё равно что в камере промышленного пресса.

— Неудивительно, что здесь никто никогда не ходит, местечко то ещё.

Они сидели в машине и смотрели, как Максим, шатаясь, обводит сыплющимся из пакета порошком круг вокруг ведра поодаль.

— Это что у него, соль?

Маша кивнула, сжимая руль побелевшими пальцами.

— Маашь, что он собирается делать? Что-то сжигать? У него что там в ведре? Мне кто-нибудь...

— Помолчи, — Татьяна прервала Лену, — карты у него там, карты, свечи и весь его инвентарь... Ты за этим нас сюда притащила? Маш, что ты молчишь? Ты нас сюда притащила, чтобы мы засвидетельствовали?

Маша молчала, Лене сбоку был виден след от прокатившейся слезы.

— Маш, тебе не кажется, что вы заигрались в ваши оккультные игры? Ладно он, — Таня кивнула в сторону Макса, закончившего обводить круг и теперь стоящего над ведром и льющего в него бензин из канистры, — но ты-то должна понимать, что сама уже двинулась и потакаешь человеку...

Татьяна осеклась. Первая собака появилась из-за машины, прихрамывая, пошла к соляному кругу. Ещё три выбрались из зарослей, возле насыпи рельсов, одна подошла сбоку.

— Девочки... девочки, это что?

Лене никто не ответил. Шестая собака вышла из тени мостовой опоры, угольно-чёрная, огромная, чуть не с дога размером. Два фонаря на столбе, и без того тусклые, заморгали.

— Живущий под кровом Всевышнего под сенью Всемогущего покоится, говорит Господу: «Прибежище мое и защита моя, Бог мой, на Которого я уповаю!» — словно услышав зашептавшую Машу, собака уставилась на машину. Фары, освещавшие Макса, погасли.

— Он избавит тебя от сети ловца, от гибельной язвы, перьями Своими осенит тебя, и под крыльями Его будешь безопасен; щит и ограждение — истина Его — Маша заговорила громче, выдыхая пар. В машине стало холодно.

— Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень, — Машин голос задрожал, паника пробивалась срывающимися на визг нотками.

Чёрная собака отвернулась и неторопливо направилась к Максиму. Уселась между другими собаками вокруг круга очерченного солью. Щёлкнули замки, закрывая двери — Татьяна наконец нащупала онемевшими руками кнопку-блокиратор.

— Таня, он там...

— Сидеть в машине. Это его... долг, и его обещание. Мы ему ничем не поможем.

Бензин в ведре вспыхнул, осветив Максима, отшатнувшегося от огня. Собаки как по команде задрали головы и завыли. Этот вой пробрал до костей, захотелось выбить дверь, разбить стекло, только убраться отсюда, только бы не слышать. Что-то взорвалось. Ведро опрокинулось, горящие ошмётки рассыпались по земле.

— Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему, ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех путях твоих, — Маша наконец совладала с замком на двери и выскочила из машины.

— Куда, ты?! Дура, стой! Аааа, вашу мать, — Татьяна распахнула свою дверь и обернувшись крикнула застывшей Лене, — даже не думай выходить.

Чёрная собака стояла над распростёртым Максимом, скаля пасть.

— Пошла прочь! Вон!

Маша замахнулась на собаку монтировкой, когда та подняла голову и глухо зарычала. Остальные собаки ответили чёрной, окружив девушек, отрезая от машины.

— И что теперь? — Татьяна замерла, поворачиваясь спиной к Маше, смотря на огоньки глаз, отражающих горящую лужу.

Яростный вой и почему-то шипение. Машин крик и снова вой. Пять собак бросились в рассыпную. Осталась только Чёрная. Когда Татьяна обернулась — собака пятилась назад, подвывая, на её морде были заметны появившиеся проплешины. Маша шагнула к ней, замахнувшись полупустой бутылкой

— Ну! Все трое, утрись, мерзость! С ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое!

Жалобно воя, Чёрная развернулась и, прихрамывая, убежала. Татьяне показалось, что на границе темноты, у опоры моста, собака обернулась — сверкнули два ярко-красных огонька, а потом просто пропала на фоне серого бетона.

Максим застонал и попытался встать.

— Чем ты её?

— Святой водой.

Татьяна недоверчиво покосилась на бутылку.

— Хочешь, попробуй. Слушай, у него, кажется, руки обожгло. И надо Лену успокоить. Объяснить ей как-то, что она видела.

— Она ничего не видела! — Татьяна яростно взмахнула рукой. — Она ничего не видела, я ничего не видела! Ты можешь и дальше играть в свои игры, а втягивать Лену я больше не позволю!

Маша хотела что-то сказать, когда Максим, водворённый на заднее сиденье рядом с молчащей и прибывающей в ступоре Леной, что-то зашептал.

— Что, Максим, я не слышу.

— Заберите всё своё... все силы и верните мне частичку моей души... в обмен на заговоры... Верните мне мою душу. Отец Небесный, помоги мне вернуть мою Душу... я клянусь... клянусь...

— Всё. Или ты сейчас же отвезёшь его в больницу, или больше знать тебя не желаю!

***

Салон освещал только дисплей магнитолы с выключенным звуком.

— Так всё-таки, что такое Могила Пионера? — подала голос Лена, молчавшая всю дорогу до больницы и всё время в приёмнике.

— По... поверьям, — хрипло отозвалась Татьяна, — это одно из мест, где можно... принести Клятву. Неким силам. В обмен на...

— Продать душу... дьяволу?

— Принести клятву. Продать то, что тебе не принадлежит — ещё умудриться надо.

— И эту клятву можно отменить?

Татьяна покосилась на Машу, сидящую с закрытыми глазами.

— Можно. Принеся новую. Эдакое перекредитование. При свидетелях.

— Трёх свидетелях.

— Да. Один должен быть из тех, кто принёс первую Клятву, один — из тех, кто не верит в подобное, а третий...

— Не ведающий ни о чём подобном... чтобы...

Лена дёргала и дёргала ручку двери, сотрясаясь в навалившихся рыданиях. Наконец дверь поддалась, и она выбралась. Таня смотрела ей вслед, думая о том, что, похоже, их многолетней дружбе пришёл конец. Общей дружбе.

— Я не хотела, чтобы так получилось, — Маша смотрела перед собой, бледная как мел, — я не хотела её пугать... ему нужна была помощь.

— Я знаю, ты просто любишь этого мудака...

— Он просто запутался, перешёл черту, которую...

Таня подняла руку.

— Я не хочу ничего знать. Ни о ваших пионерских клятвах, ни о прочей грязи, в которую мы сегодня окунулись. Не надо.

— Я не хотела...

Татьяна покачала головой. По крыше машины забарабанил дождь, капли засверкали на лобовом стекле.

— Я бы на твоём месте задумалась... когда придёт твоё время возвращать долги с тобой может не оказаться никого... кто захочет смотреть на подобное.

Дождь забарабанил сильнее. Маша завела машину, включила фары и закричала.

Огромная чёрная собака стояла и смотрела на них ярко горящими злым красным глазами.

13. Бывальщина

Я сижу на полу, привалившись к кровати.

В три пополудни снаружи - распаренная печка самарского лета, а здесь, в комнате - сумерки и лёгкий холодок вдоль старых стен. В квартире тишина - старший брат с семьёй у друзей за городом, а я согласился отпустить их, оставшись присматривать за братовой тёщей, Ольгой Ивановной.

Мы с ней уже сто лет, как на "ты", знаем друг друга, как облупленных и обоюдный подход имеем. Так что никаких проблем, даже сейчас, когда её мир сократился до размеров затенённой комнаты, и порядком потрёпанное здоровье начало сказываться на её всегда лёгком нраве.

Вначале, как обычно - шутки, чисто деревенские подковырки, просто расспросы и разговоры, а потом - как покрывало на лампу - невидящие глаза таращатся куда-то в сторону, в угол у окна, лицо заостряется, и голос теряет обычную звучность.

- Помру я скоро, Женяк, сил уже нет терпеть.

- Не помрёшь, в тебе угля ещё на три топки хватит, и вообще, что опять началось? Нормально же сидели, общались.

- Вот то-то и есть - сижу. Надоело сидеть грибом, ни сама не живу, ни вам не даю. Хоть бы прибрали наконец меня, умаялась.

- Умаялась, не умаялась, а сама говорила всегда, что у каждого свой срок. Тем более, что, как минимум, ты мне ещё не все былички свои рассказала.

- Да ну тебя, это не былички. Былички - когда брешут под мерзавчик, а я только то говорю, что сама знаю. Или что сама видала.

Главное отвлечь, оторвать от созерцания того, что прячется за углом старой комнаты. Пусть вся жизнь осталась только в воспоминаниях, но когда Ольга Ивановна вспоминает - она живёт, а уж историй там - на три тысячи и три ночи.

- Ты, правда, что ль, записываешь?

- Прямо сейчас нет, но запоминаю.

- Ну, ладно, слушай...

Работала у нас на заводе женщина, в бухгалтерии, Вера Круглова, хорошая баба, умница, улыбчивая, никому никогда в помощи не откажет.

Жили с мужем они по соседству с нами, в Запанском, справно жили, старшего сына на ноги поставили, дочь на выданье готовили, когда муж её умер. Неожиданно умер, вроде и не болел никогда, и не старый ещё был.

Эх, она и убивалась, прямо падучая случилась на похоронах, родные подумали, что с горя умом тронулась. Каждый день ревела, не переставая. Кто к ней только не ходил, весь завод пытался утешить, все соседи, да только всё без толку. А мать её ругала постоянно, говорила: «Наплачешь ты себе нечистого, вот как есть наплачешь».

Так и подошло девять дней, только смотрим, как помин прошёл, Вера успокоилась, плакать перестала, не улыбается, правда, как раньше, но, малость, отошла. Мы уж обрадовались, думали наладится всё, а потом, раз, у соседей посиделки какие были, она по этому делу возьми да скажи:«Ко мне давеча ночью мой приходил».

Мы, конешн, остолбенели все, говорим: «Да как так, перебрала ты чо ли?», - а она вроде как улыбается и отвечает: «Да вы что, во сне, после девяти дней начал сниться, утешал меня, говорил, чтобы не плакала, ему больно зябко там, сыро от моих рыданий, да обнимал, чесно слово, как на яву, я прям тепло чувствовала».

Те, кто помоложе были, смеялись потом, говорили - Верка рехнулась-точно, а некоторое, кто постарше, призадумались, видное ли дело, чтоб покойник снился постоянно, в церковь посоветовали ей сходить, да только дальше стола разговор этот не пошёл, времена другие были, на работе бы узнали, по головке бы не погладили.

А немного погодя, такое случилось. Ночью ж тихо у нас было, машин, почитай и не было совсем, тем более на нашем отшибе, так вот, ночью, крики из её дома, да такие, что вся округа проснулась.

Мы, конешн, выскочили тоже, помню, ночью зябко уже было, конец ноября, под ногами ледок хрустел, а Верка в одной сорочке, босая, по переулку нашему бежит и орёт, что твоя сирена. Мы с Сашей её в дом завели, она в три ручья и даже не плачет - воет, думали, всё, ума лишилась совсем, а потом смотрим – у неё на шее отпечатки – точно две пятерни, словно душил кто, да такие сильные, с кровоподтёками.

Тут уж остальные соседи прибежали, я им говорю:«Видать, кто забрался в дом, смотрите, на шее чо у неё», мужики тут же к ней, а там пусто, мать верина с дочкой как раз к родственникам уехали. А Вера дрожью дрожит, мы её пытать, а она ни слова сказать не может. Саша мой ей налил стакан полный водки, она его выпила, а потом и рассказала.

Она в тот день мать с дочкой как раз и проводила на вокзал, домой пришла, дела переделала и спать легла, тут ей сон и снится опять – лежит она на кровати, и муж её покойный заходит. Она, вишь чего, даже обрадовалась, а он зло так смотрит на неё, прям зверем, ничего не говорит, а потом шасть к кровати, и давай её душить!

Ой, как вспомню, чего она рассказывала дальше, самой страшно.

Верка чует, всё, воздуха не хватает, да вдруг её как-будто кто толкнул, она возьми да и Господа вспомни. Тот её отпустил малость, а она сообразила, да и перекрестилась. И тут же проснулась.

Проснулась, шея болит, будто и правда кто душил, а потом глаза открывает – а Он рядом, на кровати сидит. Да глазищами на неё. Она тут и завопила. А Он с кровати спрыгнул, и Вера потом божилась, прямо точно копытами по полу, полы-то деревянные в доме были, да к окну. Она уж без памяти и выбежала в одной сорочке, как была. А шея-то вся синяя.

Ой, вообщем, уложили мы её спать у нас, соседи разошлись, а утром, кто посмелее, пошли в Петра и Павла собор, батюшку звать. Тогда же не как сейчас было, как шпионы в кино, чесно слово - батюшка в обычной одежде пришёл, чуть не с портфелем, как бы не увидел кто, кому не надо, дом освятил, всё как полагается, только Вера так у нас и ночевала, пока мать с дочерью не вернулись, не могла она дома одна оставаться, боялась страшно.

А на шее у неё синяки потом долго проходили, чуть не до самой пасхи, аж чёрные все сделались.

Вот так и бывает – правильно говорят, нельзя о покойниках много рыдать, и им там плохо делается, и нечисть, не к ночи сказать, на горе, мухой летит. Особенно, если сниться часто начинает – в церковь надо идти, свечки ставить, сорокоуст заказать, а не радоваться, что покойник является.

Не правильно это.

14. Payoff

месть хороша, пока ты её не совершил

Он открыл дверь в бар и сразу почувствовал себя в сухой парилке. Пол покрыт слоем пыли. Глянец на хромированных поверхностях разных агрегатов потускнел. Не крутились деревянные лопасти вентиляторов под потолком. Пустые столики. Пустые табуреты за стойкой. Обращало на себя внимание разбитое зеркало и ... в первую секунду он не понял, в чем дело. Все пивные краны были сорваны и разложены на стойке наподобие странных сувениров для гостей.

Он обвёл взглядом стены, завешенные жестяными картинками с видами Ирландии и эмблемами пивных компаний, репродукциями старинных гравюр и сделал шаг к стойке. Один из кранов задрожал, поднялся над стойкой, будто зажатый в невидимой руке, а потом латунной молнией вонзился ему в грудь, опрокинув на пол, в красноту затопившей сознание боли. Он закричал, чувствуя, как металл вибрирует в плоти, а потом второй и третий краны вонзились в плечи, пригвождая к полу, как насекомое к планшету садиста-энтомолога.

Крик оборвался, когда что-то вонзилось в горло. Боль разродилась агонией, вывернувшей тело и набросившей пустоту.

Он подался вперёд и

упёрся в дверь бара, открывшуюся под его весом.

Сухой жар, пыль, взметнувшаяся из-под ног. Он застыл, пытаясь осознать случившееся.

«Просто я заснул на ходу», - приложив руку ко лбу, он покосился на стойку и сел на ближайший стул. В тишине скрежет ржавого механизма стал громом. Пол дрогнул и обрушился вниз, увлекая за собой, в темноту, заполненную лязгом сталкивающегося металла. Снова боль, которую он не смог бы описать. На самой границе гаснущего сознания – словно чей-то далёкий торжествующий крик.

Спустя целую вечность боли – падение.

падение на дощатый пол, поднимая пыль, хватая горячий воздух обезмолвленным ртом.

Лёжа на полу, вслушиваясь в отголоски отступившей боли, он пытался ухватиться за стремительно выцветающие воспоминания, пытался позвать на помощь, чувствуя при этом, что вокруг нет ни одного человека. Кто прошептал прямо в ухо об этом? Был ли этот шёпот на самом деле, или мёртвая тишина начала выделывать с ним свои трюки?

Он перевернулся на спину, посмотрев потолок – прямо над ним раскачивалась будто от сквозняка тяжёлая люстра, которую хвастун Нил – Нил?! – привёз из…

Люстра обрушилась на него кулаком великана, хруст костей перекрыл грохот падения и снова взвыли сирены боли.

Снова агония, темнота, а потом –

Он открыл дверь бара и вошёл. Ничего не изменилось, не было даже его следов на пыльном полу.

- Ну, нет, - рванув ручку на себя, он уже хотел выбежать прочь из бара, только за дверью не оказалось улицы. Там вообще ничего не оказалось. Пустота, наполненная ровным приглушённым светом. Ручка вывернулась из ослабевших пальцев, и дверь захлопнулась.

Он застонал и сел, привалившись спиной к двери, подобрав ноги. Откуда-то пришло знание, что здесь, у самого входа, ему ничего не угрожает.

- Эй, ты, - раздавшийся голос заставил вздрогнуть, - так нечестно. Давай вставай и иди сюда!

За стойкой стоял человек. Или кто-то очень похожий на человека. Совершенно обычное, слегка помятое лицо, серый офисный костюм, заляпанный бурыми пятнами и яркий кричащей расцветки галстук.

Он испуганно воззрился на незнакомца, недовольно хмурящего брови.

- Оглох? – человек обошёл стойку и сел на высокий табурет, закинув ногу на ногу.

- Где я?

- Гм. Однако… неожиданно умный вопрос, - усмехнулся незнакомец, - а сам как думаешь?

- Я ничего не думаю… я… кажется, не помню.

- Это нормально, - человек порылся в кармане пиджака и извлёк старую потрескавшуюся курительную трубку, - у проклятых нет памяти. Нет имён, - дым от раскуриваемого табака поплыл под потолок затейливыми кольцами, - нет ничего. Только боль и страдания, как бы пафосно и пошло это не звучало. Помнишь?

Он посмотрел на боковую стену, куда указывал незнакомец. В дешёвой икеевской раме на ней висел большой портрет, написанный маслом: женщина, лет тридцати, бледная, с отталкивающим искажённым яростью лицом, наполовину скрытым спутанными рыжими волосами. Неизвестный художник был настоящим мастером – казалось, что изображённая дышит, а кровь, которой была заляпана её блузка стекает вниз.

Он вглядывался в её лицо, и что-то на границе памяти оживало.

Голоса… вывеска - "Грифоны", зал заполненный людьми, а она подсела к нему сама…

Танцует с другим… окровавленный кулак, разбитая бутылка в руке.

Он обхватил виски – показалось, что в голову вошли раскалённые гвозди, по паре с каждой стороны.

- Я убил её.

- Мгм, - кивнул головой незнакомец, не вынимая трубки изо рта, - натурально, полоснул по горлу. Самое смешное, что ты убил ещё кое-кого, но только она, - трубка качнулась в сторону портрета, - была готова пожертвовать своим посмертным будущим ради мести. Мести тебе.

Губы у Изображённой на портрете дрогнули, и донёсся сдавленный шёпот, перемежаемый хрипами:

- Пусть он умрёт тысячу раз, пусть он умрёт тысячу раз, пусть он умрёт…

Незнакомец взмахнул рукой, прерывая шёпот, вставая со стула.

- Вот-вот, именно тысячу. Не двести, не триста, - потянувшись, и начав вытряхивать табак прямо на пол, стуча трубкой о стойку, незнакомец отвернулся, - вот же женщины - все мегеры повально. Вот охота ей торчать здесь теперь на стене и смотреть. Нет, я понимаю, вам некуда торопиться – но мне теперь сидеть с вами, пока всё это не закончится…

Он не слушал бормотание незнакомца; судорожно выискивая глазами, он увидел на краю стойки нож с изогнутым лезвием – кажется - таким ножом местный бармен очищал фрукты.

Стук трубки совпадал с ударами его сердца, заставляющими выгибаться рёбра.

- Нет, начальству виднее конечно…

Два шага, один. Поминутно ожидая очередной смерти Он бежал к портрету, казалось отодвигавшемуся от него.

- Но каково всё-таки мне! О нас… что мы для них? Мелкие сошки…

Изогнутое лезвие продрало холст, прямо поверх нарисованной кровоточащей раны на шее женщины.

- Молодец, - незнакомец шепнул ему прямо в ухо, невесть каким образом оказавшись прямо за спиной.

Её вопль разорвал тишину, он стоял, пошатываясь, сжимая в руке нож, отходя от упавшего тела, глядя, как красное растекается по стёртым доскам пола.

Кто-то завопил: «У него нож!» – люди, сидевшие за ближайшими столиками бросились прочь, опрокидывая мебель, звон разбитых бутылок

- Вызовите полицию!

Он замотал головой и вдруг услышал звук передёргиваемого затвора, перекрывшего всё вокруг.

- Эй, пссс, как там тебя?

Бармен целился в него из обреза. Из круга дула пялилась безжалостная темнота.

- Я… я не хотел…

Выстрел.

Что-то вошло в грудь, выбивая все краски и звуки из окружающего мира. Ещё один выстрел.

Он упал и падал вниз, гораздо ниже покрытого пылью пола. Темнота, было нахлынувшая, расцветилась огненными росчерками, криками в отдалении.

- Спасибо.

Падение прекратилось. Он пошатываясь встал. Бар, пыльный, пустой и потускневший, словно на выцветшей фотографии, остался на месте. Только тишины уже не было – где-то совсем рядом ревел огонь и завывал штормовой ветер.

В стенах появились щели, через которые в помещение начал врываться жар, несущий пепел. Бармен положил ружьё на стойку и кивнул довольно улыбавшемуся Незнакомцу, сидевшему на стуле.

- За мной должок, - проговорил Незнакомец оборачиваясь, - всё-таки старая добрая классика никогда не выйдет из моды.

Он стоял столбом, глядя, как лица у двоих начали плавиться, кожа потекла вниз воском, обнажая бурую плоть, покрытую шрамами.

- И что… теперь? – наконец выдавил он из себя.

- Теперь начинай кричать, - улыбнулся Тот, кто был барменом, оскалив заострённые металлические зубы, - начинай кричать и умолять нас о пощаде.

Стены унесло прочь налетевшим порывом ветра. Он упал на колени, глядя, как две фигуры идут к нему на фоне бурлящего неба, освещаемого безостановочными вспышками молний, а потом закричал, и его крики не могли заглушить хруст, скрежет и рёв пламени.

15. Кастинг

В каждой бездне есть своя бездна.

Двери лифта закрылись, мелодично прозвонил невидимый колокольчик, и по табло поползли цифры.

Движения кабины совершенно не ощущалось.

- Мне здесь положительно нравится, - неуверенно пробормотал Милёшин и уставился на своё отражение в зеркальной стене, выискивая складки или пылинки на костюме. Сердце продолжало испуганно стучать, а поиск несуществующих пылинок успокаивал, как и осознание того, что причёска идеальна, из бородки не торчит не единого волоска, а представительный вид серьёзного сорокалетнего мужчины представителен до идеального.

Стальные листы кабины отрезали Алексея от вестибюля, напоминавшего морозильную камеру стенами декорированными квадратами из матового металла и хромированной стойкой, больше уместной в больнице, чем в офисном центре, но его продолжало потрясывать от неожиданного холода (кто включает кондиционеры в сентябре?) и странного взгляда двух охранников, одинаковых, как отражения.

Две пары рыбьих глаз, не мигая, уставились на Милёшина, словно просвечивая всё его нутро, так, что у него все слова застряли в горле.

- Направо, лифт номер три. Двадцатый этаж.

- Что, простите?

- Направо, лифт номер три. Двадцатый этаж, - охранник, стоявший справа, бесстрастно повторил и показал направление.

Уже возле дверей лифта Милёшина пронзила мысль, что его никто ни о чём не спросил.

«Видимо, у них здесь всё строго по часам. Посетителей мало и о них сообщают заранее».

На табло выползла цифра 20. Снова колокольчик, и Алексей оказался в вестибюле-близнеце первого этажа, только за стойкой торчала высоченная худосочная девица бросившая быстрый взгляд на Милёшина из-под огненно-рыжей копны растрёпанных волос.

- Алексей Милёшин?

- Да, мне назначено собеседо…

- Да, да, - совершенно бестактно перебили его, почему-то нахмурившись, - сейчас подойдёт наш специалист и проводит вас.

«Однако и порядки у них тут» - подумал Алексей, с неодобрением уставившись на полупрозрачную блузку, совсем не скрывавшую высокую грудь.

- Нормальные порядки, - негромко проговорила девица, взяв телефонную трубку.

- Что вы сказали? – встрепенулся Милёшин.

- Нормальные порядки, - повторила развязная особа, - и блузка, кстати, из новой коллекции Джанни.

- Джанни? Он же умер – его застрелили, в новостях показывали.

- Умер. Но это смотря с какой стороны посмотреть, - рыжие волосы упали чадрой поверх ухмыляющегося личика.

За спиной Милёшина вежливо кашлянули

- Простите, что прерываю, - худощавый молодой человек, низкого роста протянул руку Алексею, оторопело застывшему.

Если внешний вид девушки ещё можно было объяснить веяниями современной моды, то юноша производил совсем странное впечатление. Асимметричное, словно после прикосновения пареза, лицо, такого болезненного вида, что кожа отсвечивала зелёным в холодном свете ламп, мятый серый костюм двойка, выглядевший так, словно в нём спали и неоднократно да ещё надетый прямо на голое тело, без рубашки.

«Не стоит так пялиться, может быть тоже последняя коллекция и писк моды».

Милёшин почувствовал, как краснеет, поэтому, пожимая узкую ладонь, уставился в пол. Обуви на молодом человеке тоже не было.

- Прошу за мной.

Идя по пустому коридору вдоль ряда одинаковых дверей, Алексей уже не хотел никакого собеседования. Сердце продолжало прыгать в груди, в висках стучало, а ноги предательски заныли и обернулись тяжелеными колодками, которые можно только волочь еле-еле по багровому ворсу ковра.

- Сюда, пожалуйста.

Специалист открыл дверь, слегка поклонившись.

Сердце Милёшина уже просто выгибало рёбра изнутри, он лихорадочно оглянулся – коридор тянулся в обе стороны, напоминая

«Пищевод. Вот как есть пищевод. Почему здесь так тихо?».

- Хорошая звукоизоляция и работа по расписанию, - неожиданно юноша толкнул Алексея сзади. Споткнувшись о порог и чуть не упав, Милёшин повернулся к нахалу, готовый разразиться гневной тирадой, но за его спиной уже никого не было.

- Проходите, Алексей Владимирович, садитесь. У нас мало времени.

В квадратном кабинете с голыми стенами не было ничего, кроме стола с компьютерным монитором и кресла перед ним. Специалист необъяснимым образом переместился и сидел на краешке стола, приветливо улыбаясь, указывая на кресло.

- Садитесь.

Страх с новой силой насел на Алексея, не давая вдохнуть - ему захотелось немедленно убежать отсюда, прочь из этого странного пустого офиса с не менее странными людьми, занимающимися наймом.

- Садитесь, - с нажимом повторил юноша, - поверьте, что работа, которую мы предлагаем, стоит минуты вашего внимания.

- Итак, вы соискатель на должность дворецкого в загородном владении, - продолжил Специалист, когда Алексей устроился в жёстком неудобном кресле, заставившем сидеть выпрямившись, - впечатляющее резюме, нас особенно восхищает знание немецкого языка. И все ваши рекомендации отменные.

Рука Алексея дёрнулась к внутреннему карману, застыв на полпути

- Я не высылал вам рекомендаций.

Молодой человек расхохотался, запрокинув голову и расстёгивая пиджак. На его груди Алексей заметил две татуировки - в виде Египетского Скарабея над сердцем и какой-то сложный иероглиф в ярёмной ямке.

- Вы не похожи на специалиста по найму домашнего персонала.

- Приходится заниматься посторонней работой, если босс того желает, - подмигнул Специалист, разворачивая монитор.

На экране Алексей увидел дом, напоминающий скорее английский замок кого-нибудь аристократа.

- Восемьдесят комнат. Двенадцать человек персонала. Сад, оранжерея. Проживание там же, в крыле для прислуги. Работа без выходных. Очень тяжёлая, скажу я вам.

Алексей вяло улыбнулся, сдерживая стук зубов.

- Тяжёлая работа обычно означает достойную оплату.

- Естественно, оплата будет достойнее любой другой, которую вам могут предложить в этом мире, - криво усмехнулся Специалист.

Изображение дома сменилось изображением гостиничного номера. У Алексея отпала челюсть, когда он увидел себя, входящего в дверь и ведущего за руку мальчика лет тринадцати.

- Антон Зайцев, двенадцать лет. Семья неполная. Пользуясь его нуждой в деньгах, вы неоднократно совершали с ним действия сексуального характера.

Алексей вскочил, сжав кулаки.

- Сидеть, - Специалист моментально оказался возле него, толкнув Милёшина в грудь. От толчка Алексей упал обратно в кресло, ударившись затылком о жёсткую спинку.

- Так… на чём мы остановились. Зайцева вы пользовали за деньги, но потом он попал в колонию, и вы принялись искать нового эфеба.

Крупный план кровати с двумя извивающимися голыми телами сменился сквером возле какого-то здания с колоннами.

- Михалков Сергей. Одиннадцать лет. Вы его на машине пообещали покатать? Правда?

Алексей снова попытался встать, но две руки твёрдые, что стальные поручни, легли на его локти, не давая двинуться.

- Мальчики нравятся? – Специалист приблизил лицо, словно собираясь поцеловать Милёшина, а потом с размаху ударил его лбом в нос. Схватившись за лицо, чувствуя, как потекла кровь, Милёшин взвыл, а потом получил удар в солнечное сплетение, опрокинувший его на пол.

- В принципе, нам ваши похождения были бы не интересны, извращенцев так много, что мы порой не знаем куда складировать, - донёсся до него голос Специалиста, - но вот ведь незадача.

Босая ступня пнула Алексея в бок, заставив перевернуться на спину, а потом его подхватили и вернули обратно в кресло.

- Вот незадача, - фигура специалиста смазалась из-за выступивших слёз, - двоих-то своих партнёров вы убили, Алексей Владимирович.

Алексей замер, прижимая руки к лицу, закусив ладонь, чтобы не заорать. Молодой человек взял со стола платок и начал осторожно вытирать лицо Алексея. Что в этот момент показывал проклятый монитор Алексей не видел, но догадывался, что это полузаброшенная дача его старинного университетского друга.

- Ага, - кивнул Специалист, - и поверьте, я вам могу прямо сейчас показать место, где вы их зарыли. Больше того, на эту неделю у вас запланирован ещё один exercice d'amour, который грозит перерасти в третий спрятанный на чужой даче труп.

- Кто вы? – прохрипел Алексей, отстраняясь.

Специалист ласково улыбнулся, а потом отвернулся к монитору.

Милёшин увидел оживлённую улицу и себя переходящего улицу. Визг тормозов, синий седан…

- Что это?

- Сегодня в восемнадцать ноль-шесть, отправьтесь вы на собеседование в Агентство «Прайм», как изначально планировали, вас бы сбила машина на перекрёстке Горького и Знамённой. И вы уже развлекали бы моих коллег в Нижнем Мире своими жалкими раскаяниями и просьбами о пощаде.

- Кто вы?

Специалист улыбнулся ещё шире.

- Вы странно туповаты для своих рекомендаций, Алексей Владимирович. Да ладно, спишем на шок и на мою неотразимость, поразившую вас в самое чрево. Ваша оплата будет заключаться в возможности отсрочки от знакомства с вашей посмертной участью. Вы будете продолжать топтать землю, дышать воздухом и наслаждаться жизнью без боли, - закатив глаза, Специалист потянулся, - почти без боли. Ну, что, по рукам?

Милёшин кивнул, не в силах вымолвить ничего пересохшим ртом, юноша отвернулся к столу и поднял телефонную трубку.

- Сорок третий этаж, восемь три, заявка на вакансию дворецкого, Кайльхау. Пришлите вирмов с типовым договором, соискатель не сведущ...

Милёшин вскочил и бросился к двери, яростно дёрнул ручку и вывалился в коридор

который больше не был пустым – двери хлопали, впуская и выпуская фигуры, поначалу показавшиеся Милёшину полупрозрачными.

- D`nirm arh?

Взглянув в лицо остановившемуся вопрошающему, Милёшин почувствовал мягкий удар в затылок и начал оседать на пол. В груди начала разливаться жгучая боль.

- Друг мой, так не пойдёт, - голос Специалиста разорвал мутную плёнку, окутавшую Алексея, - сначала договор, осталась всего-то формальность, а потом уже умирайте сколько хотите.

Милёшин почувствовал, как кто-то стаскивает с него пиджак, рвёт рукав рубашки, лёгкий укол на локтевом сгибе и что-то длинное и тонкое в своей правой руке.

- Держите ручку и вот тут, я подержу вас за запястье и за локоток - зашептал Специалист ему прямо в ухо, - будьте умницей, вы же не хотите прямо сейчас уйти вот с ним, вниз?

Алексей попытался замотать головой, что-то промычал и сделал несколько движений кистью, после чего отступившая было пелена схлопнулась вокруг него непроницаемым коконом обморока.

16. Иголка

В последние два года моя бессонница принимает ужасающие масштабы. Особенно плохо приходится летом – дом - панельная хрущёвка, в теплое время года становится просто обителью духоты.

Пот ест глаза, солёная тишина медленно гложет меня целиком.

В очередной раз переворачиваюсь с бока на бок, кошка, недовольно мявкнув, обиженно уходит на край кровати… Душно…

Оглядываюсь на часы – «02-15».

Мне всегда нравились рубиновые буквы в темноте, но сейчас эти красные линии вселяют в меня ужас.

Чувствую на работе предстоит очередной феерический день.

Встаю и, на ощупь найдя сигареты, отправляюсь на балкон.

Старый карагач, посаженный моим дедом в год полёта Гагарина, лениво шевелит листьями во сне.

Под окнами - частные дома – вылитая деревня в центре города – накрыты темнотой, только одинокий фонарь озаряет переулок.

Закуриваю, затягиваюсь и отодвигаюсь на край балкона. С кончика сигареты срывается вниз искра – провожаю её взглядом и замираю.

На узкой дорожке между домом и газоном, скрючившись, сидит некто. Глаза уже привыкли к темноте, но всё равно не могу разобрать кто – вижу только абрис, что-то светлое из одежды.

На втором этаже зажигается окно – Ольга встала к маленькому, наверное – внизу, в упавшем световом квадрате вижу длинные волосы, блузку.

Явно женщина… какого чёрта она там делает?

Напилася я пьяна и не дошла до дому?

Соседское окно гаснет и снова темно.

Слышу снизу тяжёлый вздох и шорох. Нетвердые шаги. Я невольно пячусь – что-то неправильное в этой полуночной фее, в том, как она шаркает-шагает.

Через пару минут вижу её в переулке – фонарь выхватывает высокую фигуру, идущую будто на ощупь, отчаянно шатающуюся.

Точно пьяная, думаю ей вслед, ещё и рюкзак такой здоровый за плечами.

Фонарь мигает, и свет тускнеет. Мне становится холодно до озноба, хотя воздух недвижим.

Между висков начинает биться бешенным пульсом белый шум.

Рюкзак висящий на спине женщины на моих глазах расплывается.

Одна лямка поднимается и оказывается ... лапой?!

Сигарета падает из моих рук, но я этого не замечаю, я смотрю, как сгусток темноты, прилепившийся к её спине, начинает разбухать, а потом, медленно, как в самом глубоком кошмаре, поворачивает в мою сторону ...голову?! с двумя точками ярко-оранжевого цвета.

«Привет» - ударяет прямо мне в виски тягучий голос, которого на самом деле нет.

Только одна мысль остаётся – оно меня видит.

Не выдерживаю и, чуть ли не с воплями, несусь прочь с балкона.

Захлопываю дверь и поворачиваю ручку.

Пячусь назад в темноту комнаты, ударяясь по ходу о журнальный столик, забытая с вечера чашка жалобно звенит, падая на бок.

Интересно, можно схватить ночью тепловой удар, да так, чтобы начались галлюцинации?

Или это от того, что давно пора спать, а я всё колобродничаю?

Дыхание постепенно приходит в норму, я вытираю испарину со лба и поворачиваюсь спиной к окнам.

На балконе раздаётся тихий шорох.

Я, видимо, сплю, вижу сон и не осознаю этого.

Шорох повторяется.

«Не оборачивайся», - шепчет рассудок, цепляясь за последние остатки решимости.

Через балконное стекло не проникает ни одного отблеска – ни свет фонарей, ни отблески редких светящихся окон соседних домов.

Только темнота таращится на меня оранжевыми бельмами.

В голове словно помехи от радио, а ноги примёрзли к полу.

Мягкий шлепок по стеклу.

«Открой».

- Запомни на всю жизнь, - Ба стоит передо мной, ещё пока смотря сверху, боги, как давно это было, - они не могут войти в дом не званными. Никогда.

Только если пустить их самому.

«Открой».

Тьма шарит по двери балкона, мягко бьётся в стекло.

Я вспоминаю, как хорошо бывает после одной-двух таблеток, как спокойно можно спать, просто проваливаясь вниз, через кровать.

«Впусти меня».

Спать без сновидений. Забыв о том, какого это стоять посреди комнаты, боясь даже двинуться с места, боясь дышать.

«Я всё равно тебя вижу».

Вздрагиваю.

- Иди на хер.

Темнота наваливается снаружи, силясь протиснуться. Голову сжимает раскалённым обручем.

- Иди. На. Хер!

«Впусти меня».

Сердце стучит так, что рёбра прогибаются.

- Нет, - только и могу выдавить из себя.

И думать о том, что не попадусь в следующий раз так легко и просто.

Нельзя смотреть, нужно заставить онемевшую шею повернуться в сторону, закрыть глаза.

Снова шорох, и резко отпускает.

Стираю пот со лба трясущимися руками.

«Может сходить к Васятке и купить пару сериков на такой случай», - угодливо шепчет в голове гнилой голосок Страха.

Ну, нет. Никогда больше, никогда.

Сжимаю руки, и подпрыгиваю на месте от неожиданности - мягкое утыкается в ногу, трётся и урчит. Моя кошка отсвечивает глазами с пола и, боюсь, думает, что её хозяин тронулся.

Бреду в постель. Видимо так и суждено мне закончить свою жизнь – мечтая о забвении, чтобы провалиться в чёрный провал забытья и не видеть, не слышать, не знать…

Утром на дорожке под балконом нахожу использованный инсулиновый шприц и раздавленную ампулу. Иголка шприца измазана бурым.

Брезгливо скидываю его в траву носком ботинка и ухожу прочь.

17. Возвращение

Нет глупее затеи, чем кончать жизнь самоубийством. Хотя нет, есть – это пытаться покончить с собой и не довести дело до конца...

1. Коридор

Нет никакой трубы и полёта к свету. Это я теперь точно знаю – есть бесконечный коридор, края которого скрыты в полумраке, и великое множество дверей. Ты идешь, и из-за каждой двери шепчет, рычит, поёт, стонет некто, бесконечный рой голосов сливается в монотонный гул. Из-под некоторых видны полоски света, из-под других тянется струйкой зловонный дым. Некоторые двери на твоем пути открываются и из них выходят фигуры, полупрозрачные как кварц или непроглядно-черные как оникс. На стенах, оклеенных старыми газетами нет указателей, но ты точно знаешь, в каком направлении тебе двигаться, с каждым шагом всё быстрее и быстрее, всё сливается в серый фон, фигуры исчезают, пока вдруг движение не прерывается.

Стены раздвигаются, и ты стоишь в целой толпе подобных тебе теней на огромной площади... или зале... а впереди сплошной стеной встаёт стена сумрака, как марево, сквозь которое проглядывает какое-то здание с высокой башней или шпилем. В голове остаётся только одно - «Вперёд». Шаг, другой, в толпе так уже не разгонишься, а тут ещё кто-то схватил тебя за рукав и тянет на себя. В глубине всплывает... раздражение?... ты поворачиваешься и видишь маленького ребёнка, лет пяти, который смотрит на тебя со смесью отвращения и жалости. Начинаешь вырываться, но маленькая ручка держит крепко, как тиски. А потом тащит куда-то в сторону и вверх. Площадь исчезает, снова коридор. Бороться бесполезно, но ты ещё извиваешься. Раздражение, страх... что это?... это чувства живого человека. Как нашкодившего котёнка тебя бросают куда-то. Дверной проём, по краям которого струится ужасный раздражающий свет.

- Ты абсолютно уверен?- бесполый голос над твоей головой словно принадлежит ожившей скале. Секунда - и он произносит,- хорошо, вычеркиваю. Дверь открывается, и свет обрушивается на тебя, как пламя раскаленной печки.

БОЛЬНО. пить...

2. Тамбур

- Пить.

Горло горит, будто посыпанное специями.

Тела нет.

Руки... привязаны что ли? Попытка открыть глаза – снова свет.

Такой яркий, что в поле зрения чернота.

Рядом со мной кто-то есть. Грубая рука хватает за голову и бесцеремонно поворачивает её на бок.

- Кажется, очухался.

Пальцы безжалостно впиваются мне в веки и раздвигают их.

Лучше бы убили сразу.

Я выгибаюсь, как рыба на берегу и пытаюсь отпихнуть эту чертову руку.

Мне БОЛЬНо от света.

А ведь я и впрямь привязан - руки только чуть-чуть могут двинуться. Ног совсем не чувствую. Кто-то наверху усмехается, второй голос прилетает откуда-то со стороны

- А зачем вы их привязываете?

- Свет, это всё суицидники и наркоманы с передозом, публика невменяемая, для их же пользы, нуждающаяся в обездвиживании.

Рука, оставив в покое мои глаза, бесцеремонно сжимает предплечье, потом начинает мять живот.

По телу как иголки, я весь, как отсиженная нога.

Дайте мне попить, скоты.

- Светлан, этому еще полкубика, потом систему поставь, он таблеток наглотался, обезвоживание.

Другая рука, мягкая. Укол, тошнота, я начинаю проваливаться вниз, через кровать.

3. Камера

Ребёнок. Он смотрит на меня так, как смотрят на таракана. Омерзение. А глаза у него, как у столетнего старика. Ничего не говоря, он поворачивается и уходит. Я остаюсь один в пустой комнате. Вокруг только стены. Из-за них слышен шелест множества ног – там Коридор. Оттуда меня уже выставили. Интересно, а зачем?

«Затем, что придётся задуматься о содеянном», - говорит кто-то в моей голове.

Чувства и ощущения накатываются на меня валом. Никакой бестелестности, я чувствую кожей даже незримые швы в каменном полу, на котором сижу, запах пыли и ещё еле заметный... пахнет корицей? Шорохи.

Шлепки.

За стенами комнаты кто-то скребётся.

Мягкий удар о пол. Повернувшись, я вижу кирпич на полу, а в отверстие, из которого его вытолкнули, на меня таращатся два оранжевых бельма.

Ужас? Неет.

В этом взгляде даже не было злобы. Он просто был мёртвым. Знаете, как кровь, которая не отстиралась, и осталось пятно на долгие годы. На секунду я удивился – смерть смотрит на жизнь.

«Жизнь?».

Кто-то за стеной завозился сильнее. Кто-то мёртвый и голодный. Шорох стал отчетливей, и я увидел, как второй кирпич, чуть ниже отверстия, заходил ходуном. Если бы можно было кричать, я бы закричал. Или умер.

«Ты уже один раз умер».

Второй кирпич вывалился из стены. Я почувствовал, как мои глаза практически вылезают из орбит. Ужас? Нет. Этому не было названия. Третий и четвертый разом. В отверстие пролезла рука, вся в трупных пятнах, с длиннющими ногтями.

«У мертвых растут ногти?».

«Ещё как, и зубы тоже».

Ужас на секунду ослаб и я, наконец, протолкнул через сжатое горло крик...

4. Палата

Василич смотрит на меня утомлёнными выцветшими глазами. Здесь он старожил. После ссоры с сыном , напившись в гараже кислоты из аккумулятора, лежит уже почти год. Из его сожжённого горла доносится только хриплый шёпот, чтобы разобрать слова нужно прислушиваться изо всех сил.

- Вот ты молодой, а всё ж решился на такое... куда мне, старому, деваться. Сын из дома выживает, внуки в лицо хамят, понабрались от матери.

- Да будет вам, Василич, у всех чёрные полосы бывают,- влезает Костик.

Он хороший, все сёстры от него в восторге. Никто не верит, что этот всегда улыбающийся битюк после того, как застукал свою девушку с другим, не стал бить ему лицо, а спокойно перерезал себе вены на руках. Классная компания. Да, есть ещё Аман, но этот всегда молчит, слова не вытянешь, да и не сильно хочется. Если и смотрит на тебя, то с таким презрением, будто сам он не лежит в палате несостоявшихся суицидников.

- Младший! В процедурную! – медсестра показывается в двери на секунду и бежит дальше. Младшим меня окрестил Залящев, который принимал меня в первую ночь, сказав, что я установил в его смены рекорд по возрасту.

Шутник.

- Василич, а там сегодня кто?,- робко спрашивает Костик.

- Света, - шелестит сожжённый голос.

Света – это хорошо. Она молодая, видимо только что после училища, уколы совершенно не умеет, все руки и филейная часть в синяках от её процедур, но она добрая. Я готов терпеть её неумелые уколы ради одного того, что она не читает мораль, как Нина, вся такая серьёзная, в очках. Или не грозит преисподней, как ЛенаСанна, высохшая старуха, которой давно пора на пенсию, а не с психами, как мы, общаться. Психами нас ласково зовёт Аделаида, психолог, призванная врачевать наши истерзанные души. Только всё её врачевание заключается в подсовывании нам бесчисленного множества тестов и в стрельбе глазами в сторону Залящева. Так что Света реально лучше. С ней не так страшно ждать ночи.

5. Пустоты

Бах! Отчего-то именно этот кирпич упав из стены разнёс по пыльной комнате оглушительный грохот. Запах корицы стал нестерпимым. Из-под него, как из-под грязного покрывала, выползала вонь гнилого погреба.

«Если ты сейчас ничего не сделаешь, оно доломает стену и займётся тобой вплотную».

То ли голос в голове растрепал мои мысли, как ветер, то ли паника заставила, но я встал. Пришло осознание, что ломиться в дверь бесполезно. А кроме двери и стены, через которую ломилось мёртвое, остаётся... Что мне остаётся? Разбежаться и всего маха удариться о кирпичную кладку стены...

...Человек поднял голову от стола, уставленного пустыми бутылками.

- Извините,- пробормотал я, поднимаясь с пола и отряхиваясь от пыли. Из пролома за моей спиной донёсся вопль полный разочарования. Грохот падающих кирпичей подстегнул меня, как удар хлыста. Следующая стена поддалась так же легко, как и первая, но пол в комнате оказался ниже, я споткнулся и упал на груду вязаных вещей. Молодая женщина с измученным лицом подняла голову от спиц, на которые была намотана пёстрая гроздь нитей и устало улыбнулась мне.

- Направо и снова вверх, тебя ждут.

Направо и вверх, через комнату заполненную зловонным дымом и лежащими вповалку телами, через кислотно-розовый будуар в котором под грузом мягких игрушек храпела необъятных размеров толстуха. Через кипенно-белый зал, прямо на полу которого сгорбленный человек ползал и собирал какие-то бумажки с печатями. Я спиной чувствовал, что ЭТО, из-за стены, не отстаёт. Плечи горели, разбитые в кровь.

«Самое время помолиться»,- шепнул ехидный голос в голове.

«Если бы я в вас верил».

Какой-то странно знакомый смешок - меня начало одолевать странное ощущение легкости, боль начала уходить. Казалось, меня что-то потянуло вперёд.

«Второе дыхание. Спасибо».

Треск очередной стены и я выпал в кромешную темноту.

6. Реанимация

- Мальчики, двое кто-нибудь помогите нам,- Нина посмотрела на меня в упор. Нехотя встаю и иду к выходу. От Василича какая помощь? Костик спит, хочу его разбудить, но вдруг встает Аман. Вот те раз - каменный гость ожил. Нина уже ждёт в коридоре, возле двери реанимации.

Неужели там помощь нужна?

Аман останавливается в нерешительности на пороге – вход загораживает плотная плёнка, и за ней ничего не видно.

- Вы там уснули чо ли?– ЛенаСанна тоже там. Отвожу пленку в сторону и вхожу. Столы. Как в морге, честное слово. Вместо перегородок – тот же полиэтилен.

- Сюда,- зовет Нина.

На столе молодой парень. Сразу понимаю, что он мёртвый. Кожа синяя, застывшее тело, будто в узел завязанное, а лицо... умирать буду - не смогу позабыть.

- Что с ним случилось? – тихо спрашиваю Нину.

- Что-что, передозник то проклятый,- каркает Санна,- бери за ноги и волоки на коляску, мы с Нинкой поднять не можем!

Беру труп за ноги и поднимаю глаза на Амана. В его взгляде впервые не презрение.

- Не смотри ему в лицо. Бабушка говорила, нельзя смотреть в лицо плохим покойникам.

Аман вздрагивает, словно проснувшись. Боль из его глаз никуда не исчезла, но смотрит на меня он уже осмысленно.

- Моя жена кололась. Умерла от передоза. У меня на глазах, скорая не успела. Или не торопилась.

Смотрю на него и понимаю, что его показное высокомерие – это просто защита от шока. Поворачиваю голову и понимаю, что на соседнем столе тоже труп – через занавесь просвечивает похожее тело, скрученное в узел.

«Они ведь тоже самоубийцы. И эти парни. И жена Амана... их заперли или отпустили в сумрак Коридора?».

7. За стенами

Я бреду по лесу. После коридоров и странных комнат открытое пространство казалось удивительным. Зелень настолько яркая, что глаза слезятся. Вокруг меня снова шорохи и голоса… будто сами деревья что-то нашёптывают, но стало спокойно. Понимаю, что за мной уже никто не гонится, но кто-то кроме меня тут есть – среди деревьев, справа и слева мелькают маленькие фигурки. Вроде бы детские, но двигаются они быстро и не приближаются, не могу разглядеть. Прямо на открывшейся поляне, под огромнейшей берёзой стоит тот, кто тянет меня. Словно за ниточку.

- Ты меня очень и очень разочаровал.

Бабушка.

- Ты даже не представляешь, что натворил.

Ба.

- Молчать! Как духу хватило такое устроить?!

Я и не пытаюсь спорить. Я стою, понурив голову. Только тихо бормочу под нос

- Ты же меня бросила.

Ба резко осекается.

- Я не бросала тебя. Ты же знаешь, я всегда с тобой, пока ты обо мне помнишь.

Деревья шепчут. Из-под земли просачивается туман. Тропинка петляет между замшелыми стволами.

- Баб, а где мы сейчас?

- Я не могу тебе ничего рассказывать. Тебя не должно здесь быть.

- Но я же тут?

- Это не моя заслуга. И не тебе это придётся оплачивать. Помни – Она тебя вытащила очень дорогой ценой. Тебе позволено было уйти. И своё наказание ты всё равно получишь. Иди вперёд.

Между стволов тропинка обрывается. Оборачиваюсь назад и вижу на месте бабушки маленькую девочку. Будто кто-то толкает меня в грудь и я лечу вниз, по склону.

Солнце

8. Выход

Солнце безжалостно слепит глаза.

- Прощай! – Аман протягивает мне руку. Я понимаю, что мы и правда больше не увидимся. Но мне от этого ни тепло ни холодно. Мне вообще никак с утра. Ночь прошла спокойно. Снов больше не было. Только под утро, уже на рассвете меня разбудил какой-то скрежет за стеной. Но стоило мне открыть глаза, всё сразу стихло.

Я, как сомнамбула, иду по отделению, машинально прощаясь со всеми, сёстры, даже ЛенаСанна, улыбаются, желают больше не возвращаться к ним.

Света выдаёт мне мою одежду.

- Быстрей, копуша, тебя заждались уже.

От её слов у меня спазм в горле. Молча киваю и ухожу, понурив голову. Василич и Костик курят на улице. Точнее курит Костик, а Василич вдыхает рядом…

А за забором, возле такси стоит та, на которую я не могу поднять глаза, из-за стыда сжирающего меня изнутри.

Я молча ныряю в машину, на заднее сиденье. Водитель трогает и украдкой я смотрю на неё сбоку. Её заплаканное лицо явно постарело за эту неделю. Седая прядь слева, ...и потом я ловлю взгляд в зеркальце

нет такого слова, чтобы описать волну накрывшего меня стыда

Она не скажет мне ни слова, ни тогда, ни потом, даже намёком не пытаясь поднять мою эскападу, но этот стыд пережил не только мою мать.

Кажется он переживёт и меня самого.